Анна Малышева

Клетка для сверчка

Глава 1

Телефон звонил долго, мучительно замирая и вновь воскресая где-то в складках одеяла. Александра, вырванная звонком из сна, ловила его вслепую, не открывая глаз. Наконец нашла, приложила к уху. Услышала незнакомый мужской голос.

— Да! — ответила она. Села и свободной рукой взъерошила коротко остриженные волосы, слежавшиеся за ночь. Сощурилась, ловя взглядом плывущие со сна предметы обстановки мансарды — умывальник в углу, допотопную, разрозненную мебель, маленькие тусклые окна, в которые неохотно просачивался утренний свет. — Да, слушаю!

— Это Александра Корзухина? — повторил мужчина. Его голос звучал с легким металлическим акцентом.

— Именно она, — подтвердила Александра, спуская босые ноги на обрывок старинного персидского ковра, служивший ей прикроватным ковриком. — С кем я говорю?

— Ох, простите! — засмеялся мужчина. — Забыл представиться. Эдгар Штромм. Вы слышали обо мне когда-нибудь?

Такие вопросы всегда ставили Александру в сложное положение. Сказать, что имя незнакомое? Можно обидеть некую знаменитость, известную в узких кругах. Если сказать обратное, легко попасть впросак в дальнейшем. Окончательно проснувшись, она встала и бросила взгляд на старый огромный фанерный чемодан, занимавший целый угол. Там хранилось наследство, доставшееся ей от покойной подруги Альбины, также торговавшей антиквариатом и живописью, — обширный и подробный архив коллекционеров и художников. «Эдгар Штромм там наверняка есть!» Пауза затягивалась.

— Не слышали! — сам себе ответил мужчина, как показалось Александре, даже с некоторым удовлетворением. — Да и не могли слышать, мы ходим разными дорожками, как говорится! Вы занимаетесь картинами, правильно мне сказали?

— Совершенно верно, — с облегчением ответила Александра, осознав, что собеседник не обиделся на ее неведение. — Но не только картинами. Я берусь за все. Времена нынче…

— Непростые, да, непростые времена, — опять довольно весело поддержал ее Эдгар Штромм. — Иначе, думаю, мы бы не встретились. Я занимаюсь только янтарем. Вы, как я думаю, нет, иначе я бы вас знал.

— Ах, вот что… — протянула Александра. — Действительно, это для меня terra inkognita[1].

— Ну а для меня это вся жизнь. — Теперь голос в телефоне звучал совершенно серьезно, без тени иронии. — Увлекся еще мальчишкой, и вот, дожил до седых волос… Ну, это лирика! Давайте ближе к делу. Я хочу вас ангажировать для одного предприятия. На днях состоится любопытный маленький аукцион. Янтарь, люцит и бакелит. Распродается уникальная коллекция.

— Я… — Александра растерялась. — Мне никогда не приходилось иметь дела с этими материалами…

— Знаю, знаю, — успокоил ее собеседник. — Но это как раз совершенно не важно. Вы будете представлять мои интересы в тех рамках, которые я вам обрисую, и только. Гонорар вас не разочарует. Что скажете?

Александра обвела взглядом мастерскую. Теперь, когда совсем рассвело и переулок под окном был полон звуков вскипающей утренней жизни, было особенно заметно убожество этой огромной чердачной комнаты с низким потолком, дощатыми щелястыми стенами, вздувшимся от сырости полом. Груды хлама по углам, подрамники, свернутые и порванные холсты, ящики с красками, кисти, невесть когда замоченные в большой банке с растворителем… Рабочий стол был удручающе пуст. На нем лежало лишь несколько книг и стояла кружка с недопитым кофе. У Александры уже месяц не было заказов на реставрацию, за это время ей удалось перепродать только небольшую коллекцию оловянных солдатиков, вполне заурядную. Она ничего не зарабатывала, а деньги были нужны, очень нужны. Особняк на Китай-городе, в мансарде которого она жила уже пятнадцать лет, шел под реконструкцию. То, чего так боялись населявшие его художники и скульпторы, произошло: всех выселили вместе со всем рабочим скарбом. Из мастерских уцелела только одна, та, где теперь оставалась Александра. Ее соседи разъехались, найдя себе новые помещения для работы. Александре съезжать было некуда и не на что.

— Давайте встретимся сегодня, — прервал молчание Эдгар Штромм. — Я чувствую, вы сомневаетесь. Не стоит! Я все объясню, и вы поймете, что вам совсем необязательно разбираться в янтаре и старых пластиках, чтобы сотрудничать со мной.

— Я не сомневаюсь! — поспешила заверить Александра. — Просто пытаюсь понять, что я обо всем этом знаю. И понимаю, что не знаю ничего!

Штромм рассмеялся в трубку. Его голос, когда он заговорил, звучал покровительственно:

— Я бы рад тоже ничего об этом не знать, поверьте! Давайте позавтракаем вместе? Я только с самолета и страшно голоден. Не рискую есть в самолетах, знаете ли…

— С удовольствием! — окончательно решилась Александра. — Куда мне подъехать? Где мы встречаемся?

— Никуда ехать не надо! — остановил ее Эдгар Штромм. — Я сижу в кафе, наискосок от вашего дома. Снаружи. Выйдите, посмотрите направо и увидите меня. Жду!

И не успела она опомниться, как разговор прервался. Александра еще несколько секунд смотрела на замолчавший телефон, как будто он мог дать ей недостающие сведения. «Этот Эдгар Штромм знает, где я живу, и не поленился подъехать к дому… Значит, я ему очень нужна». Далее теснились приятные мысли о гонораре, но им очень мешал вопрос, постоянно всплывающий, пока Александра умывалась, нетерпеливо подставляя ладони под тонкую струйку воды (воду на днях должны были отключить), одевалась и с волнением смотрелась перед выходом в зеркало. «Почему именно я?» — спрашивала она себя, запирая дверь мастерской и торопливо спускаясь по лестнице, будя каблуками гулкое эхо, какое живет только в пустых, брошенных домах. «Почему ему нужна именно я?»

* * *

Май только начался, и по утрам было еще свежо. Но в кафе наискось от дома Александры уже натянули тенты и поставили столики на улице. Штромма она увидела сразу — он был единственным посетителем. Перед ним стояла чашка кофе, к которой он не прикасался, пристально глядя на подходившую к нему женщину. Когда Александра приблизилась, Эдгар Штромм встал и слегка, как ей показалось — делано учтиво, поклонился.

— Рад видеть. — Он протянул руку, и Александра пожала ее. — И очень рад, что застал вас в Москве.

— Я тоже рада знакомству, — скованно ответила Александра и присела к столу. — Хорошо, если смогу помочь…

К ним вышел официант, Александра ткнула в меню, заказав кофе. Штромм продолжал пристально разглядывать ее, словно оценивая по частям, и это ее очень смущало.

— Кофе, и все? — спросил он. — Так дело не пойдет. Здесь несколько лет назад делали чудесные блинчики. У вас есть блинчики? — обратился Штромм к официанту. Получив положительный ответ, кивнул: — Мне и даме.

Когда официант удалился, Штромм продолжал, сверля Александру взглядом:

— А вот там, за углом, во времена моего детства была пирожковая. Я уж теперь и не знаю, были те пирожки за пять и десять копеек вкусными или нет, но воспоминания остались необыкновенные. Да… Время странная штука, правда? Прошлое всегда кажется нам или прекраснее, чем оно было, или ужаснее… Это еще Зигмунд Фрейд отмечал… И Марсель Пруст.

Александра вздохнула чуть глубже, откинулась на спинку плетеного стула, расправила плечи. Она переставала стесняться собеседника и теперь могла его разглядеть как следует.

Эдгар Штромм выглядел лет на пятьдесят с небольшим. Почему-то, говоря по телефону, Александра представляла его старше. Квадратное загорелое лицо, зачесанные назад седые, яркие до белизны волосы, маленькие голубые глаза, посаженные близко к переносице и словно слегка на разной высоте… Сухой тонкогубый рот, широкие плечи. Несмотря на прохладу и сырость (всю ночь шел дождь), Штромм снял вельветовый пиджак и бросил его на спинку свободного стула, оставшись в рубашке с короткими рукавами. В нем не было ничего неприятного или тревожащего, и все же Александра не могла избавиться от смутной тревоги. Слишком внезапно этот человек ворвался в ее жизнь.

— Вы москвич? — спросила она, стараясь отвлечься от неприятного ощущения. — Вы жили в этом районе?

— Да, коренной москвич, жил неподалеку, на Пречистенке. — Штромм почему-то хохотнул. — Но это было очень давно. Теперь я гражданин Евросоюза. Живу то в Польше, то в Германии. Собственно, везде живу.

И снова Александру задел его металлический, неискренний смех. «Он что-то скрывает! — думала женщина, следя за тем, как вернувшийся из кафе официант ловко сервирует перед ними завтрак, деликатно, чуть слышно постукивая посудой. — И кажется… нервничает больше, чем я!»

— Да что же мы смотрим на это великолепие, давайте есть! — воскликнул Штромм и взял вилку и нож. — Где я только ни бывал, где ни ел, а все-таки в Москве мне кажется вкуснее всего. Знаете, где родился, там и сгодился.

После этих слов он замолчал и казался целиком поглощенным едой. Александра ела медленно, без особой охоты, хотя была голодна. Дома еды не было, старенький холодильник давно сломался, она питалась всухомятку и от случая к случаю, на ходу. Перспектива вскоре потерять мастерскую, которая была для нее и домом, ввергла художницу в апатию. Она ощущала себя улиткой, лишенной раковины.

— Да! — внезапно громко воскликнул Штромм, и Александра вздрогнула, уронив вилку. — Что касается нашего дела. Я ведь вам ничего не сказал. Дело щекотливое, признаюсь. Пожалуй, даже дело чести.

Александра молча смотрела на него, ожидая продолжения. Штромм размазал вилкой джем по краю тарелки и резко отодвинул ее, словно решившись на что-то.

— Итак, на днях состоится маленький аукцион, — продолжал он. — Янтарь, копалы, люцит, бакелит. Распродается коллекция моего покойного друга. Продает его дочь. У нее сейчас стесненные обстоятельства. Да, собственно… — Штромм сделал паузу. — У Ольги всегда такие обстоятельства. Она не умеет обращаться с деньгами. Это взрослый ребенок.

— Что же требуется от меня? — осведомилась Александра.

— В данный момент — терпение, — шутливым тоном заметил мужчина. — Я пытаюсь донести до вас суть проблемы.

Александра, почувствовав неловкость, замолчала. Перед ней сидел клиент, на данный момент — единственный на горизонте. Экономический кризис не пощадил среду коллекционеров. Продавалась или самая ходовая дешевка, на которой нельзя было заработать, или редкости, которые в самом деле были уникальны, цена на них никогда не падала. Средний слой товара почти не двигался, а именно он кормил перекупщиков вроде Александры. Желающие отреставрировать картину тоже встречались не часто. Эдгар Штромм, кем бы он ни был, казался настоящим подарком судьбы.

— Вам доводилось иметь дело с коллекционерами янтаря и старых пластиков? — спросил Штромм, убедившись, что его внимательно слушают. — Вы говорили, что не знакомы с этой средой.

Александра отрицательно покачала головой.

— Это совершенно особенные люди, — Штромм улыбался, но его маленькие голубые глаза были холодны. — Они живут в замкнутом мире. В своей Янтарной комнате, если можно так выразиться. И выхода из нее нет. Кого однажды зачаровал янтарь, тот навсегда останется его рабом. Таким был и мой друг, чья коллекция выставлена на продажу. Наверняка вы не слышали его имени. Игорь Исхаков был настоящим фанатом янтаря.

Александра вновь покачала головой. Это имя она слышала впервые.

— Он собирал не только янтарь, он собирал также копал — это недозревший, молодой янтарь, а также старинные пластики, давно снятые с производства. Люцит, бакелит… У него в коллекции был уникальный резной целлулоид, он приобрел его в Париже, целый сундук разом. Продавала полусумасшедшая старушка, бывшая модель Коко Шанель. Да, конечно, во всех случаях, кроме янтаря, я говорю об изделиях, а не о кусках материала. Янтарь в его коллекции был и кусковой, необработанный. Но…

Штромм сделал паузу, словно готовясь к решительному шагу.

— Речь в нашем случае пойдет не о янтаре. Что вы знаете о таком материале, как бакелит?

Александра пожала плечами:

— Ничего, абсолютно. Это синтетика?

Штромм, усмехнувшись, потянулся к своему пиджаку, висевшему на спинке соседнего стула, порылся в карманах и бросил на стол перед Александрой два маленьких полупрозрачных кубика темно-медового цвета. На каждой грани кубиков виднелись белые точки, нанесенные краской, — от одной точки до шести.

— Игральные кости? — подняла брови Александра.

— Совершенно верно, это я вам показываю для примера. Игральные кости для настольных игр производства ГДР делались из бакелита. В наши дни бакелитовые аксессуары — чистый винтаж, все захватили банальные пластики. Такие кубики сейчас стоят на рынке около трехсот евро за штуку. В Германии на них настоящий бум уже несколько лет.

— Я понятия об этом не имела… — протянула женщина. — А кубики эти помню очень хорошо, если их намочить водой, они становятся очень красивыми, похожими на янтарь…

— Да-да, — рассмеялся Штромм. — А вообще, бакелит — это попросту термореактивная фенолформальдегидная смола. Звучит очень скучно, правда? Янтарь куда романтичнее, сколько с ним связано красивых легенд, сказок, суеверий…

Художница выжидательно помешивала ложечкой пену в остывшем кофе.

— Но представьте, этот скучный материал подделывают! — воскликнул Штромм, словно изумляясь собственным словам. — Существует такая штука, как фейкелит, поддельный бакелит. И на него тоже находятся охотники. Бусины из фейкелита, например, проходят все тесты на бакелит, но издают иной звук при соударении друг о друга. Но чтобы определить подделку, нужно быть специалистом.

— Каковым я не являюсь, — не выдержала Александра. Она терялась все больше. — Чем же я могу быть полезна?

— О, вы можете быть полезны и мне, и дочери Исхакова, — спокойно заверил ее собеседник. — Я же говорю, для меня это дело чести — помочь дочери покойного друга. Сама Ольга не в состоянии постоять за себя. Она не понимает, не видит, когда ее обирают. А на этот аукцион сбегутся самые зубастые хищники. Видите ли… Когда речь идет не о золоте, серебре, не о живописцах с громкими именами, когда критерий оценки размыт, очень легко сбить с толку человека, который в себе не уверен. И сбить цену вещам, которые он продает. На Ольгу легко нажать. Она сразу сдается. После смерти отца я пятнадцать лет опекал ее, помогал и советом, и деньгами… Но заменить ей отца не мог, сами понимаете, тем более что вскоре после гибели Игоря уехал из Москвы за границу. А мать существовала в ее жизни только номинально. У нее была другая семья. Практически с двенадцати лет Ольга росла одна, сама по себе, с няньками и гувернантками. Теперь ей двадцать семь…

Штромм глубоко вздохнул, сгреб со стола бакелитовые кубики, вновь бросил их, оценил результат, слегка сдвинув брови. Александра так же машинально произвела подсчет. «Шесть и два — восемь. А он интересный тип, этот Штромм с его кубиками!» Как правило, ее примиряли с малоприятными людьми странности, подмеченные в них.

— А все равно как двенадцать! — заключил Штромм. — Так вот, я хочу познакомить вас, ваша задача — поддержать ее на аукционе, не дать ее ограбить. Там обязательно будут сбивать цены. Не поднимать, а сбивать под всякими смехотворными предлогами. Ваша функция — руководить Ольгой. Вы должны быть ее представителем и немедленно снимать с торгов вещи, на которые будут снижать цены. Мы продадим их в другом месте, за настоящие деньги. Собственно, я с самого начала был против аукциона, но мне не удалось ее переубедить. Она вбила себе в голову, что сможет выручить хорошую сумму.

— Но почему вы думаете, что она будет слушаться меня? — воскликнула Александра. Такое предложение она получала впервые. Ей предлагали деньги за то, чтобы она снимала лоты с аукциона, а не приобретала их!

— Потому что я ей скажу, — просто ответил Штромм. — И она с радостью согласится, Ольга любит, чтобы ею руководили. Она боится принимать решения сама.

— Но почему вы сами не можете все это сделать?

— Меня не будет в Москве. Я уезжаю сегодня поздно вечером, срочные дела, их нельзя отменить. Аукцион послезавтра.

Александра поднесла к губам чашку с кофе и выпила его маленькими глотками, прикрыв глаза, обдумывая предложение. Штромм молча ждал. Внезапно налетевший сильный порыв ветра сморщил лужи на тротуаре, исказив отражение едва одетых зеленью ветвей старой липы рядом с кафе. Женщина поежилась, ставя на блюдце пустую чашку.

— Нам нужно многое успеть до вылета, — Штромм говорил так, будто она уже согласилась. — Съездить к Ольге, она живет за городом, в том самом доме, где пятнадцать лет назад трагически погиб ее отец. Согласитесь, душевного равновесия это ей не добавляет, но переехать пока нельзя — некуда. Дом заложен. Она вся в долгах. Все, что у нее есть на продажу, — это коллекция отца.

— А… Что случилось с ее отцом? — рискнула спросить Александра.

Вместо ответа Штромм сгреб игральные кубики, крепко сжал их в кулаке и осторожно выкатил на столешницу.

— Надо же, шесть и шесть — двенадцать, — пробормотал он. — Редко выпадает. Значит, мне повезет.

И, повысив голос, глядя прямо в глаза Александре, продолжал:

— С ним случилось то, что иногда случается с коллекционерами. Его убили из-за коллекции. И даже не из-за великолепной янтарной секции. Он погиб из-за пластика… Правда, очень редкого пластика, самого редкого на свете. Вы слышали когда-нибудь об оттоманском фатуране? Нет? Неудивительно. О нем мало кто имеет представление, а уж в руках держали и вовсе единицы, избранные счастливчики…

Резко стемнело, начал накрапывать дождь. Они сидели под тентом, но порывы ветра доносили до их столика мелкие, порошкообразные брызги. Внезапно Штромм встал, сгреб со стола кубики, достал из кармана пиджака бумажник и положил несколько купюр под блюдце:

— Сейчас у меня еще одна встреча, затем я за вами вернусь и поедем за город. Да, я же не назвал сумму гонорара!

Взяв бумажную салфетку из вазочки, он склонился и написал на ней цифры. Протянул Александре:

— Я ангажирую вас всего на один вечер! Надеюсь, сумма вас устроит, в противном случае я готов ее обсудить! Все, перезвоню!

Взяв пиджак со спинки стула, Эдгар Штромм вышел из-под навеса и двинулся в сторону Солянки, не обращая внимания на то, что дождь заметно усилился. Зонта у него не было. Штромм на ходу надел пиджак и показался еще шире в плечах. Александра смотрела ему вслед. Он шел спокойно, размеренной походкой человека, который точно знает, куда он направляется и что ему нужно. Затем Александра перевела взгляд на салфетку с цифрами…

За однодневное участие в аукционе ей предлагалась сумма, которая позволяла снять новую мастерскую на три месяца. Александра уже присмотрела вариант — перспектива переезда была слишком ясна. Помещение, где прежде тоже располагалась мастерская от Союза художников, нашлось совсем близко, через два переулка, на втором этаже старого деревянного оштукатуренного особняка конца девятнадцатого века. Там была даже ванна, что особенно пленило Александру. Художница могла бы внести плату за первый месяц, но хозяйка, сама вдова художника, хорошо знавшая эту публику, у которой сегодня в кармане густо, а завтра пусто, требовала предоплату за три. «Тем более, моя дорогая, вы сами сказали, что живете одна! — без смущения добавила осторожная хозяйка. — Ни мужа, ни друга, если что, материально поддержать вас некому. Нет, не обижайтесь, но предоплата за три месяца!»

Стас, бывший сосед Александры, скульптор, живший этажом ниже, недавно переехал вместе со своей прислугой и моделью Марьей Семеновной в Пушкино. Там у Марьи Семеновны оказались родственники, которые задешево сдали скульптору большой запущенный деревянный дом. Это вполне устроило беспечного «фавна», как он сам себя называл. Переезжая, он зашел к Александре и предложил небольшую сумму. Не взаймы, конечно, такого рыцарь и старый друг никогда бы себе не позволил, а без отдачи.

— Возьми, возьми, друг Александра, — говорил он смущенной художнице, сам заметно смущаясь. — Сколько раз ты меня выручала, когда Марья на опохмелку не давала… Я же не помню, возвращал или нет. Так что бери!

На лестнице стоял шум — волокли ящики, коробки, узлы с вещами, освобождая мастерскую скульптора. Слышался громкий голос Марьи Семеновны — старуха командовала грузчиками. Александра взяла тогда деньги. Она в самом деле часто совала беспутному соседу в минуту нужды мелкие купюры, возвращать которые тот благополучно забывал, когда его дела поправлялись. Но этой суммы не хватило бы, чтобы решить вопрос с арендой, кроме того, деньги тут же разошлись на другие нужды.

…И вот теперь вопрос с переездом был решен. Александра смотрела на салфетку с цифрами, и маленький клочок бумаги перевешивал все ее сомнения по поводу предстоящей авантюры. «Да, я ничего не знаю ни о янтаре, ни о старинных пластиках, как выражается этот Эдгар Штромм, — говорила она себе. — Но ведь я не должна ни реставрировать, ни давать экспертное заключение. Просто снимать с аукциона лоты, на которые сбивается цена. С согласия владелицы коллекции. Чисто механическая, пустячная задача. И это поможет мне переехать со всем своим барахлом, хотя бы на первые три месяца, в человеческие условия!»

— Еще кофе! — обратилась она к подошедшему официанту.

— Не желаете перейти в помещение? — спросил тот, начиная убирать со стола.

Дождь припустил вовсю. Александра покачала головой:

— Я посижу здесь.

Нора Робертс

Холодный ветер приятно освежал ее горевшие от волнения щеки. В ожидании кофе художница сидела, откинувшись на спинку стула, глядя на противоположную сторону переулка, на свой дом, на окна своей мансарды — маленькие, подслеповатые, темные. Паника, в которой она жила последние недели, постепенно утихала. Вопрос с переездом был решен. «Нужно сейчас же зайти к хозяйке, сказать, что я перееду на днях и заплачу за три месяца, как она хотела!» — размышляла Александра. Официант принес ей чашку капучино с пышной сливочной пеной, щелкнул зажигалкой, зажег свечу в стеклянном стакане на столике.

— Темно, как вечером, — улыбнулась ему Александра.

Слепая страсть

Она старалась растянуть спокойные минуты, каких в ее жизни было мало в последнее время. Пила кофе не торопясь, следя за тем, как пляшет язычок пламени в стеклянном плену, бегут ручьи вдоль тротуаров и зыбко отражаются в мокром асфальте красные габаритные огни машин, медленно проезжающих по переулку. Брызги дождя попадали прямо в ее кофе, буравя дырки в оседающей пене.

Эми Берковер с любовью и благодарностью
«Все это удивительно, и все это очень хорошо… Но почему я?» Она упорно прогоняла мысль, темную и беспокойную, как это мглистое утро, похожее на ранний вечер. «Почему ему понадобилась именно я?»

* * *

Пролог

— Чем могу быть вам полезна? — спросила молодая женщина, называвшая себя Дезире.

…Лесная дорога, по которой ехало такси, внезапно вильнула вправо и закончилась у решетчатых раздвижных ворот. Над воротами горел фонарь, освещая въездную площадку и начало асфальтированной дороги, уходящей в глубь коттеджного поселка. Вдали, за черной грядой елового леса, догорал ветреный яркий закат, медленно оседающий на краю золотистого неба, как слой малинового варенья в стакане чая. Александра, сидевшая на заднем сиденье, напрасно искала взглядом охранника. Сторожка у ворот пустовала, шлагбаум за оградой опущен.

Голос ее, нежный и завораживающий, напоминал трепетание лепестков розы на ветру. Она хорошо справлялась со своей работой — мягко говоря, своеобразной. Может быть, даже слишком хорошо. Поэтому клиенты, однажды услышав Дезире, предпочитали именно ее голос — еще и еще. Сейчас она говорила с одним из них, хорошо зная все его причуды.

Штромм обернулся с переднего сиденья:

— Мне бы хотелось, — шептала она, — чтобы вы полностью расслабились, забыли о работе, жене, партнерах по бизнесу. На свете есть только вы и я!

— Вот мы и на месте, дальше несколько минут пешком. Прекрасная прогулка!

Он что-то ответил, и Дезире рассмеялась:

— А как мы попадем вовнутрь? — Александра оглядывала длинную решетчатую ограду, тянувшуюся вправо и влево от ворот. Ограда терялась в зарослях кустарника, подступившего вплотную к поселку.

— Вы же знаете, что я согласна. Разве я когда-нибудь возражала? А сейчас закройте глаза и послушайте, что я вам расскажу. В моей комнате тихо и горят свечи. Повсюду горят белые свечи. От них идет тонкий аромат. Ощущаете его? — Она опять засмеялась, дразня его. — Постель тоже белая. Огромная, круглая и белоснежная. Вы лежите на ней, уже раздетый и готовый заняться любовью. Вы готовы, мистер Дрейк?

— У меня есть ключ от калитки! — успокоил ее Штромм и обернулся к таксисту: — Значит, как договорились, вы ждете полчаса — и сразу в Шереметьево!

Дезире усмехнулась про себя. Он просил называть его «мистер», и это ее убивало. Но всякое бывает.

— Воля ваша! — ответил таксист. — Вы же за ожидание платите.

Штромм вышел первым и галантно распахнул дверцу перед Александрой. Он вел себя так, словно никуда не спешил, и некоторое время стоял перед воротами, с удовлетворением оглядываясь по сторонам. Казалось, ему было по душе полное безлюдье и тишина этого места.

— Я только что вышла из ванной. Волосы у меня мокрые, а тело покрыто капельками воды. Тоненькая струйка стекает с соска. Я подхожу к вам и становлюсь на колени. Вода соскальзывает с моей груди и падает вам на живот. Да, верно, вода прохладная, а вы такой горячий… — Она широко зевнула, прикрыв рот рукой, чтобы он не услышал. Мистер Дрейк задышал как паровоз. Слава богу, что он так быстро получил удовлетворение. — О, как я хочу вас! Я не в силах оторвать от вас рук. Мне хочется бесконечно ласкать ваше тело. Да-да, я просто с ума схожу, когда вы это делаете, мистер Дрейк! О, мистер Дрейк, вы лучше всех, вы прелесть, вы самый великолепный любовник!

— Чудесно! — резюмировал он, потягиваясь. — Жить бы и жить… А Ольга мечтает уехать отсюда. В сущности, ее можно понять… Она живет в доме, где убили ее отца.

Подойдя к воротам, он достал из кармана пиджака связку ключей, быстро, привычно выбрал один, магнитный, и приложил его к замку калитки. Низко заныл сигнал. Штромм поманил Александру и галантно впустил ее в калитку первой.

В последующие несколько минут она терпеливо выслушивала его восторги и обещания. Умение слушать клиента было основным в этой работе.

— Всего несколько минут пешком, — повторил он, закрывая за собой калитку. — Мне засиживаться некогда, около полуночи самолет, едва успеваю. Послушайте…

Наконец мистер Дрейк занервничал, и Дезире с надеждой взглянула на часы. Так и есть, его время подходит к концу, и сегодня вечером он последний клиент. Понизив голос до шепота, она помогла ему:

— Да, мистер Дрейк, все было просто замечательно. Вы великолепны. Нет, завтра я не работаю. В пятницу? Да, буду ждать с нетерпением. Доброй ночи, мистер Дрейк.

Штромм неожиданно взял Александру под руку, и она вздрогнула. Подобная фамильярность всегда ее настораживала, но Штромм как будто не вкладывал в свой жест никакого подтекста. Он вел Александру по аллее и говорил спокойно, со своим легким металлическим акцентом, придававшим его речи непререкаемый тон.

Услышав короткие гудки, Дезире положила трубку и снова превратилась в Кэтлин. «Десять пятьдесят пять, — с облегчением вздохнув, подумала она. — В одиннадцать смена закончится, больше звонков не должно быть. Нужно еще проверить тетради и подготовить на завтра контрольную для учеников».

— Вы должны ей понравиться, понимаете меня? — Мужчина свернул на одну из боковых аллей, в конце Александра разглядела двухэтажный белый дом, полускрытый деревьями. В глубине сада горел фонарь. — Иначе она вам не доверится. Ольга — человек первого впечатления. Она не уверена в себе, легко идет на поводу, но уж если вы ей не понравитесь с первого взгляда, ничего не выйдет и слушаться она вас не будет. Это подросток. Женщина она только с виду. Мне кажется…

Поднявшись, Кэтлин бросила взгляд на телефон. Благодаря «Фэнтэзи инкорпорейтед» она заработала сегодня две сотни долларов. Усмехнувшись, она поднесла ко рту чашечку кофе. В конце концов, работа как работа. Лучше, чем, скажем, продажа иллюстрированных журналов…

Ни Кэтлин, ни мистер Дрейк не подозревали, что в их разговоре участвовал некто третий. В комнате, наполненной флюидами секса, одинокий мужчина прижимал потной рукой к уху телефонную трубку, почти физически ощущая рядом с собой белое, влажное, прохладное тело Дезире. Он слышал ее успокаивающий голос.

Штромм выпустил локоть Александры так же резко, как схватил его. Он повернулся к женщине и вглядывался в ее лицо, словно старался запомнить каждую черту. Этот сверлящий взгляд, который Александра уже отмечала у своего клиента, производил на нее гнетущее впечатление. Она отвела глаза.

— Дезире.

— Мне кажется, — продолжал Штромм, — что в ту ночь, когда убили ее отца, убили и будущее Ольги. Ей так и осталось двенадцать лет. Нет, она адекватна, дееспособна, но ей нужно постоянное руководство. Пока я мог, я все делал для нее. Пятнадцать лет… Приезжал из любой точки мира по первому звонку. Своих детей мне Бог не дал, семьи у меня нет, так что, наверное, в какой-то мере она мне заменила дочь… Неизвестно еще, кто из нас кому должен быть благодарен!

С неудержимо колотящимся сердцем он распростерся на постели.

Александра с молчаливым удивлением отметила, что на лице Штромма появилась язвительная улыбка, противоречившая его чувствительной тираде.

— Дезире…

— Никаких указаний я вам давать не стану, — улыбка Штромма стала еще шире, что не сделало ее приятнее. — Здесь рецептов быть не может. Доверяю вашему знаменитому чутью.

Он встретится с ней во что бы то ни стало. И скоро. Очень скоро!

— Да, кстати, о чутье… — медленно, словно просыпаясь от тяжелого сна, проговорила Александра. — Кто рекомендовал меня вам?

— Это давнее-давнее дело, — Штромм словно забыл улыбку на неподвижном лице. — У меня была старая добрая знакомая в Москве, она знала всех на свете. Я имею в виду тех, кто торгует антиквариатом, конечно. И как-то в разговоре она упомянула вас, сказала, что вы — самый честный человек в этой области. И потому никогда вам не стать богатой!

Глава 1

— Кто же эта ваша знакомая? — изумленно спросила художница.

Самолет сделал крутой вираж над памятником Линкольну и уже заходил на посадку, а Грейс даже не начала укладывать в портфель всякие мелочи, которыми пользовалась в дороге. Вместо этого она прильнула к иллюминатору, вглядываясь в землю, стремительно мчащуюся навстречу. Сердце ее ликовало: что может сравниться с полетом!

— Альбина Гуляева. У нее когда-то был собственный магазин, но потом она стала сильно болеть, ноги отказывали, она больше не могла заниматься делами. Сейчас она уже в лучшем мире.

Оказывается, их рейс опаздывал. Грейс узнала об этом, только когда пассажир в кресле 3Б, как раз напротив нее, начал громко ворчать и возмущаться. Ей захотелось протянуть через проход руку, дружески похлопать его по плечу и сказать:

Штромм вздохнул, искренне или притворно — понять было невозможно. Александра не сводила с него глаз. Закат догорел, стремительно стемнело, и лицо ее спутника сделалось почти неразличимым.

«Не расстраивайтесь, мой дорогой! Каких-то десять минут в этой жизни погоды не делают». Но, судя по его виду, он вряд ли оценил бы ее сочувствие.

— Альбина была небезгрешна, как все мы, но ее мнение для меня всегда много значило, — закончил Штромм. — Поэтому, когда мне понадобились услуги посредника, я вспомнил о вас.

«Кэтлин тоже будет беситься, — подумала она, — хотя и не покажет этого».

— Альбина была моим лучшим другом, — проговорила Александра. — Мне было тяжело ее потерять.

Грейс улыбнулась и откинулась на спинку кресла, приготовившись к посадке. Ее сестру тоже всегда все раздражало, как и пассажира напротив, но она не стала бы так открыто выражать недовольство.

— Я рад, что вы умеете дружить, — Штромм повернулся и взглянул на дом, белевший в конце аллеи. — В наше время это редкое качество, а Ольге очень нужны друзья.

Насколько Грейс знала сестру, та наверняка выехала из дома в аэропорт примерно за час до прилета, приняв во внимание вечные вашингтонские пробки. Грейс уже чудился знакомый голос с нотками раздражения: не тот она выбрала рейс, самолет прилетает в 18.15 — в самый час пик… А вот сейчас, имея в запасе двадцать минут, Кэтлин уже, очевидно, припарковала свой автомобиль на временной стоянке, закрыла окна и дверцы и, даже не заглянув в близлежащие магазинчики, подходит к зданию аэропорта. Она никогда не перепутает ни одной цифры, и номер рейса, несомненно, прекрасно помнит.

И направился к дому, больше не делая попытки взять Александру под руку, за что она была ему благодарна. Хотя этот человек, внушавший ей больше опасений, чем доверия, и сослался на знакомство с Альбиной, художница не могла отделаться от тягостного ощущения. «У него жесткий взгляд, фальшивая улыбка… И все эти разговоры об опекаемых сиротах…» Александра понимала, что, возможно, несправедлива к человеку, сразу вызвавшему у нее безотчетную неприязнь, но ничего не могла с собой сделать. Эдгар Штромм не нравился ей, несмотря на то что спас ее от безденежья в самый критический момент.

* * *

Кэтлин всегда появлялась раньше времени, а Грейс неизменно опаздывала — в этом не было ничего удивительного. Однако на сей раз, к счастью, можно было не оправдываться: опоздала не она, а самолет! Грейс очень надеялась, что теперь между ними наконец установится взаимопонимание, которого прежде не было.

Их ждали — по мере приближения к дому, белевшему в глубине темного, еще безлистного сада, Александра все яснее различала кого-то за калиткой. Фонарь освещал фигуру сзади, рисуя золотой контур вокруг головы, покатых плеч, обводя руку, лежавшую на перекладине калитки. В сумерках послышался низкий, теплый женский голос:

Готовясь к выходу, Грейс бросила в портфель губную помаду, картонные пакетики спичек, ручки, щипчики и прочие мелочи. Педантичная Кэтлин никогда не поняла бы этого, ибо считала, что всему свое место. Вообще-то Грейс была согласна с сестрой, но понятие «свое место» казалось ей расплывчатым.

— Как вы поздно, дядя! Вам же в аэропорт!

Грейс вообще частенько удивлялась, что они сестры. Она — беззаботная, ветреная, легкомысленная, а Кэтлин — собранная, практичная и старательная. Почему? Ведь у них одни родители, жили они вместе в небольшом кирпичном домике на окраине округа Колумбия, учились в одной школе… Монахини так и не научили Грейс аккуратно вести тетради, но часто, когда она ходила в шестой класс школы Святого Михаила, все восхищались ее сочинениями. Здесь ей не было равных. Может, это и определило ее будущую профессию…

— Успею, все успею, такси ждет за воротами! — Штромм быстро подошел к калитке и распахнул ее, жестом подзывая Александру: — Ну, дамы, знакомьтесь!

Он представил Александру хозяйке дома, и Ольга, судорожно кивнув, протянула руку:

Когда самолет совершил посадку, Грейс решила подождать, пока выйдут спешащие пассажиры, которые заполонили проход. Кэтлин уже наверняка нервничала, полагая, что ее рассеянная сестрица опоздала на самолет, но Грейс не спешила, ей сейчас хотелось вспомнить о чем-нибудь хорошем, а не об их вечных раздорах.

— Я вас ждала!

Как и предполагала Грейс, Кэтлин ждала ее у ворот. Наблюдая, как выходят пассажиры, она чувствовала, как в ней закипает привычное раздражение. Грейс постоянно летала первым классом, но никогда не спешила покинуть самолет. Вот и сейчас ее не было среди первых пятидесяти пассажиров. «Наверное, болтает с экипажем», — подумала Кэтлин, стараясь подавить внезапно охватившую ее зависть.

Рука, которую пожала Александра, оказалась холодной, влажной, странно вялой, словно лишенной костей. Художница произнесла, стараясь попасть в приветливый тон Штромма:

Грейс не стоило ни малейших усилий с кем-либо подружиться. Люди сами тянулись к ней. Благодаря своему ослепительному обаянию легкомысленная Грейс уже через два года после окончания школы сделала неплохую карьеру. Кэтлин же, некогда примерная девочка, сейчас, спустя полжизни, сидела за учительским столом в той же общеобразовательной школе, где они с сестрой учились, и влачила скучную жизнь… Кэтлин чувствовала, что терпение ее иссякает. Монотонный голос в зале ожидания то и дело сообщал об отлетающих и прибывающих самолетах, о переносе и задержке рейсов, но Грейс все еще не было. Уже направившись к столу справок, Кэтлин наконец увидела сестру, и неприятное чувство тут же исчезло, досада улетучилась. Она вздохнула с облегчением — так бывало всегда, когда видишь Грейс, раздражение проходит.

— Очень рада! Надеюсь, смогу быть полезной.

Но почему у Грейс всегда такой вид, будто она только что спрыгнула с карусели? Ее волосы, такие же темные, как у Кэтлин, коротко подстриженные, словно разметались от ветра. Высокая и стройная, как сестра, Грейс в отличие от крепкой Кэтлин была изящной и гибкой. Но, конечно, она даже не потрудилась привести себя в порядок: небрежно надетый свитер, леггинсы, сползающие с носа темные очки, в руках сумки, портфели, а на ногах — о ужас! — канареечного цвета ботинки.

— В дом, в дом! — Штромм торопил Ольгу, слегка хлопая ее по плечу, так что сползла вязаная шаль, в которую куталась молодая женщина. — И немедленно кофе! У нас не больше получаса, потом прыгаю в такси и улетаю!

Ольга направилась к крыльцу. Штромм, не глядя, привычным жестом запер изнутри калитку, вслепую найдя нужный ключ на связке.

— Кэт! — взволнованно воскликнула Грейс, поставила сумки прямо в проходе и бросилась обнимать сестру. Все это она проделала с присущей ей неподдельной искренностью, совершенно не замечая, что мешает пройти пассажирам, идущим навстречу. — Как я рада тебя видеть! Выглядишь ты великолепно. Новые духи? — Она принюхалась. — Недурно. Мне нравятся.

— Не смущайтесь, — бросил он Александре, которая стояла рядом, не решаясь последовать за хозяйкой. — Она хорошая девочка, вы должны поладить!

— Леди, позвольте пройти! Продолжая обнимать Кэтлин, она с улыбкой взглянула на солидного пожилого бизнесмена.



— Не обращайте внимания, переступайте через вещи. — Услышав его ворчание, Грейс добавила:

…Художница опустилась в глубокое кресло, накрытое пледом, другим пледом хлопотавшая вокруг Ольга тут же накрыла колени Александры. Та, чувствуя неловкость, поблагодарила:

— Счастливого полета, — и сразу же забыла о нем. — А как я выгляжу? — спросила она. — Тебе нравится моя стрижка? Я вложила в нее целое состояние, чтобы сделать рекламные снимки!

— Спасибо, не беспокойтесь, пожалуйста, здесь очень тепло!

— Скажи лучше, ты сегодня причесывалась? Грейс провела рукой по волосам.

— Нет-нет! — возразила Ольга. — Вы просто с улицы и еще не чувствуете, здесь вечерами сыро, а я поздно затопила. Отдыхайте!

— Кажется, да…

Александра огляделась. В углу большой комнаты топилась высокая голландская печь, облицованная бледно-голубыми изразцами. Александра моментально оценила их — недавно ей случилось продавать старинные плитки, снятые с печей из снесенных домов. Такие плитки и старое литье ценились на рынке, любители с удовольствием платили хорошие деньги, чтобы облицевать ими свои новые печи и камины. Изразцы на здешней печи также были старые, явно русского происхождения, кустарно расписанные. «Конец девятнадцатого века или начало двадцатого, — определила про себя Александра. — А сам дом явно конца девяностых… Тогда такой декор был не в ходу, все строились «побогаче». Исхаков явно разбирался не только в янтаре и пластиках!» Вокруг черной чугунной дверцы изразцы растрескались и были подмазаны глиной. В щелях мелькал золотой огонь.

— Тебе идет, — снисходительно бросила Кэтлин. — Давай отойдем и передвинем вещи, чтобы никому не мешать. Что здесь? — Она приподняла одну из сумок, пытаясь определить ее вес.

— «Максвелл». — Грейс подхватила сумки. — Портативный компьютер. У нас с ним роман.

Стены большой полутемной гостиной были почти полностью скрыты под книжными полками и картинами, развешанными вплотную друг к другу, так что свободного места уже не оставалось. Картины, как навскидку определила Александра, ничего значительного не представляли. Это были обычные трофеи с европейских блошиных рынков и из антикварных магазинов. Зачастую рамка стоила дороже самого холста. Вдоль задней стены тянулась деревянная лестница, ведущая на второй этаж. Наверху горел свет — верхние ступени были ярко освещены и казались облитыми желтым маслом.

— А я думала, ты собираешься у меня отдохнуть… — Кэтлин опять кольнула зависть: компьютер был материальным подтверждением успехов Грейс и ее собственных неудач. Ну почему одним достается все, а другим — ничего?

Штромм расположился в кресле напротив Александры, возле самой печки. Вытянув ноги, прикрыв колени пледом, он помешивал ложечкой кофе, поданный Ольгой. Сама хозяйка не садилась — она хлопотала вокруг маленького круглого стола, покрытого желтой вязаной скатертью, расставляла на нем вазочки с печеньем, конфетами, пугливо звенела приборами и чашками, то и дело озабоченно приподнимала крышку пузатого кофейника и заглядывала вовнутрь, словно надеясь получить дельный совет. Над столом свисала лампа в фарфоровом белом абажуре, покрытом цветочной росписью. Мягкий свет лился на скатерть, на руки и лицо Ольги. Теперь Александра могла рассмотреть хозяйку дома.

— Да, у меня отпуск. Но пока ты в школе, мне же надо чем-то заняться. Если бы самолет опоздал еще на десять минут, я бы успела закончить главу. — Она взглянула на часы, но те стояли; впрочем, Грейс тут же об этом забыла. — Знаешь, Кэтлин, это будет самое невероятное убийство!

— В багаж ты что-нибудь сдавала? — перебила ее Кэтлин, зная, что сестра сейчас пустится подробнейшим образом излагать сюжет своего нового романа.

Невысокого роста, чуть полноватая, миловидная, Ольга казалась младше своих лет. Штромм говорил, что его подопечная осталась подростком, и в самом деле — та походила на очень юную девушку. Иллюзию создавало выражение ее лица. Ольга смотрела по-детски открыто и в то же время робко, словно заранее извиняясь за глупость, которую может произнести. В ее улыбке, не размыкавшей припухших губ, было нечто виноватое. Глаза, большие, черные, миндалевидные, придавали ее лицу нежное, покорное выражение. Черные волосы свободно падали на плечи, обтянутые шалью, на смуглой округлой шее розовело коралловое ожерелье. Во всем ее облике было нечто домашнее, уютное, выпадавшее из времени. «Девушка из рассказа Чехова, — Александра улыбалась ей в ответ, ловя приветливый взгляд. — Удивительно, время совсем не властно над некоторыми типажами…»

— Да, большой чемодан. Но я договорилась, чтобы его доставили завтра утром по твоему адресу.

— Времени мало, — говорил Штромм, — так что к делу. Аукцион послезавтра. Легко и приятно не будет, я тебе уже говорил сто раз, Оля.

Огромный старый дорожный чемодан Кэтлин всегда считала странной прихотью сестры.

Та, склонив голову, наливала кофе через ситечко. Молча, не глядя, подала чашку Штромму, так же молча, настороженно держась, принесла другую чашку Александре. Художница поблагодарила. Она видела, что девушка очень напряжена. Штромм продолжал:

— Грейс, когда ты начнешь пользоваться обычными чемоданами, как все нормальные люди?

— Ты человек взрослый, Оля, коллекция — твое законное наследство. Имеешь право распорядиться им, как хочешь. Но я не вижу смысла делать подарки людям, которые этого не заслуживают, в ущерб себе. Я еще раз предупреждаю: те начальные цены, которые я выставил на все лоты, не должны понижаться. Они и так смехотворно низкие. Я бы повысил, чтобы публика не наглела…

Они прошли мимо багажного отделения, где в три ряда стояли пассажиры, готовые растоптать ближнего при появлении на дорожках своих фирменных чемоданов «Самсонит». «Это будет, когда рак на горе свистнет», — подумала Грейс, улыбнувшись, а вслух сказала:

— Ты действительно великолепно выглядишь. А как себя чувствуешь?

— Нет, дядя, нет! — вырвалось у девушки. Прикусив нижнюю губу, словно испугавшись собственной дерзости, она опустила глаза, вернувшись к столу.

— Прекрасно, — привычно ответила Кэтлин. Но, поскольку это все-таки была сестра, она добавила:

— Нет так нет, твое решение, твое право, — Штромм раздраженно дернул плечом. — Знаешь, опыт показывает, что с нашим братом коллекционером церемониться нечего. Собака палку любит. Ставишь заниженную цену — навлекаешь на себя подозрения, что вещица с некрасивой историей, или подделка, или ты, прости, дура… Коллекция твоего отца уникальна, деточка. Он собирал ее по крохам, по всему миру. Подобных вещей нет ни у кого! Если бы не кризис… Сейчас ценится только дешевка.

— Правда, гораздо лучше.

Штромм вздохнул с неподдельной горечью. Александра, внутренне разделявшая его мнения и чувства, держалась отстраненно. Она полагала, что не стоит вмешиваться в разговор, показывая личную заинтересованность.

— Ну вот, я же говорила, что тебе будет легче жить без этого подлеца! — воскликнула Грейс, когда они проходили через автоматические двери. — Я знаю, ты его по-настоящему любила, поэтому прости мне это слово, но иначе его не назовешь.

— Вот поэтому я пригласил Александру, — Штромм наклонился и поставил на приступок печи опустевшую чашку. — Надеюсь, вы найдете общий язык. Задачу я объяснил… Если вещи продадутся хотя бы за начальную цену, с небольшой символической прибавкой в один шаг, мы по законам аукциона не имеем права их снимать с торгов. Но если цену под разными предлогами начнут снижать, Александра должна вмешаться. Мы договорились об этом!

Подул такой сильный северный ветер, будто весна еще не началась. Над головой ревели самолеты. Сойдя с тротуара, Грейс направилась к автостоянке, бросив через плечо:

Художница кивнула. Она чувствовала себя очень неловко — хозяйка дома упорно смотрела в сторону, словно тяготясь ее присутствием. «Похоже, у меня не получилось завоевать ее доверие с первого взгляда, — думала Александра, созерцая свое зыбкое отражение в чашке с кофе. — Ситуация так себе! Меня навязывают в качестве оплаченного цербера вполне взрослому и дееспособному человеку!»

— Он подарил тебе только одну радость — Кевина. Кстати, где мой племянник? Я надеялась, что ты возьмешь его с собой.

— Ты покажешь Александре коллекцию, все, что выставляешь на продажу, — продолжал Штромм, — надо, чтобы она хотя бы визуально знала, с чем будет иметь дело. На аукционе ты будешь вместе с ней. В самостоятельные переговоры ни с кем не вступай. Ерунды не слушай. Тебе там наговорят, я уж знаю, кто придет… Как жаль, что я не могу сам там быть!

Кэтлин застыла на месте, словно ее ударили. Однако, решаясь на что-то, она никогда не отступала.

Последнее восклицание вырвалось у него словно непроизвольно и прозвучало искренне. Ольга слегка повернула голову в его сторону, волосы упали ей на щеку, скрыв от Александры ее лицо.

— Он с отцом. Мы договорились, что Кевин останется с Джонатаном до конца учебного года.

— Ты никак не можешь остаться, дядя? — голос молодой женщины звучал глухо.

— Как?! — Пораженная, Грейс остановилась посреди улицы, не замечая сигнала автомобиля. — Неужели ты отважилась на это? Ведь Кевину только шесть лет! Он не может обойтись без тебя. А Джонатан, наверное, заставляет его смотреть по телевизору «Учитель Макнейл», а не «Сезам, откройся».

— На этот раз не могу. Ты сама знаешь, я всегда отменял ради тебя срочные дела. Но теперь у меня очень важная сделка, я ее долго готовил, клиент сомневается до сих пор… Если я все перенесу, он пойдет на попятную. Нет и нет. Справляйся сама, раз сама это затеяла. Решила играть во взрослые игры — играй. Александра тебе в помощь.

— Мы все обдумали. Так будет лучше для всех нас.

— Да… Конечно… — Ольга взглянула на художницу, ловившую каждое слово. — Спасибо вам, что согласились!

Фраза эта означала, что дальше расспрашивать бесполезно. Кэтлин замкнулась, теперь к ней не подступиться, пока она не успокоится.

Александра сделала неопределенный жест, разведя руками:

— Ну что ж. — Когда они пересекали автостоянку, Грейс пришлось ускорить шаг: Кэтлин всегда ходила быстро, а она — не спеша, словно прогуливаясь. — Поговорим об этом, когда сама захочешь.

— Спасибо вам, что пригласили…

Штромм внезапно, рывком поднялся из кресла, и комната сразу показалась меньше, потолок ниже. Невысокий, но крепкий, уверенный в каждом своем движении и слове, этот человек словно поглощал пространство вокруг себя.

Кэтлин подошла к старой «Тойоте». В прошлом году она водила «Мерседес», и Грейс решила, что он, очевидно, стал последней из ее потерь.

— Мне пора ехать, — заявил он, обращаясь к Александре. — Но сперва я должен кое-что вам показать! Оля, открой-ка нам в кабинете отца шкаф, где лежат четки со сверчками.

— Неужели ты не понимаешь, Грейс, что сейчас мне трудно обсуждать это? Моя жизнь только что стала входить в нормальное русло…

В тишине пронзительно зазвенела чайная ложка — Ольга выпустила ее из пальцев и уронила на пол. Наклонилась, чтобы поднять, выпрямилась, раскрасневшись, убирая волосы со лба:

Грейс молча положила сумки на заднее сиденье. Хотя машина не шла ни в какое сравнение с той, к которой привыкла Кэтлин, Грейс беспокоило не изменение социального статуса сестры, а нервное напряжение в ее голосе. Ей хотелось как-то выразить свое сочувствие, но Кэтлин не любила, чтобы ее жалели.

— Да, идемте, конечно… Это на втором этаже.

— Ты звонила маме и отцу?

Ни на кого не глядя, она первая стала подниматься по лестнице. Штромм последовал за ней, жестом приглашая с собой Александру. Та поспешила присоединиться. На середине лестницы Штромм обернулся, склонился к художнице и негромко произнес:

— Да. На прошлой неделе. У них все хорошо. — Кэтлин пристегнула ремень. — Можно подумать, что Феникс — земля обетованная!

— Из-за этих четок и убили Игоря. Сейчас вы увидите, какой может быть цена человеческой жизни.

— Ну, если они там счастливы…

Грейс откинулась на спинку сиденья и огляделась. Все вокруг напоминало ей детство. Впервые она попала в национальный аэропорт лет восемь, о нет, почти десять лет назад! Было так страшно, что душа в пятки ушла. Ей вдруг захотелось опять испытать то давнее, но такое свежее и невинное чувство.

«Неужели ты устала и постарела так, Грей-си?» — с жалостью к себе подумала она. Сплошные перелеты, множество городов, бесконечная череда новых лиц… И вот она вернулась и находится в нескольких милях от дома, где выросла. А рядом сидит сестра. И все же у нее нет ощущения, что она едет домой…

Глава 2

— Что заставило тебя вернуться в Вашингтон, Кэт?

Воздух в кабинете покойного коллекционера был стылый, неподвижный, каким он бывает в нежилых комнатах, где не говорят, не смеются, не дышат люди. Лица Александры словно коснулась холодная влажноватая ладонь. Она передернула плечами, оглядываясь, в то время как Ольга возилась у самого дальнего шкафа, отпирая дверцу, а Штромм ходил из угла в угол, тут и там щелкая выключателями. По стенам и под потолком медленно, неохотно разгорались белые матовые плафоны, изливая приглушенный молочный свет.

— Я решила во что бы то ни стало выбраться из Калифорнии, а здесь мне все знакомо.

— А как же Кевин? Разве тебе не хотелось остаться рядом с сыном? — Грейс тут же поняла, что совершила бестактность, и поспешила сменить тему:

К окну, закрытому снаружи ставнями, был придвинут большой письменный стол. Когда над ним засветилась большая лампа под белым абажуром, Александра разглядела сквозь оконные стекла, что ставни из листового железа заперты изнутри железными засовами. К столу было придвинуто потертое кожаное кресло. Рядом, в углу, втиснулась узкая кушетка, похожая на медицинскую. Остальную обстановку кабинета составляли шкафы самых разных размеров, явно собранные здесь не ради красоты и не в угоду определенному стилю. Преобладали грубые рыночные изделия пятидесятых годов двадцатого века — громоздкие, солидные, с застекленными дверцами, забранными изнутри белыми складчатыми занавесками. Все дверцы были снабжены замочными скважинами, как отметила Александра. Здесь не было ни одной картины, ни одной фотографии в рамке, ни единой личной вещи бывшего владельца — ничего, что говорило бы о его личности, прямо или косвенно. Комната была угрюма, безлика и напоминала запасник небольшого захудалого музея.

Ольга все еще не могла сладить с замком, слышалось тугое, раздражающее щелканье ключа, который проворачивался в скважине. Штромм подошел к девушке:

— Ты и в нашу старую школу пошла преподавать по той же причине? Но ведь это странно!

— Дай… Да это же совсем другой ключ! Вот этот — от шкафа! Что с тобой?

— А мне школа нравится, и дисциплина благотворно влияет на меня. — Кэтлин вырулила с автостоянки с привычной точностью. Солнцезащитный щиток машины прижимал квитанции за пользование стоянкой. Грейс заметила, как сестра тщательно пересчитывала мелочь.

— Ничего… — тихо ответила та, отходя в сторону. — Не знаю. Погода, весна…

— Ну, а новым домом ты довольна?

Штромм быстро взглянул на Александру, повернул в замке ключ, отворил дверцу. Художница приблизилась, бессознательно насторожившись, словно шкаф заключал в себе некую притаившуюся угрозу — вроде впавшей в зимнюю спячку гадюки.

— Арендная плата умеренная, и от него пятнадцать минут езды до школы.

«Хоть бы раз в жизни Кэтлин проявила эмоции!» — подумала Грейс.

Но ничего угрожающего она не увидела. На полках стояли картонные коробки с наклеенными этикетками, исписанными мелким аккуратным почерком — буква к букве. «Обычный шкаф коллекционера-барахольщика, — думала она, следя за тем, как Штромм проводит пальцем по этикеткам, вчитываясь в надписи. — Не сейф. Никакой сигнализации. Эту дверцу любой мальчишка сломает гвоздодером. Даже я сломаю. А четки, если верить Штромму, стоят огромных денег?»

— Ты с кем-нибудь встречаешься?

— Вот!

— Нет. — Когда машина встроилась в поток транспорта, Кэтлин едва заметно усмехнулась. — Я равнодушна к сексу.

Штромм расшатал одну из коробок в верхнем ряду, рывком достал ее, перенес на стол и снял крышку. Коробку он подвинул так, чтобы свет лампы падал прямо вовнутрь.

— Идите сюда, взгляните! — пригласил он Александру.

— Не бывает людей, равнодушных к сексу, — возразила Грейс. — Недаром книги Джеки Коллинз всегда попадают в списки бестселлеров. Впрочем, я имела в виду не только секс. Ты с кем-нибудь поддерживаешь дружеские отношения?

Художница подошла и вытянула шею, все еще держась настороже. Ольга осталась стоять в стороне. Она тоже не сводила напряженного взгляда с коробки, с того самого момента, как та была извлечена из шкафа.

— Такого человека, с которым мне бы хотелось быть рядом, сейчас нет. — Она вдруг коснулась руки Грейс, что означало высшее проявление нежности. А Кэтлин редко одаривала ею даже мужа и сына. — Вот разве что ты… Я правда рада тебе.

На дне коробки обнаружился небольшой мешочек из белого хлопка. Штромм благоговейно извлек мешочек и взвесил его на ладони:

— Я прилетела бы раньше, если бы ты мне сообщила, — искренне откликнулась Грейс на неожиданный порыв сестры.

— Но ты еще не закончила турне…

— Каждый раз волнуюсь, когда прикасаюсь к этому чуду… Александра, вас ждет удивительная встреча с оттоманским фатураном!

— Все это можно было отменить. — Грейс пожала плечами. Ей очень хотелось бы стать сильной и уверенной в себе, чтобы помочь Кэтлин. — Так или иначе, я в Вашингтоне и уже весна. — Она закрыла окно: апрельский ветер был еще холодным и резким. — А где же цветущие вишни?

Он потянул завязку, раскрыл мешочек и осторожно вытряхнул в другую ладонь его содержимое. Кончиками пальцев взял четки за одну бусину и поднес их к лампе, так что они оказались просвеченными насквозь. На лице коллекционера застыло выражение религиозного экстаза. Резкие черты смягчились, сверлящие глаза заволокла водянистая мечтательная дымка.

— Побиты недавними заморозками.

— Вот, — выдохнул Штромм. — Полюбуйтесь… Потом вы сможете рассказывать, что видели оттоманский фатуран.

— Все как прежде…

Сестры замолчали, и Грейс включила радио. Неужели им больше нечего сказать друг другу? Разве бывает, что люди, выросшие под одной крышей, остаются чужими? Она всегда надеялась, что в их отношениях что-то изменится, но, видно, напрасно. Все ее старания сблизиться с Кэтлин наталкивались на непробиваемую стену.

Александра смотрела на четки, стремясь запомнить каждую мелочь, как всегда, когда сталкивалась с незнакомым объектом в своей сфере деятельности. С первого взгляда изделие не поражало ни дороговизной материала, ни красотой исполнения, но привлекало своей безусловной необычностью. Массивные, размером со средний грецкий орех, бусины были нанизаны на черный шнурок, каждую бусину отделял от другой узелок. Такая низка «через узелок» была характерна для многих старых изделий — если четки или ожерелье случалось разорвать, бусины не рассыпались. Четки имели в длину по окружности не более пятидесяти сантиметров, как определила на глаз Александра. Их центром являлась более крупная бусина, которая закреплялась шелковой кистью, изрядно засаленной и неприглядной. Кисть, несомненно, была аутентичная, ровесница самих четок. Штромм держал четки прямо напротив лампы, так что Александра могла оценить их глубокий красновато-коричневый тон, в самом деле очень оригинальный и красивый. Это был тот самый глубокий теплый цвет глинтвейна, красного чая и гречишного меда, осенних листьев и кленовой патоки.

Грейс почему-то вспомнила их детскую комнату в родительском доме. Одна половина — аккуратная, тщательно прибранная, в другой — полный кавардак. Из-за этого возникали постоянные раздоры. Игры, придуманные Грейс, скорее огорчали, чем развлекали сестру. «Какие правила?» — первым делом спрашивала Кэтлин, а если таковых не оказывалось, она не могла постичь суть игры.

«Повсюду у тебя правила, Кэт, — подумала Грейс. — В школе, в церкви, в жизни… Неудивительно, что ты теряешься, когда они меняются. А теперь они изменились кардинальнейшим образом, и, как ни странно, расторгнуть брак для тебя оказалось так же просто, как в детстве выйти из игры. Ты вернулась сюда, чтобы начать все сначала, вместо того чтобы попытаться что-то исправить. Да, это для тебя в порядке вещей, но, может, так и должно быть, если ты находишь в этом удовлетворение?»

— Это сделал большой мастер, — тихо произнес Штромм. Его влюбленный взгляд, устремленный на четки, был нежен и почти робок. — Имя его неизвестно, конечно. Настоящие четки-komboloi, Александра, сделаны в Турции, в начале двадцатого века. Подлинным оттоманским фатураном можно называть только те четки, которые производились там до конца сороковых годов.

— Вы позволите? — тихо произнесла художница, протягивая руку. Ей показалось, что Штромм испытал секундное замешательство. Впрочем, он тут же подал ей четки:

Улица, где поселилась Кэтлин, удивила Грейс. При таком складе характера ей скорее подошла бы однокомнатная квартира в большом современном доме, а не отдельный дом в этом старом, заброшенном районе, заросшем огромными деревьями.

— Конечно, возьмите, подержите. Ощутите их. Это незабываемое мистическое переживание, без преувеличений могу сказать. Знаете, я завидую религиозным людям, они обладают тем, что мне недоступно, — верой. Должно быть, это прекрасно — просто верить, не торгуясь со здравым смыслом, с действительностью… Верующие люди не боятся смерти, вы замечали это? Я не таков. Но когда я держу эти четки, то как будто верю во что-то…