Он говорил так удивленно, без тени страха или гнева, словно поражался необъяснимому явлению, фокусу, разгадки которого не знал. У Александры сильно заколотилось сердце. Она молча достала из кармана визитку и протянула ее Маневичу.

– Оставьте, это вам, – ответил он, продолжая скурпулезно исследовать часы. – Тут какая-то мистика. Я думал, что смахнул их ночью, и они под кровать закатились. Ползать утром времени не было.

– Эта визитка была рядом с часами, – Александра достала из сумки бумажник. – А вот моя. Иван Алексеевич, вы можете показать мне ключ от моей мансарды?

– Не понимаю, вы что, хотите меня разыграть? – Маневич выдвинул ящик стола и пошарил в нем. – Вот, пожалуйста.

Он протянул ей массивный ключ от старого замка. Александра даже не прикоснулась к нему.

– Это не мой, – ответила она. – Я свой ключ отлично знаю. Бородка совсем другая.

Маневич еще раз порылся в ящике. Александра заметила, что он теряет самообладание.

– Что происходит, наконец? – осведомился он неожиданно визгливо.

– Я тоже пришла сюда узнать, что происходит, – ответила Александра. – Часы и визитную карточку я нашла на трупе человека, который лежит в моей мансарде. Бывшей моей мансарде, – поправилась она. – Его застрелили. Вчера вечером там кто-то был. На подоконниках осталось много свечных огарков. Дверь была не заперта.

Маневич смотрел на нее страшным, уже знакомым ей взглядом. Александра несколько раз подмечала этот взгляд.

– Описать его? – спросила она. – Высокий, крупный, хорошо одет, даже с претензией. Модная русая борода, круглое лицо…

– Я все равно не узнаю по описанию, – хрипло ответил Маневич. – Но вы должны знать – меня преследовали. Мне угрожали. С такой наглостью, ненавистью… А я даже не знал, кто это и за что меня так наказывать. Письма приходили и сюда, и на домашний адрес. Бумажные письма, по мейлу он никогда не писал. Мне пришлось арендовать абонентский ящик в местном почтовом отделении, чтобы вся эта мерзость не просочилась в дом и не попала в руки жене. Галина велела охране допрашивать каждого подозрительного курьера. Я хотел нанять частного детектива. Но этот человек знал обо мне столько… Такие вещи, о которых я сам забыл.

Помедлив, Маневич признался:

– Он мог быть опасен для меня. Я боялся его разозлить… Тем более, что это была какая-то бессмысленная травля. Он не требовал денег. Он просто меня ненавидел.

Коллекционер продолжал разглядывать часы с таким горестным изумлением, что Александре стало его жаль.

– Самое страшное, – произнес Маневич, – что он, значит, мог входить в мою квартиру. Я был дома один. Жена с детьми гостила у матери. Домработница приходит по утрам. Я решил принять душ и лечь отдохнуть. А он украл часы и визитку!

– А камеры видеонаблюдения у вас в квартире есть?

– У входа в подъезд, в подъезде. Не в спальне же!

– Но все равно, кто-то на записи должен быть!

– А как он мог подменить ключ? – воскликнула Александра. – Так, что вы не заметили?

– Ключ был у меня в кармане брюк… Я положил их на кровать, когда раздевался.

Художница глубоко вздохнула, словно пытаясь очнуться от тягостного кошмара.

– Он, в самом деле, очень многое знает о вас, – проговорила она.

– Это и страшно, – подхватил Маневич. – Я все время чувствую, что он рядом.

Последовала тяжелая пауза. Тишина в кабинете была абсолютной, давящей.

– Я немногим людям делал добро, – коллекционер смотрел на картину Писсарро, заменявшую ему окно. – Чаще наоборот. Может быть, это расплата. Ладно, довольно. Надо снимать картины.

Александра поднялась со стула:

– Вы не будете звонить в полицию?

– Меня там не было! – отрезал Маневич, также вставая. – И вас там не было, запомните! Не наше дело – звонить в полицию. Вы были там одна?

– Да! – твердо ответила Александра, кожей чувствуя, что это правильный ответ.

– Идите работать. И никому ни слова.

Маневич сгреб со стола часы, ключ и визитку, сунул их в карман. Отпер дверь. Тут же заглянула Ксения:

– Папа, мы продолжаем?

– Конечно, – сухо бросил отец и повернулся к Александре. – Я позвоню вам ближе к вечеру. Надо будет встретиться.

Он стоял спиной к двери, и дочь не видела его взгляда, загнанного и тревожного. По этому взгляду Александра сразу догадалась, где будет назначена встреча, и у нее вновь задрожали ноги.

– Пишите мне на вацап, и я сразу буду высылать вам все картины, какие вы попросите! – через плечо отца обратилась к ней Ксения. – Лучше один раз увидеть… Это дешевле, чем возить картины на показы, и безопаснее, чем приглашать кого-то сюда. Погодите, я вас провожу.

Александра простилась с секретаршей, которая уже сидела за своим ноутбуком и стремительно печатала. Галина помахала ей рукой, не отрывая взгляда от экрана.

Ксения проводила художницу до шлагбаума, перекрывавшего въезд во двор.

– Что это с отцом, не знаете? – спросила она, пытливо вглядываясь в лицо Александры.

Та пожала плечами:

– Ровно ничего. Я думаю, ему жаль расставаться с картинами.

– Да-а? – недоверчиво протянула Ксения. – А я второй день замечаю – что-то случилось. Вчера вечером мы все допоздна были у бабушки. Я, мама и сестры. А когда вернулись, отец даже не вышел нам навстречу. Лежал в постели, укрылся с головой, и делает вид, что спит. Но он не спал.

– Откуда вы знаете?

– Мама утром мне сказала. Когда отец спит, он никогда не лежит так тихо. Он ворочается, кричит, разговаривает с кем-то, называет имена… Все время говорит, как радио. А прошлой ночью он не издал ни звука. Утром встал с кругами под глазами.

Александра промолчала. Не дождавшись ответа, девушка махнула ей на прощанье и, не торопясь, пошла к подъезду. Шлагбаум поднялся. Александра вышла в переулок. На углу белыми парусами надувались тенты летнего кафе. Играла музыка, слышался смех, пахло грилем. Поднимался ветер, и жара заметно начинала спадать.

* * *

Маневич не преувеличивал, когда говорил, что его дочь хорошо фотографирует. По первой просьбе Александры она выслала ей несколько вполне профессиональных фотографий, которые можно было бы разместить в любом каталоге.

Федор Телятников потирал руки, рассматривая снимки в телефоне Александры, и бубнил себе под нос свою песенку. Он был первым, к кому она отправилась.

– Отлично, – время от времени восклицал Телятников. – Чудненько. Мне нравится. Не задаром, конечно, но на это у меня найдется покупатель. Я их даже выставлять в магазине не буду. Можешь переслать мне снимки? Клиенту покажу.

– Федя, ты условия владельца знаешь, – пожала плечами Александра. – Сперва задаток, потом пересылай что хочешь кому угодно.

– Жаль, что он согласен только на наличные, – Телятников открыл кассу и покопался в ней. – У меня такой суммы нет. Придется ехать в банк, а там обычно ждать приходится… Ты можешь вечером подъехать еще раз? Часиков в семь?

– За деньгами-то? – улыбнулась Александра. – Всегда смогу!

– Ну да, – кивнул Телятников. – Такие нынче времена, за денежкой побегать приходится. Повезло тебе с клиентом!

– Как сказать… – помрачнела художница. – Ну, увидимся! Мне еще в одно место надо.

Телятников предложил ее подвезти, и она охотно согласилась. Пока он запирал магазин, Александра ждала во дворе. Ветер становился все сильнее, небо постепенно затягивалось тучами. Томительно жаркий день собирался разразиться дождем. От порывов ветра звенели колокольчики над входом в магазин восточных специй и благовоний, который соседствовал с антикварным салоном. Палочки благовоний, поставленные на крыльце магазина в курильнице, на ветру дымили сильнее, окутывая Александру облаками сандала.

На крыльцо магазина вышла девушка в сари, откинула с груди на спину толстую русую косу, закурила. Тем временем появился Федор и запер дверь в салон. Девушка в сари кивнула ему как старому знакомому:

– Обед?

– Если бы, – ответил тот. – Дела.

Он усадил Александру в машину и, услышав от нее адрес, понимающе улыбнулся:

– К Макарову, да?

– К нему, – подтвердила Александра.

– А ему что предлагаешь, если не секрет?

– Во-первых, Федя, секрет, – покачала головой Александра. – Во-вторых, для твоего салона это слишком…

– Ты меня недооцениваешь! – без всякой обиды заметил старый приятель.

Высадив Александру в указанном месте, Телятников напомнил:

Пошел мужик в лес на охоту, никакого вещества не принес, только сказку с очень дурным концом. «Мешок без дна», фильм Рустама Хамдамова
– Смотри же, в семь! Если что-то в банке не сложится, очередь большая или деньги придется заказать, я тебе сразу позвоню. Только никому мои картины не предлагай! Я их все равно заберу.

– Федя… – укоризненно протянула художница.

Запчасти для счастья

– Да знаю, что ты не подведешь, но такой товар на земле не валяется. Переживаю! Макаровым привет. Как Сергей Леонтьевич?

Все вокруг повторяли: «Как можно было не заметить такое?..»

– Болеет, как всегда.

– Он всех нас переживет, вот увидишь! – заявил Федор, и стекло в окне машины поползло вверх.

Страшно думать об этом, но нельзя перестать — как можно было не заметить такое, когда мы гуляли, смеялись, дышали и иногда спали вместе?

* * *

Теперь моя электричка то летит, то крадется навстречу станции «Красный Коммунар». В новую жизнь. От старой остался твой конверт с кривой припиской: «Посмотри, кем я стал. Только не говори маме». Он пришел заказным письмом — забрала на почте вчера вечером, но так и не вскрыла. Сейчас я отрываю край — внутри листы с распечатанным текстом.

Дверь открыла домработница Макаровых Ирина. Александра была с ней знакома не первый год.

– Сергей Леонтьич, к вам! – возвысила голос Ирина, впуская Александру и запирая за ней дверь. И тут же зловеще осведомилась: – Слышали? Соседнюю квартиру обокрали!

Я должна была прочесть это и решить, как нам обоим жить дальше? Пойти в полицию? Вопреки всему поклясться тебе в любви и верности? Или сначала поклясться, а потом — в полицию?

– Уже слышала, – Александра взглянула на огромный чемодан, стоявший на пороге спальни Натэллы. – А что, Натэлла уже собирается?

Март, эти журналисты нарочно выбрали лучшее фото, ты там совсем как в жизни: волосы на глаза, приоткрытые губы, в расфокусе — городские огни. Я не знаю, кто сделал снимок, кто поймал тебя в объектив, кто был рядом с тобой и увидел тебя таким. Они хотели показать, что убийцы бывают симпатичными, интересными, умными, душой компании, что в убийц можно влюбиться... Тебя уже нет, но в тебя все равно влюбляются. Дуры.

Тебе, наверное, было плохо, а я ничего не заметила.

– Ночью самолет, у нее тетка серьезно больна, придется лететь раньше, – негромко информировала ее Ирина. – Я не знаю… Сергей Леонтьевич тоже нехорош был этой ночью. Я бы своего мужа в таком состоянии не оставила.

Слушай, я в колледж поступила. Экономика и бухгалтерский учет — почти как в Вышке[1]. Буду учиться здесь, зато не потеряю время: через год и десять месяцев — диплом. Мне нужно было уехать, дома стало… тяжело. Невозможно.

Ирина была большой поклонницей хозяина, которого считала умнейшим и добрейшим человеком. И весьма критически относилась к хозяйке, считая, что та планомерно сводит мужа в могилу, обкуривая его табачным дымом, нарушая режим питания и приема лекарств. С последним Александра не могла поспорить, но, в отличие от Ирины, она не видела в такой беспечности никаких корыстных мотивов. Натэлла была состоятельна, независима в финансовом плане, и, наконец, искренне любила мужа.

До сих пор ловлю себя на том, что боюсь людей. Нет ничего хуже их взглядов. Будто кто-то может меня узнать, и все начнется заново. Я боюсь подъездов, незнакомцев в лифтах, боюсь кассирш в супермаркетах, социальных сетей, сумасшедших старух, мамочек с колясками, блогеров, попрошаек, пассажиров метро… У меня паранойя. И вот этой стопки бумаг на коленях я боюсь тоже. Не могу заставить себя прочесть. Вдруг со мной действительно что-то не так? Вдруг я тебя… пойму?

В этот момент из спальни выглянула сама хозяйка.

– Сашенька! – обрадовалась она. – Как славно, что ты пришла! Сережа с утра только о тебе и твердит, ждет. Иди к нему, я тут закопалась… Ира, принеси к Сергею вина и кофе.

Садистка — самое невинное слово из тех, какими меня теперь называют.

– Сейчас, – кратко ответила та и скрылась в кухне.

Коллекционер по-прежнему лежал в постели, плотные коричневые шторы были задернуты, на столе горела лампа – казалось, прошла всего минута с тех пор, как Александра попрощалась с ним в этой спальне, и ничто не успело измениться.

Изменился сам обитатель комнаты. Тяжелые серые веки набухли так, что он едва смог приоткрыть глаза, чтобы поприветствовать гостью.

Я читала про жен маньяков, но стало только хуже. Джули Баумайстер находила на участке фрагменты костей и внушала себе, что это реквизит медицинской школы отца-анестезиолога. Дарси Брудос не слышала криков жертв, которых ее муж пытал в гараже за домом. Елена Попкова не верила, что ее муж совершил восемьдесят убийств, и бросила его только после приговора суда. Феодосия Чикатило не замечала крови на одежде супруга и его приставаний к собственному внуку. «Как же так, Андрей?» — спросила она после ареста.

– Сашенька, – просипел он и умолк, не в силах больше ничего произнести.

Как же так, Март?

Александра обеспокоенно склонилась над постелью:

Людмила Сливко считала своего мужа стеснительным и скромным, а он не ложился с ней в постель, потому что предпочитал мальчиков из турклуба «ЧЕРГИД». Он их пытал. Здание клуба потом подожгли местные жители.

– Сергей Леонтьевич, может быть, лучше в больницу на этот раз?

Машина, которую ты мне подарил, сгорела прямо на парковке у дома — какой-то журналист отыскал и ее, и мой адрес. В статье номер машины был скрыт, но потом та же самая фотография появлялась и в других — уже без купюр…

– Нет, – ответил он, закрыл глаза и снова умолк. Был слышен только сиплый писк в его гортани.

Жены маньяков меняли паспорта и прописки, забирали детей и бежали туда, где их никто не знал. У меня теперь тоже другая фамилия — мамина, и Майя Жданова, встретив Майю Зарецкую, не узнала бы в ней себя. Я покрасила волосы в черный и обрезала их так коротко, что голова кажется теперь совсем невесомой. И шее непривычно холодно — я научилась носить шарф и шапку, совсем как в детстве. Даже город сменила, но не могу сменить себя — сделать то единственное, что могло бы мне помочь.

Помедлив, Александра достала телефон. Она даже не пыталась понять, как человек в подобном состоянии может приобретать картины. Она просто знала, что такое происходит. Один ее клиент продолжал активно покупать после того, как врачи оставили ему несколько недель сроку. И каждый раз ее посещала мысль, что она зарабатывает на чужом безумии.

Он смотрит на меня. Мужчина напротив. Смотрит дольше, чем принято между попутчиками, и пристальнее, чем если бы я показалась ему интересной. Он точно меня узнал — и скажет... Сейчас он скажет мне…

– Вот, есть снимки, – она присела на стул у изголовья и поднесла телефон к лицу больного.

«Та самая тварь из новостей!»

Он снова открыл глаза, на этот раз шире. Александра медленно пролистала перед ним фотографии выбранных картин.

«Господи, — думаю я, хватая свои вещи и устремляясь к тамбуру, — неужели мне придется прочесть это, чтобы поверить, что ты избивал бездомных, отрабатывал на них приемы армейского боя и резал еще живых людей, как скот?»

– Это Маневич, – внезапно заявил Сергей Леонтьевич.

Я не поверила даже после того, как увидела фотографии тех, кого ты вот так.

Потрясенная, Александра опустила телефон.

Я ничем не лучше Феодосии Чикатило.

– Как вы узнали?!

Кстати, он ей ответил — за мутным стеклом тамбурной двери тянется бесконечный бетонный забор с колючей проволокой, дальше видны ангары, трубы и очертания жилых домов с редкими огоньками окон — он ответил ей — шесть утра, небо обметано тучами, собирается дождь, — «Фенечка, я тебя не послушался. Ты говорила — лечись, а я не послушался».

Здесь нет никаких красок, кроме черной и серой. Пахнет сыростью. И даже фонари какие-то простуженные.

– Этого Репина он выменял у Дудникова, у покойного. Я у Ильи Дмитриевича этот этюд и видел. И обманул его еще, а обратного хода не дал.

Я начинаю ненавидеть этот город с первого шага. Никто, кроме меня, на станции «Красный Коммунар» не выходит, и я в одиночестве стою с чемоданом и сумкой, вглядываясь в туман. На мгновение меня посещает трусливая мысль, что тетя Поля забыла о моем приезде, но нет — она появляется из дверей вокзала и спешит ко мне с протянутыми руками.

— Доехала нормально?

Сергей Леонтьевич был так взбудоражен, что ему даже дышать стало легче. Он приподнялся на подушках.

Я киваю размеренно, как китайский болванчик. «Нормально» между нами означает, что никто не запустил в меня гнилым фруктом. Тетя Поля берется за чемодан, я оставляю себе сумку, и мы идем к надземному переходу через пути, по которым обреченной связкой горелых сарделек тянется товарный состав. Наконец-то стягиваю маску и первый раз по-настоящему вдыхаю местный воздух.

– Так ты с ним связалась, Саша? Тогда тебя не с чем поздравлять. Этот родную мать задушит за копейку. Он тебе хоть какой-то аванс выплатил?

– Да… – Александра совсем растерялась.

Город поездов и вечных сумерек. Большинство местных жителей работает на местном же вагоностроительном заводе — сейчас они унылыми запятыми в черных куртках прячутся под навесом остановки. Перестук колес по рельсам не затихает, электричка тоскливо вскрикивает; люди делают вагоны, на которых никогда никуда не уедут, — чтобы заработать денег на продукты, которые они съедят ради сил на то, чтобы делать вагоны.

– Ну, вот считай, что больше ты от него ничего не получишь. И держалась бы ты подальше от этой светлой личности! Хотя, не мое дело давать советы взрослому человеку, но я к тебе как к родной всегда относился.

Мы спешим. Отражение моих ботинок мелькает на мокром асфальте. Тетя Поля опаздывает на смену, а я должна успеть позавтракать до начала занятий. Обгоняем редких пешеходов, минуем еще пустующие в это время павильончики рынка. За решеткой ограды мокнут ржавая железная горка, перекошенные качели и веранда, разрисованная облупленными Смешариками. Возле закрытого продуктового магазина, схватившись за голову, покачивается похмельный мужик с седыми волосами. Хмурая женщина тащит за руку сонного малыша в криво натянутой шапчонке.

Наконец мы сворачиваем во двор и идем по тропинке между кирпичными пятиэтажками и пустырем с торчащей в центре опорой ЛЭП. Монотонно гудят провода.

Александра молчала. Она знала, что коллекционеры обычно ненавидят друг друга и обвиняют коллег по цеху в жульничестве, не обладая никакими фактами. Но Макаров, заточенный в своей квартире уже многие годы, ни с кем не общался, и его профессиональная зависть ничем извне не подпитывалась. Он ни о ком не говорил плохо, уже потому, что просто ни о ком не говорил. Внешний мир для него давно исчез. Это было настоящее затворничество в самом центре Москвы.

— Вот наш дом, — говорит тетя Поля. — Электровозный проезд, 60, квартира 14. Адрес — запомни.

«Наш дом» на один заносчивый этаж выше остальных и чуть более новый — не послевоенный, а времен хрущевской оттепели. Тетя Поля вдавливает три кнопки кодового замка. В подъезде воняет — как в сотнях других таких же подъездов — грехом уныния.

Появилась Ирина, катившая сервировочный столик. Две чашки, кофейник, молоко и печенье. Вина, как велела Натэлла, домработница и не думала подавать. Впрочем, хозяину было не до вина.

— На второй, на второй поднимайся!

– Позови Наташу, – велел он.

С каждым шагом густо исписанные стены сообщают мне все больше тайн здешних обитателей в подробностях, которых я знать не хочу.

За дерматиновой дверью нас встречает дымчатая кошка. Она обмахивает хвостом дверной косяк и важно удаляется, а я пытаюсь поверить, что вот он, мой новый дом — темный, размером с кроличью нору, с запахом всего чужого.

Спустя минуту явилась Натэлла, в одном из своих ярких шелковых балахонов. Она обеспокоенно подошла к постели:

Пока я разуваюсь, тетя Поля стоит у двери со связкой ключей в руках. Мне кажется, она за что-то на меня сердита.

— Твоя комната по коридору налево.

– Что такое, сердечко мое?

Как раз туда только что прошмыгнула кошка. Я следила за ней взглядом.

— Вон, Манька дорогу показывает, — добавляет тетя чуть мягче и кивает на трюмо. Оттуда, прикрепленный к зеркалу липучкой, улыбается дурацкий игрушечный шут. — Я тебе проездной купила и заказала дубликат ключей. У меня сегодня сутки, на ужин разогрей пельмени и бутерброды сделай. Поняла?

– Представь, чье добро продает Саша! – покрасневшие от бессонных ночей, давно потерявшие цвет глаза мужа светились от возбуждения. – Это Маневича картины!

— Поняла, — говорю я захлопнувшейся двери.

– Ивана Алексеевича? – уточнила Натэлла. – А я не удивляюсь. Он же не дурак, делиться с женой своей картинной галереей. Сейчас все в деньги обратит, а деньги потеряет.

Здесь непривычно тихо, у нас дома никогда не бывало такой тишины: гул машин с Шипиловского проезда не затихал даже ночью. Сейчас я отчетливо слышу, как пролетает вдалеке очередной невидимый поезд. Стук каблуков по лестнице. Жужжание холодильника.

Последнее слово она произнесла с недоброй иронией. Александра горела, как в лихорадке. Был нарушен главный ее принцип – полной конфиденциальности. Такого оборота она не ожидала. Но то, что сказала Натэлла, заставило художницу забыть о своем провале.

Я осторожно иду туда, где скрылась пушистая Манька, и смотрю на нее, лежащую поверх покрывала, — только бы не видеть выцветших обоев со следами содранных плакатов, чужих учебников на полке, продавленного компьютерного кресла… Эта комната напоминает фотокарточку из «инстаграма» с кое-как накинутыми фильтрами — такая же выцветшая.

Впрочем, здесь есть все необходимое, пусть и не слишком новое. Рано или поздно я привыкну. Разве что под кровать лучше не заглядывать. Красно-синий спортивный мат возле шведской стенки тоже внушает опасения. Да и ковер — непохоже, чтобы тетушка фанатично под ним пылесосила. Куда еще я бы спрятала порнографические журналы, если бы была моим двоюродным братом Димкой? Хозяйничать в его комнате неловко, но особого выбора нет — на ближайший год она моя.

– Почему Маневич должен делиться с женой? – спросила она. – Разве он разводится?

Как же так, Март?

Твое имя звучит здесь столь же дико, как если б я пришла на постановку провинциального театра и вдруг увидела Авдеева и Ревенко обезумевшими часами, что о прошлом поют поневоле[2]. Никогда больше их не увижу.

– Они накануне развода, – бросила Натэлла. – Маша уже больше года настаивает, а он все хвостом вертит.

В кухне пахнет застарелым табаком и кофе. Под салфеткой — два сваренных яйца. Чайник еще горячий. Есть совсем не хочется, но вроде бы зачем-то нужно, поэтому я подставляю руки под тонкую струйку чуть теплой воды из-под крана, вытираю их вафельным полотенцем и сажусь на краешек стула.

И, обернувшись к Александре, кратко пояснила:

Кусочки скорлупы покалывают мне пальцы.

– Мы подруги.

Мы тогда ехали в метро, точно, в метро, у тебя были кошачьи уши — на ободке, конечно, но в твоих отросших волосах ободка видно не было, и поэтому казалось, что уши растут сами по себе, в придачу к твоим собственным, — а на носу почему-то пластырь, прямо на переносице, я тогда так и не спросила, что у тебя с лицом, потому что на нас смотрели абсолютно все. На твои уши, на мою юбку. Да, я держала руками юбку — ту, черную, из фатина, — чтобы ветер из открытых окон вагона не натянул ее мне на голову, а ты говорил, что ветер создают поезда. Они выталкивают воздух из тоннеля, как выталкивает лекарство поршень шприца. «Можно сделать первый вагон обтекаемым», — сказала я. «Тогда бы мы задохнулись, — ответил ты. — Искусственная вентиляция. Поезда гонят воздух, чтобы мы могли дышать».

Мы вышли, чтобы перейти на другую ветку, а там была эта девочка: она сидела на коленях, поддерживала одной рукой огромный живот, а другую лодочкой протягивала перед собой.

– А говорят, у него такой идеальный брак… – изумленно протянула Александра.

Март, помнишь, что ты сделал?

Остановился, начал рыться в рюкзаке. Я подумала, что ты ищешь мелочь, а ты достал новую сигаретную пачку, снял с нее пленку, выдернул из-под крышки фольгу и сунул этот мусор ей в ладонь. И я ничего не сказала, ничего не сделала. Я боялась оглянуться, только потом уже думала, что должна была как-то… Должна была. Как-то.

– Если я слышу про идеальный брак, я сразу понимаю, что там где-то что-то сдохло, – отрезала Натэлла. – Нет идеальных браков и нет идеальных людей. И не должно их быть. У него любовница, он за ней бегает, как собачонка. А она сама, между прочим, замужем. И разводиться не собирается. Так что тут даже не любовный треугольник, а целый квадрат.

Слушай…

Я запрокидываю голову быстрее, чем успевают вытечь слезы. Хватит говорить с ним. Немедленно перестань с ним говорить!

– Ну все, пошла писать губерния… – сипло выдохнул Сергей Леонтьевич. – Откуда все это известно, позволь узнать? Что у любовницы муж, что она разводиться не планирует? Что, твоя Маша с ней встречалась?

Из-под очистков скорлупы выглядывает полустертый Микки Маус. Димкина тарелка была, наверное. А теперь он в армии, и я занимаю его комнату, его кровать, его стол. Слушай…

Хватит.

– Если так можно назвать эпизод в собственной спальне, – Натэлла ядовито дернула уголком рта. – Маша приехала домой раньше, чем думала, а эти Ромео и Джульетта воркуют в супружеской постели. На простынях, которые она покупала. И представь, у этой твари хватило наглости спокойно одеться при Маше и сказать, чтобы та не волновалась. Она, мол, замужем и разводиться не собирается.

После электрички я чувствую себя невыносимо — нас разделяет апрель, но людей с таким именем очень мало, значит, это не считается — грязной, но на душ совсем не остается времени — спасибо, теперь мне не так обидно, что родители назвали меня как предмет одежды, — поэтому я мою и убираю посуду, нахожу в рюкзаке наушники, вешаю их на шею и снова — Мартин и Майя, Март и Майка, Мартик и Майечка, сладкая парочка — надеваю куртку. Тонкая серебристая ткань приятно хрустит под пальцами: «Красивая вещица для моей Майки». — «Но ведь сегодня не праздник!» — «Ну и что?»

Пожалуйста, перестань.

– Саша, ну ты видишь, я тебе не зря сказал, держись от него подальше! – просипел Макаров. – Если он втайне от жены все распродаст, она вполне может на него в суд подать. Тогда и тебе отвечать придется.

С наушниками я не расстаюсь. Музыка помогает тебя не слышать.

Пересчитав ступени, я выхожу во двор и в одиночку отматываю обратно наш с тетей Полей недавний маршрут: пятиэтажки, ЛЭП, продуктовый, Смешарики, остановка. Я выбираю «Иордан»[3], прибавляю громкость на максимум и слушаю голос Саши Соколовой, которой уже нет, — привет из города, в котором больше нет меня. Мне пока еще странно, что моя музыка может звучать где-то, кроме дома. Но вот я, вот она, а вокруг — не дом. Я будто гостила у кого-то в незнакомом районе и сейчас сяду в автобус до метро. Но метро здесь нет, и даже автобусы другие. Кажется, мы с ними ровесники.

У Александры все плыло перед глазами. Она снова видела свою мансарду, лежащего на полу мужчину в светлом костюме, и черный круг запекшейся крови вокруг его головы. Внезапно она схватилась за горло, ее мучили рвотные позывы.

Когда я захожу в пустой салон, начинается дождь. Я сажусь возле окна и протираю на запотевшем стекле кружок размером с ладонь. Автобус трогается, и тащится по лужам, и тащит меня в себе. На следующей остановке ко мне присоединяются мальчик с собакой и женщина в черном дождевике. Она садится напротив и стряхивает капли с зонта. Брызги летят мне на джинсы, но ни я, ни она не придаем этому значения.

– Ты что?! – испугалась Натэлла, обнимая ее за плечи. – Напугала я тебя? О боже, я не хотела! Да не бойся, никто на тебя в суд не подаст. Ну, разве что свидетелем вызовут.

— Дождь, — говорит она. — Слава богу. Хорошо-то как, дочка!

Хорошо-то как, мама.

– И аванс этому типу не возвращай, – внушительно просипел Макаров.

***

Александра с благодарностью выпила стакан воды, за которым сбегала Натэлла. Дышать стало легче, на лбу выступила испарина. Больше всего ей хотелось лечь в постель, накрыться простыней с головой и уснуть на сутки. Но впереди была встреча с Телятниковым. И с самим Маневичем. Где-то по городу бродил неприкаянный Игнат. А в ее комнате, под рабочим столом, стояла сумка, битком набитая краденым рыцарским прошлым…

Когда мне сказали, я не поверила. И сказали-то странно — между прочим, я даже не подумала о маме, моей тихой, застенчивой маме: «У вас дома что, есть нечего?» После гибели отца мы и правда стали жить хуже, однако у нас была своя, не съемная, квартира, мама нашла работу: она уходила утром и возвращалась вечером — замерзшая, но веселая, всегда веселая, — и я не беспокоилась — значит, все хорошо. Деньги вот-вот появятся. Еда у нас была, честно: макароны, картошка, сосиски. И овощи были тоже. Вот поэтому я и не поверила — может, перепутали? Мало ли похожих людей? Я давно уже не ходила в торговые центры и на фуд-корты. В «Парк Хаус Братеево» меня привел Юрик, сын наших соседей по лестничной клетке, — румяный ботан с безуспешно пробивающимися усишками. Почему-то ему было очень важно раскрыть мне глаза: то ли надеялся на свидание, где я буду плакать, а он — держать меня за руку и похлопывать по спине, то ли правда верил, что таким образом нам помогает.

– Да, мне снова повезло, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Как я понимаю, вам эти картины предлагать бессмысленно?

— Там она, видишь? Всегда в это время приходит.

Я видела и понимала про время — обед.

– Это ведь совместно нажитое имущество, – снова вмешалась Натэлла. – Брачного контракта у них нет. Если он продает без ведома Маши, то это незаконно.

Мама сидела за пустым столиком. Поникшая, маленькая, она, казалось, не замечала ничего вокруг и смотрела только на свои обветренные руки. Мне захотелось подойти, поцеловать ее в родную макушку, взять за плечи и увести, но я этого не сделала, как когда-то не помешала Марту поиздеваться над нищей девушкой. Вместо этого я попыталась уйти сама — дернулась, давая Юрику понять, что не увидела ничего особенного, — и тут стайка школьников, расправившись с картошкой и бургерами, сорвалась с места. Мама встала и бочком, не поднимая головы, пересела за освободившийся столик. Она разворошила кучу коробок, достала из одной огрызок булки, из второй — недоеденный наггетс и поспешно, жадно, голодно затолкала все это в рот. Я отвернулась, чтобы не видеть плохо скрытого блаженства на ее лице, чтобы вообще не видеть ее лица, ее красного платья с кружевными рукавами — надела все лучшее сразу — под дутой жилеткой, одновременно трогательной и нелепой.

– Я думаю, жена все знает… – задумчиво произнесла Александра. – Эти снимки в галерее делала старшая дочь Маневича, Ксения.

Наконец она встала. Огляделась затравленно, но взгляд ее был обращен в себя — нас она не увидела, хоть и посмотрела почти в упор. Мы спустились на траволаторе: она впереди, я — неумелым преследователем — сзади; на подземной парковке она свернула за угол, и я не посмела догонять — так и осталась смотреть в стену возле утыканной окурками урны, не понимая, что мы здесь делаем, — я и тем более она, жена героически погибшего спасателя МЧС, моя мама, которая всегда была дома и ждала нас — меня и папу — с песочным печеньем, как дела, тебе звездочку или сердечко? Я не буду, мам, уже убегаю, мы с Мартом договорились… А ужин? В кафе поедим, давай, пока!

Она вернулась так внезапно, что мне пришлось шмыгнуть обратно за двери торгового центра. По спине ее бил картонный плакат с надписью «Запчасти для счастья» — простое решение проблем всех несчастных людей. Мама сунула руку под жилетку и достала фляжку. Открутила крышку, сделала глоток, потом еще один. Спрятала фляжку обратно, поднялась по лестнице на улицу. Я вернулась в торговый центр. Усилием воли вспомнила, что пришла не одна, отыскала Юрика и потащила его наружу.

Натэлла покачала головой с таким видом, словно увещевала наивного ребенка:

Человек-бутерброд в алых балетках бродил под моросящим дождем напротив центрального входа. Редкие прохожие пробегали мимо, даже не глядя на протянутые листовки.

– Ксения – самое печальное во всей этой истории. Дело в том, что она приняла сторону отца. Вряд ли она будет что-то говорить матери. Она с ней вообще почти не разговаривает.

А я видела только их. Не людей, не парковку, не дурацкий текст и нарисованного человечка с гаечным ключом на маминой спине. Листовки. Помню, как бросилась наперерез выезжавшей со стоянки машине, подлетела к маме и выхватила у нее всю пачку. Юрик топтался неподалеку. Я сунула ему половину и увесисто толкнула в спину. Я металась по площади, не пропуская ни одних рук, с криками: «Листовки счастья! Возьмите счастье!» — испуганные люди просто боялись мне отказать, и, когда разноцветные бумажки без остатка перекочевали в карманы, сумки и урны, я наконец обернулась — мама стояла на том же месте, растерянная и обрадованная: «Это что, все? Правда все? Хорошо-то как, дочка!..»

И, взглянув на часы, ахнула:

Тогда я подумала: только бы Март ее здесь не увидел. Почему я так подумала? Она ведь не просила милостыню в метро.



– Ребята, я из-за вас опоздаю! Еще вещи не собраны. Так, я сейчас быстро звоню Маше и спрашиваю, знает ли она, что творит муж.

3 февраля 2020 года студент-программист Мартин Лютаев был найден с перерезанным горлом в своей съемной квартире на Ленинградском проспекте.

Друзья отзывались о Лютаеве как об открытом и дружелюбном парне. Он увлекался гейм-дизайном: говорил, что готовит «бомбу» — новаторский сценарий компьютерной игры, — однако никому его не показывал. В МГТУ имени Баумана он проучился меньше года. Преподаватели называли Лютаева талантливым, но на учебу не хватало времени: студент-первокурсник постоянно искал возможность заработать, чтобы не зависеть от родителей, которые и так оплачивали ему жилье. До переезда в съемную квартиру Лютаев проживал с матерью и отчимом-бизнесменом, владельцем гостиничного бизнеса. Родной отец, получивший израильское гражданство, не отказывался поддерживать сына финансово: в день совершеннолетия своей девушки Лютаев подарил ей купленный на средства отца «Фольксваген Поло». Студент оформил машину на себя, но ездила на ней его подруга.

Она вышла из комнаты, и шелковый балахон бился за ее спиной, как яркие крылья бабочки. Макаров снова закрыл глаза. Александра опустила телефон в сумку.

На странице Лютаева «ВКонтакте» (сейчас она заблокирована) общие фотографии: молодые люди влюблены и явно счастливы. Последний снимок был выложен за день до убийства. Подпись к нему звучит как жуткое пророчество: «Если когда-нибудь настанет день, когда мы не сможем быть вместе, — сохрани меня в своем сердце, я буду в нем навеки».

– Не отвечает! – прокричала из соседней комнаты Натэлла. – Я потом еще ей позвоню и свяжусь с тобой, Саша.

Эта история вызывала бы исключительно жалость, если б не обстоятельства, которые начали выясняться после. В той же съемной квартире, где произошло убийство Лютаева, хранились несколько кастетов, ножи, а также запрещенные книги националистического толка. Но по-настоящему шокировали следователей файлы, найденные в компьютере убитого. Помимо основного аккаунта во «ВКонтакте», он пользовался фейковым: с него активно участвовал в переписках ультраправых групп и открыто называл себя «одним из “санитаров”». На аватарке — изображение волка. Точно такая же татуировка была набита на правом предплечье Лютаева, символизируя, по-видимому, санитара леса. В папке «Тренировки» лежали видеозаписи, сделанные на мобильный телефон. На них видно, как Лютаев нападает на спящего бездомного с кулаками, а затем добивает его ножом.

Личность того, кто вел съемку, установлена: им оказался двадцатилетний житель города Дзержинского Родион Ремизов, курьер крупной сети по доставке продуктов на дом. С Лютаевым его объединяли те самые «тренировки»: оба посещали спортивный клуб в Дзержинском и занимались армейским боем под руководством Андрея «Руса» Русских. Лютаев начал «тренироваться» первым, Ремизов присоединился к нему позже, степень его участия в преступлениях только предстоит установить. В настоящее время Ремизов и Русских задержаны.

Александра поднялась со стула.

Но по-прежнему неясно одно: кто убил убийцу?



– Сергей Леонтьевич, простите меня, вышло очень глупо.

Я, конечно, опаздываю. Выхожу остановкой раньше, вижу, что ошиблась, но горизонт чист, дальше приходится идти пешком; уткнувшись носом в «Яндекс.Карты», плутаю дворами, смутно обоняю котлеты и компот из чьих-то форточек, пробегаю мимо «Магнита» — очень хочется ледяного «Индиан Тоника», но заходить за ним некогда. Долго ищу переход через железнодорожные пути. Грязные составы обдают меня жаром, а я не понимаю, зачем я здесь. На что мне вообще сдалась блочная трехэтажка с одинаково больничными квадратами окон — этот так называемый колледж на улице имени жены Ленина, — если завтра питерский театр «Мастерская» привозит в Москву «Письмовник»?.. Я уже видела его раньше и собиралась пойти снова, чтобы были Сашка и Вовка-морковка[4], чтобы самые простые вещи заставляли умирать, чтобы онеметь от настоящего, а главное — вспомнить себя прежнюю, нас прежних, себя и тебя, Март, какими мы были в полутемном зале — и не были уже никогда с тех пор, как из него вышли.

– Да не за что совершенно, – ответил он, не открывая глаз. – Ты же ничего не знала. Не забывай нас, приходи просто так, не обязательно по делу.

Никуда не иду. Стою посреди улицы, зажимая ладонями дыру в том месте, где совсем недавно были «тогда», «туда» и «с тобой», а еще просто «ты» — отдельно, и «не забудь пополнить \"Тройку\"», и «помню, а ты оденься нормально, сегодня МЧС прислало штормовое предупреждение», «я же теперь за рулем», «ты всегда так говоришь, а потом кашляешь», и завтра, послезавтра, после… Когда мы еще не догадывались, что никакого «после» — нет.

***

Натэлла сердечно ее расцеловала на прощанье и тоже просила не забывать их дом.

…зираю биомусор, недостойный называться человеками, всю эту городскую грязь; зловонные кучи дерьма, притворяющиеся людьми, — но мы видим их насквозь: они несут чуму, слабость и смерть.

Не спал всю ночь. Нюхал ладони — хоть и вымыл руки с мылом, все равно слабо пахли железом. Ощущение иной реальности. Я изменился. За окном все как раньше, в комнате тоже. Мир не заметил потери. Позавтракал, на пары решил забить. Придумал, какой подарок куплю Майке. Она обрадуется: любит новые вещи и все красивое.

– Сергей провел очень плохую ночь, – негромко призналась она уже у входной двери. – Мне бы совсем не надо уезжать, но тетя при смерти. Желает меня видеть. Хоть разорвись. Так что не бросай его, заглядывай.

«Март», — говорю я двери, прежде чем ее толкнуть, и повторяю: «Март, Март, Март» — до тех пор, пока не вижу стол, а на нем — фотографию с отрезанным черной ленточкой уголком.

Александра пообещала заходить.

— А… — сварливо доносится из-за спины.

* * *

— Я новенькая, — говорю я охраннице и надеваю тканевую маску с черепами, которая висит у меня на запястье. Охранница морщится под своей марлевой. — Опоздала. — Девушка с фото, подперев кулаком подбородок, глядит на меня и прощает. У нее старомодная прямая челка — очень красиво. — Что с ней случилось?

Выйдя в переулок, она не сразу отправилась к метро, хотя уже пора было ехать в салон к Телятникову. Рядом с домом Макаровых был крошечный садик с двумя скамейками. Одна была свободна, и Александра уселась на нее, пытаясь привести мысли в порядок. Прежде всего следовало решить, предлагать ли другим клиентам картины из собрания Маневича.

— С Катюшей? Под поезд попала, Царствие Небесное. Первый курс. Хорошая, жить бы еще да жить…

А была б нехороша — пусть помирает?

«Если Натэлла говорит правду, а в этом нельзя сомневаться, то история неприятная. Моя роль в ней – тоже. Но может быть, он собирается разделить деньги с женой?» Она решила подождать звонка Натэллы. Балакян, к счастью, не звонил. Скорее всего, он был поглощен упоительной процедурой лечения. «Зато Федя уже снял деньги, наверняка!»

— Простите, тридцать девятая аудитория — это?..

— Третий этаж и направо.

Она набрала номер Телятникова. Тот не отвечал. Взглянув на часы, Александра предположила, что ее старый приятель еще за рулем. К вечеру весь центр превратился в пробку: люди возвращались из отпусков, с дач, близился учебный год.

Под взглядом Кати, которой уже нет, вести привычный монолог с Мартом не получается. Я просто волоку свое неподъемное тело вверх по лестнице и чувствую себя Ведьмой Пустоши, явившейся в королевский дворец и дряхлеющей с каждым шагом под чарами придворной колдуньи Салиман[5]. Чем ближе к аудитории, тем более тихо становится внутри и шумно — снаружи. Одно от другого отделяет всего лишь моя тоненькая телесная оболочка. Где эта тварь? Когда она придет? Да где эта тварь? Сколько можно ждать? Спорим, она стоит за дверью? Ах-ха-хах! Спорим, она стоит за дверью и подслушивает? Зассала! Зассала! Тварь нас боится, тварь, кошелка, тупая сучка из ток-шоу нас боится! Что мы с ней сделаем, а? Что мы с ней сделаем прямо здесь и сейчас?..

В метро тоже начался час пик. Когда Александра вышла на «Тургеневской» и устало побрела в сторону салона, она двигалась уже по инерции, оглушенная этим днем.

Я открываю глаза оттого, что рукам становится нестерпимо горячо. Ставлю чашку на подоконник и изо всех сил дую на ладони.

— Пей, — велит охранница. — Крепкий, с сахаром. Вон, белая вся.

Машина Телятникова стояла во дворе, но в окнах магазина было темно. Александра потянула на себя дверь, вошла.

— Голова закружилась.

Я совсем не помню, как сюда попала.

– Федя! – крикнула она. – Это я!

— Вы ее знали? — Фотография с траурной лентой меня гипнотизирует.

— Катюшу-то? Староста ваша, вместе бы учились. В Москву поступать хотела… — вздыхает охранница и обмахивает грудь широким крестом. — Так ведь по сторонам смотреть надо и слушать, а не… — И кивает почему-то на меня. Ах да, наушники. — У нас тут часто. И молодые, и старые. Одни в телефонах, другие в маразме. Ну что, оклемалась? Может, домой?

Ей никто не ответил. Она прошла к кассе и нажала на клавишу настольной лампы, при свете которой Федор непрерывно читал.

— Нет, я… — Если сдамся, они победят. — На занятия. Спасибо за чай.

Терпеть, говорю я себе, терпеть и шагать. Ты мог бы мною гордиться. Смотри, я сейчас открою эту дверь и ничего они мне не сделают, потому что я их не боюсь. Я вообще никого не боюсь. Я не…

И сразу увидела хозяина салона, но не на барном стуле – стул был опрокинут. Федор лежал на полу за прилавком, спиной к ней, свернувшись улиткой, словно собирался уснуть. Круглая спина, обтянутая клетчатой рубашкой, выглядела беззащитной, как у ребенка.

— Прошу прощения, можно?

На меня смотрят буквально все, а спустя долю секунды — никто. И это лучшее ощущение из возможных. Я получаю приглашающий жест преподавателя — субтильного старичка в засаленном пиджаке — и вытираю спиной стену, протискиваясь к самой последней парте. Там уже сидит худощавый парнишка с ржаво-рыжими волосами, подстриженными под каре. Хорошенький, как персонаж аниме, — вернее, был бы таким, если бы вымыл голову и бросил привычку ковырять пальцы. В любом случае соседство опасений не внушает, и я приземляюсь на свободный стул. В воздухе разливается крепкий запах пропитанной потом одежды. Я открываю тетрадь на первой чистой странице и, поскольку монотонный бубнеж преподавателя звучит для меня белым шумом, начинаю записывать почти дословно. В искусстве создавать видимость усердия мне нет равных.

Александра отшатнулась. Под ногой хрустнуло. Она взглянула и увидела растоптанные золотые очки Телятникова. Рядом блеснуло еще что-то, похожее на очки, золотое.

Тетрадь моего соседа по парте постепенно покрывается логотипами неведомых групп. Буквы обрастают шипами, шипы — терновыми колючками, те захватывают все больше и больше пространства, пока не упираются в край листа. Букв уже не видно — сплошная какая-то «Спящая красавица».

Она склонилась. Золотой брелок в виде восьмерки. Знак бесконечности. И на нем ключ, который она знала очень хорошо. Ключ от старой мастерской.

— Ты вкусно пахнешь.

Я сразу теряю нить письменной мысли.

… Приближаясь издалека, в ее голове зазвучала знакомая песенка.

— Прости, что?

Я практикую с трех до четырех,И возвращаюсь на свой шесток…

— Преля, а ты не охерел? — прилетает откуда-то сбоку, и мой собеседник на глазах теряет в размерах. Есть во всем этом нечто неуловимо знакомое и гадкое настолько, что становится трудно дышать. Нет, разумеется, комментарии в моих соцсетях нельзя сравнить с этой мимолетной и, в общем-то, дружеской репликой. Слушай, пора перестать реагировать так остро. И говорить «слушай».

— Как тебя зовут?

Потом милосердно исчезли звуки, погас свет.

Стержень шариковой ручки под его пальцами, кажется, проминает тетрадь насквозь. На скулах расцветают алые пятна.

— Как тебя зовут… по-настоящему? — снова шепчу я на случай, если он не расслышал. — Меня — Майя.

Вместо ответа он закрывает тетрадь и придвигает ее ко мне. На обложке, там, где предполагается информация о классе и номере школы, написано: Апрелев Илья.

Глава 6

Нас разделяет апрель, но людей с таким именем очень мало, значит, это не считается. — Спасибо, теперь мне не так обидно, что родители назвали меня как предмет одежды.

… На медную подставку курильницы то и дело опадал легкий серый пепел. Дымилось сразу несколько палочек. Александра различала ладан, сандал и гвоздику. Остальных запахов она не знала да к тому же ее обоняние уже было оглушено какофонией ароматов, пропитавших крошечный магазин.

А что ты скажешь насчет фамилии, Март Первый Мудрый?..

Оглушенная совпадением — ты словно кинул мне на парту записку, как делал это в школе, — я пропускаю момент, когда все собирают вещи и покидают аудиторию. Ильи рядом нет, но кто-то сидит за моим столом, краем глаза я вижу его сцепленные в замок пальцы. И когда поднимаю голову, Майя Жданова вскакивает со стула, бросается к окну, дергает раму и без единого вскрика шагает вниз.

Едва придя в себя, убедившись, что Федор Телятников лежит за прилавком в той же позе, Александра выбралась во двор и стала звонить в полицию. Затем обратилась за помощью в соседний магазин восточных специй и благовоний. Светловолосая девушка в сари, видя, что Александра едва держится на ногах, пригласила ее дожидаться полиции у себя в магазине.

Полиция явилась через несколько минут. Потом приехали еще две машины. Александра то впадала в оцепенение, схожее с глубоким равнодушием, то начинала крупно дрожать всем телом, так что мужчина в форме, представившийся сотрудником следственно-оперативной группы, останавливался и давал ей время успокоиться, прежде чем снова задавал вопросы.

Овсянка с мясом

– Значит, это ваш знакомый, и он вас ждал?

Майя Жданова шагает вниз, а Майя Зарецкая встает из-за парты и говорит: «Привет!» Он из тех, кто в курсе. Красивый мальчик из хорошей семьи со стрижечкой «гитлерюгенд», «айфоном» предпоследней модели и Оксимироном в наушниках. Такие читают новости у Варламова и на «Мэше», находят профили убийц и их девушек в соцсетях и, возможно, украдкой лайкают самые старые — чтоб никто не увидел — посты. Он мог бы шеймить меня в комментариях за то, что я сосала психу перед тем, как тот брал нож и шел резать бездомных. И мог дрочить на сохраненные в своем телефоне мои фотки, представляя себя на его месте. Или наоборот: сидели бы за одной партой, вместе готовились к экзаменам, волновались друг за друга, сдавали на «отл.» и «хор.», а потом я — на йогу, он — в качалку. Хотя нет, где-то это уже было.

— Привет! Ты куришь? — говорит он дружелюбно и просто. Я тут же вспоминаю, где и с кем нахожусь, и киваю. — Составишь компанию?

– Да, мы давно знакомы. Я посредник, предложила ему несколько картин, и он поехал в банк за деньгами. Нужно было внести аванс. У него не было в кассе такой суммы. Мы договорились встретиться в семь часов.

Мы выходим в шумный коридор. Я все еще смущена неожиданным позитивным вниманием и забываю испуганно озираться по сторонам, но это и не нужно: никто не тычет в меня пальцем и не провожает полным презрения взглядом. Мой спутник машет кому-то рукой, отвечая на приветствие. На лестнице нас перехватывает девчонка с прижатой к груди толстой книжкой, я мельком смотрю на обложку и с тихим внутренним «ох» узнаю «Дом, в котором...» — еще одна записка из прошлого ныряет прямо ко мне в карман.

Ты хочешь сказать, что я все делаю правильно? Ты именно это пытаешься мне сказать, Март?