Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Мишель Бюсси

Безумство Мазарини

Michel Bussi: “Sang famille”, 2018 Перевод: А. Н. Василькова
Моему отцу
Предисловие

От воображаемого к чудесному…


«Безумство Мазарини» — одна из первых моих книг. С сюжетом и героями я сроднился задолго до выхода романа «Следы на песке», а если покопаться в глубинах памяти, окажется, что эта история — мой писательский дебют.

Возможно, с вами такое тоже случалось. Представьте, вы встречаете человека, решаете, что знаете его, и… тут же чувствуете себя идиотом: да он же умер! Воображение опередило разум. Очертания фигуры, тень, голос, смех не могут принадлежать вашему деду, другу детства или бывшей соседке.

Вот из такого смутного, неприятного ощущения и родился мой роман.

Я закончил. Убрал рукопись в ящик стола, и прошло больше десяти лет, прежде чем решил вернуться к ней. Меня поразило, что, едва ступив на литературное поприще, уже в дебютном произведении я обозначил темы, которые буду затрагивать во всех своих сочинениях. Спросите — какие? Поиски себя, родственные связи, подростковый возраст, манипулирование, иррациональное, которому в конце концов находится логическое объяснение. Кроме того, меня влечет замкнутое пространство — остров, лабиринт, который надо исследовать, но нельзя выбраться, в чьих недрах кроется глубинное «я» личности, тайна, ставшая явной.

Помимо интриги, роман дает возможность вылепить ряд более или менее второстепенных персонажей, каждый из которых добавляет истории затейливости и юмора… Особенную нежность я испытываю к Дельпешу, Кларе, Мадихе, Арману…

«Безумство Мазарини», как и другие мои романы, особенно первые, — это квест, который олицетворяет Безумство Мазарини: герои отправляются на поиски сокровища, пользуясь зашифрованной картой, блуждают в подземных ходах… В этом смысле «Безумство Мазарини» может показаться простеньким чтивом, игрушкой, но я считаю его самым личным из своих романов. Хвалю себя (уж простите за нескромность!) за то, что придумал такого вот Колена, подростка с несчастливой судьбой, который в ходе квеста с неожиданными поворотами не может доверять никому из взрослых и все-таки не теряет надежды, становясь только сильнее.



Роман «Безумство Мазарини» увидел свет в 2009 году. Тираж, составлявший несколько тысяч экземпляров, давно распродан. Готовя переиздание, я мало что переписал — если говорить о стилистической правке, — но счел необходимым внести одно важное изменение: в первом издании Колен вел расследование вместе с двумя друзьями. Мне показалось, что эта веселая команда из трех мальчиков пришла прямиком из моих воспоминаний о летних лагерях и прочитанных в детстве книг.

Рядом с Коленом явно не хватало женского персонажа. Не один год у меня в голове дремала идея добавить в эту историю Мадиху, чтобы образовался куда более увлекательный треугольник Арман — Мадиха — Колен. Был ли я прав? Жду ответа от тех, кто прочел оба варианта…

Я люблю роман за то, что сумел соединить в нем легкость с леденящими кровь «страшилками». Мне нравится, что он почти не поддается классификации, и это делает его книгой для всех поколений: юным — захватывающие приключения, остальным — океан любви.

Действие самого личного из моих романов происходит в придуманном месте. Странно, не правда ли?

От воображаемого до чудесного рукой подать. Ни одна следующая книга не уносила меня за пределы нашей реальности. Не будь «Безумства Мазарини», я не смог бы двигаться дальше.

Мишель Бюсси





1. Конец

Воскресенье, 20 августа 2000, 02:51

Остров Морнезе



Грязную комнату заливает свет маяка Кандальников — словно на миг в нее хлынуло солнце. Но через секунду вновь побеждает тьма, пронизанная лишь слабыми лучами фонарей, почти серыми от удушливой пыли, — кажется, в них копошатся тысячи насекомых.

Здесь, в этой мерзкой норе, я умру.

Так и будет.

Меня терзает один, самый последний вопрос: решатся ли эти люди меня пытать, перед тем как прикончить, и как далеко они готовы зайти, чтобы заставить меня заговорить? Станут ли они кромсать меня на куски? Будут ли копаться в черепушке, надеясь вычленить нужные воспоминания?

Взломщики памяти.

Все ясно. Несколько минут назад я сложил все части головоломки. Картина прояснилась. Я все вспомнил, но не знаю, выдал себя или сумел скрыть чувства.

Насколько до них это дошло?

Мертвая тишина. Сквозь толстые каменные стены не просочится ни один звук острова Морнезе. Я слышу только трудное дыхание моих палачей. Их четверо. Трое мужчин и одна женщина. Четверо взрослых, которым я, по идее, должен безоговорочно доверять. И доверял.

К большому сожалению.

Дуло пистолета все еще смотрит на меня. Они стоят неподвижно, прислонившись к грязным стенам, и я различаю только их тени. Сколько еще они продержатся, прежде чем набросятся на меня?

Они не хуже моего знают, что по всему острову рыщут десятки полицейских, разыскивают меня, гонятся за ними и сейчас, наверное, уже спустились в подземелья и идут по бесконечным ходам, прорытым в недрах острова. Прочесывают каждый метр Морнезе, облава ведется по всем правилам, но у полицейских нет ни малейшего шанса на удачу. Во всяком случае, вряд ли они поспеют вовремя. Мои палачи перекрыли все выходы, они давно начали готовиться и все предусмотрели.

На что еще надеяться?

У меня даже бутылки не было, чтобы бросить в море, как делают потерпевшие кораблекрушение, а клочки красной бумаги, оброненные несколько часов назад, бессильны против ветра с Ла-Манша. Но есть несколько дорогих мне людей, те, кому я еще доверяю и кто способен… На что они способны? Разве что догадаться.

А уж о том, чтобы найти…



Снова луч маяка. Мимолетная слепящая вспышка. Трое мучителей с тусклыми лицами обитателей преисподней, никогда не видевших дневного света, уставились на меня без малейшего сочувствия. Только она, стоящая у камина, прячет глаза.

Коротко блеснул осколок стекла, последнее жалкое оружие, лежащее на земле в трех метрах от моих ног.

Я скоро умру.

Они не могут меня пощадить. Теперь я слишком много знаю. Я видел их, разглядел настоящее лицо. Все случилось очень быстро, всего каких-то пять дней назад меня беспокоило совсем другое — сейчас и вспомнить смешно.

Тогда я был обычным подростком.

Одним из многих.

Нелегко бывает восстановить и описать свои мысли и чувства, то, как они менялись в течение нескольких дней, как час за часом, минута за минутой с головокружительной скоростью ускользала логика. И тем более трудно угадать мысли и чувства других участников событий — Симона, Мади, Армана.



Но я попытаюсь.

2. Четырьмя днями ранее. Дембель

Среда, 16 августа 2000, 13:51

Дорога, ведущая к цитадели, остров Морнезе



Покинув паром на острове Морнезе, фургон около километра катил вдоль моря по направлению к пенитенциарному центру Мазарини. Жереми с завистью смотрел на сотни парусников, скользивших по воде Ла-Манша и образовавших почти затор у входа в пролив, который отделял остров от континента. Цепочка маленьких оранжевых «Оптимистов» боролась с затихавшими волнами, поднятыми паромом. Несколько морских байдарок лавировали среди серфингистов.

В середине августа, думал Жереми, канал Морнезе превращается в шоссе, и все же, несмотря на тесноту, ему сейчас очень хотелось оказаться на месте одного из парней в комбинезонах, скользивших на досках со скоростью больше двадцати узлов.

Всего-то два часа осталось, утешил себя Жереми. Через два часа он повесит ключи от тюрьмы Мазарини на гвоздик, форму — на вешалку, а пушку сдаст на оружейный склад. Дембель! Пока-пока, англо-нормандские острова. Он влезет в эспадрильи и цветастые шорты и возьмет курс на полуостров Жьен, в сторону Иера.

Жиль, сидевший рядом, вел машину осторожно. За тридцать лет работы он совершил несколько тысяч рейсов по маршруту «тюрьма Морнезе — Гранвильский суд» и обратно, выучил наизусть расписание паромов и знал, на сколько метров растягивается очередь на причале.

Жереми обернулся поглядеть, что делается в задней части фургона. Там, лицом друг к другу, сидели двое заключенных в наручниках. Сидели спокойно. Присматривался он главным образом к тому, что был слева. Жонас Новаковски. Тяжелый багаж. Рецидивист, неоднократные вооруженные нападения, стрельба в упор по полицейским при исполнении. Ему еще семь лет отбывать. Опасный клиент. Другой, сидящий напротив, совсем другого разлива. Жан-Луи Валерино был осужден за финансовое правонарушение — личное обогащение за счет государственного контракта. Мелкий служащий с завидущими глазами, хапнувший не по чину. Он должен был выйти на свободу через два месяца, так что вряд ли собирался нарываться.

Фургон катил вдоль ограды кладбища. В этот послеполуденный час дорога, которая вела к тюрьме, была свободна. Время сиесты.

До вечера еще много дел, подумал Жереми. Надо будет пошевеливаться, как только освобожусь. Приладить багажник к «опелю астра», закрепить доску… и детское кресло.

Впервые с ними в отпуск поедет маленькая Леа, которой только что исполнилось полгода.

Жереми поморщился. Ему придется торговаться, снова и снова повторять одно и то же Лидии, когда той надоест торчать Пенелопой на пляже. Нет, доска для него — не развлечение на досуге, не спорт и не хобби. И даже не страсть. Она его продолжение. Смысл жизни. Насущная необходимость. Как вода, солнце и кислород. Дерьмовую должность тюремного охранника и ночные дежурства он терпел только потому, что у него оставалось время выходить в море, скользить по воде. Так уж вышло, животная потребность.

Полурыба-полуптица.

Лидия к нему прислушивается. Если и не поймет, все равно стерпит, ну, может, подуется немного, а потом забудет.



Фургон резко затормозил, и замечтавшийся Жереми разом опомнился.

— Ты спятил? — завопил Жильдас.

Жереми мигом обернулся посмотреть, что происходит в задней части фургона. Жонас Новаковски, сложившись пополам, бился в конвульсиях, задыхался, на губах пузырилась пена.

Жильдас кое-как припарковался, Жереми вытащил из кобуры свой «зигзауэр» и вылез из кабины. Жильдас последовал за ним.

Жереми с опаской открыл заднюю дверь. Он не доверял Жонасу Новаковски, этот псих вполне способен изобразить припадок, чтобы попытаться сбежать. Жильдас наставил на заключенного оружие. Жереми чувствовал, как поднимается давление, учащается сердечный ритм. Так бывает, когда он на доске набирает больше тридцати пяти узлов, доводя тело до изнеможения.

Жонас Новаковски взвыл от боли. Жереми наклонился над ним. Жильдас в машину не полез, стоял снаружи, держа на прицеле бьющееся в конвульсиях тело. Должно быть, эпилептический припадок. С заключенными такое случалось. Надо только следить, чтобы он не поранился, пока не приедет врач.

— Кинь мне одеяло, — сказал Жереми коллеге. — Оно за сиденьем. Но не расслабляйся и глаз с него не спускай.

Жильдас, в свою очередь, влез в фургон, стараясь не приближаться к Новаковски, который продолжал извиваться от боли, и свободной рукой взялся за коричневый плед.

Мгновение спустя спину Жильдаса взорвал чудовищной силы удар, он рухнул, выронил оружие и, падая, успел увидеть, как Новаковски вскочил и скованными руками сжал запястье правой руки Жереми.

Той, что держала пистолет.

Оба упали на пол фургона и покатились, сцепившись. Жильдас стиснул кулаки. Надо встать. Он должен перевернуться.

Даже если придется ползти — все равно должен.

Надо помочь коллеге. «Зигзауэр» лежал на полу, в двух метрах от него.

Забыть о боли, о перебитой спине. Протянуть руку, еще несколько сантиметров…

Тень раздавила ему пальцы, наклонилась, подняла пистолет.

— Стреляй, мать твою! — крикнул Новаковски. — Стреляй, Валерино! Прикончи их!



Жан-Луи Валерино был единственным, кто остался стоять, держа пистолет в скованных наручниками руках.

— Стреляй, придурок! — снова заорал Новаковски.

Арестант пытался удержать Жереми. Четыре руки боролись за второй пистолет. Валерино поочередно целился в охранников, лицо было залито потом.

— Ключ от наручников. Живо. Или я сделаю, как он сказал. Клянусь вам. — Голос его дрожал.

Жильдас не ответил, изо всех сил стараясь не потерять сознание. Жереми продолжал сопротивляться, не отдавал оружие. Новаковски навалился на него всем телом.

— Пристрели его!

Валерино не выстрелил. Его трясло.

— Кретин! — заорал Новаковски и вцепился зубами в запястье Жереми, чуть ли не прокусив насквозь.

Тюремщик разжал руку. Новаковски вскочил, схватил пистолет, попятился, не глядя на Валерино.

Теперь все будет зависеть от него.

— Ключи от наручников! Даю три секунды.

Жереми сжимал запястье, пытаясь остановить кровь.

— Ты на острове! — прохрипел он. — На Морнезе. Пять километров на три. Куда ты денешься?

— Один!

Жереми перевел умоляющий взгляд на Валерино. Этот тип дал втянуть себя в преступление, когда сидеть ему оставалось два месяца. Он потеряет все. Действительно все. Новаковски его прикончит, как только сможет без него обойтись. Как внушить это идиоту? Валерино избегал его взгляда.

— Два.

Тем хуже для него.

— Отсюда до тюрьмы всего километр! — крикнул Жереми. — В ближайшие несколько минут десятки полицейских оцепят здесь все. У вас нет ни малейшего шанса…

— Три!

Жонас Новаковски выстрелил ему в ногу. Пуля пробила правое бедро, Жереми хотел что-то сказать, выругаться, что-нибудь сделать, но боль придавила его к полу.

— Ну ладно, ладно, — дребезжащим голосом откликнулся из глубины фургона Жильдас.

Полицейский протянул два ключа:

— Берите. Но мы еще встретимся.

Перепуганный Валерино рванулся к связке.

— Надо валить, Новаковски. Ты не должен был стрелять. Сейчас все сюда сбегутся.

Жонас Новаковски оставался на удивление спокойным. Побег, видимо, напомнил ему о налетах, о том, как, захлебываясь адреналином, ведешь обратный отсчет до первых сирен, мигалок и бегства с места преступления. Он протянул руки Валерино, чтобы тот его освободил.

Жереми безвольно уронил голову. Он потерял сознание.

Вроде бы.

Но рука его медленно ползла вдоль здоровой ноги. Жильдас заметил это, он знал, что Жереми всегда прячет над щиколоткой кинжал — на случай рукопашной, такое иногда случалось в тюремных коридорах. На что этот идиот рассчитывает, когда против него двое с оружием? Собрался поиграть в героя с ножиком? Лучше отпустить гадов и остаться в живых. Беглецов поймают еще до наступления темноты.

Обе пары наручников упали на пол фургона. Жан-Луи Валерино дернул Жонаса Новаковски за рукав:

— Уходим!

Новаковски попятился, развернулся вполоборота, настороженно прислушиваясь.

Пальцы Жереми сомкнулись на кинжале. Если он ранит Новаковски, Валерино ничего не сделает. Он не будет стрелять. Он сдастся. На самом деле Новаковски один. Достаточно всадить лезвие подонку между лопаток, как только он повернется спиной.

Новаковски сделал еще шаг, медленно повернул голову, втянул ноздрями воздух свободы.

Пора!

Несмотря на боль, Жереми рывком выпрямился, его рука рассекла воздух.

Слишком быстро.

Он промахнулся почти на двадцать сантиметров, нож пролетел мимо плеча преступника, со зловещим скрежетом чиркнул по закрытой двери фургона, упал на пол и крутанулся, как стрелка взбесившегося компаса.

— Игра окончена, — пробормотал Новаковски и снова направил на Жереми пистолет.



Полицейский понял, что сейчас умрет, глупо погибнет в двадцать девять лет и больше никогда не увидит Лидию, ей придется одной воспитывать полугодовалую малышку. Леа не запомнит его, он станет для нее незнакомцем с фотографии.

Дуло пистолета слегка опустилось.

Во время перевозок между Морнезе и Гранвилем Жонас Новаковски не раз перехватывал мечтательный взгляд Жереми, устремленный на паруса в океане.

Он выстрелил два раза. Первая девятимиллиметровая пуля пробила левое колено полицейского, вторая — правое. Жереми взвыл от боли, его крик наверняка слышали в цитадели.



Перед тем как потерять сознание, Жереми понял, что ноги больше никогда не будут держать его, как прежде.

Восторга скольжения по волне ему больше не испытать.

Не быть ни рыбой, ни птицей.

Он навсегда останется моллюском.

3. Возвращение на Морнезе

Среда, 16 августа 2000, 14:00

Порт Сент-Аргана, остров Морнезе



Казалось, маленький порт Сент-Аргана залит стоящим в зените августовским солнцем, но я не обманывался и оставался за молом. Знал, что стоит поднять голову — и ветер исподтишка хлестнет по лицу, а едва я выберусь из своего надежного укрытия и двинусь к причалу, проберет до костей.

Не говоря уже о температуре воды. Самое большее — восемнадцать градусов. Я поеживался при одной мысли о ней. Парусный спорт — это для психов. А заниматься им в Ла-Манше — пытка даже в середине августа. Арман, сидевший рядом со мной, думал так же. Так что мы оба прятались за молом, поглядывая на террасу ресторана при гостинице «Большой баклан» как раз напротив нас и на загорелые ноги под юбками, которые ветер с Ла-Манша задирал, будто желая заслужить прощение за то, что нас вымораживает.

— Восемьдесят! — выкрикнул Арман. — На одиннадцать часов.

— Что?

Я повернулся на одиннадцать часов. Ничего!

— Ложная тревога, — засмеялся Арман. — Ты можешь представить себе девчонку, которая будет разгуливать в порту голая по пояс?

— Всякое бывает, — не слишком убежденно ответил я.

Как бы там ни было, Арман мог не выступать. Я выигрывал в этой дурацкой игре, начатой десять дней назад, со счетом 84:79. Игра проще не бывает: первый, кто увидит девушку в монокини, получает очко! Надо было только незаметно указать направление: 85 и на 9 часов, 80 и на 11…

Я продолжал разглядывать террасу «Большого баклана» без особой надежды улучшить счет.

Проклятый ветер!

Нас было восемнадцать — восемнадцать подростков из лагеря мерзли за молом, дожидаясь, пока соизволит явиться наш тренер.

14:05.

Йойо опаздывал. Как обычно.

Три минуты спустя Йойо наконец вышел из парусной школы вместе со Стефани. При виде Стеф в красном купальнике из «Спасателей Малибу» Арман напрочь терял голову. Вот и теперь он завопил:

— Эй, Памела[1], скорее, тону!

Она посмотрела огорченно, вот и вся реакция. Выглядела она как чемпионка мира по кролю, и все в лагере с ума по ней сходили. Почти все. Кроме меня. Для меня она была слишком спортивной. Недостаточно женственной. Вообще-то я придирался, Стефани была обалденно хороша. Но я чувствовал себя увереннее, когда говорил остальным, что не запал на нее. Что-нибудь вроде: «Стеф? Ну не знаю… Не слишком в моем вкусе», пусть даже это никого не обманывало.

С нами на Морнезе было трое взрослых. Отец Дюваль, начальник молодежного лагеря, и два воспитателя, Стефани и Йойо. Мы со страстью обсуждали один-единственный вопрос: есть ли между ними что-нибудь? Это нас занимало вот уже десять дней. Я разделял мнение меньшинства: нет.

Йойо изобразил на своем глупом загорелом лице широкую улыбку и крикнул:

— Ну, пошли, ребятки, сегодня выбираем шкоты на правом и левом галсе.

Арман высунулся из-за мола и ляпнул:

— А тем, кто уже умеет, можно остаться в порту и клеить девчонок?

Все мы, видевшие, как Арман сражается с парусником, не смогли удержаться и заржали. Арману было пятнадцать лет, но выглядел он самое большее на двенадцать. Шорты болтались вокруг тощих волосатых ножек, тело было белым в красных пятнах. И очки, куда же без них, на большой уродливой голове. Йойо тоже беззлобно засмеялся, он хорошо относился к Арману. Подошел к этому недомерку, посмотрел на него с высоты своих метра восьмидесяти и притворно серьезным тоном заявил:

— Это мои охотничьи угодья. Если хочешь клеить девчонок в порту, спрашивай разрешения у меня.

И, довольный произведенным впечатлением, начал раздавать паруса. Арман неохотно поднялся и выдал:

— Отличный план, парни… Это означает, что все девчонки в порту еще нетронутые!

Группа захохотала, и Стефани — первая. Я видел — ей понравилось, как щенок огрызнулся на Йойо. Наш тренер по парусному спорту снова поглядел Арману в глаза:

— Эй, малявка… Как только выйдем в открытое море, я тебя утоплю!

Веселье прекратилось. Йойо закончил раздавать паруса. Я получил свой.

Ужас!

Парус был вдвое больше меня. Я подозревал, что как только мы выйдем из-за мола, на нас набросится холодный ветер. Я сделал шаг вперед, ветер забрался во влажную ткань, облепил ею мою беззащитную плоть.

Кошмар!

Я с трудом двигался, казалось, еще шаг — и меня унесет ветром. Я старался не поднимать парус слишком высоко, но тогда низ мачты скреб по камням. Стефани-Памела кинула на меня недобрый взгляд, означавший: «Какого черта, нельзя ли поаккуратнее?»

Надо было всего-навсего взять свой парус, пройти с ним через порт, потом через стоянку, стараясь по возможности не задевать машины, спуститься на пристань и попытаться перейти на судно, не промочив кеды насквозь.

Пытка!

И так каждый день. Я всякий раз плелся в хвосте, позади меня оставался только Арман. И Йойо — замыкающим, чтобы подгонять нас пинками.

Проклятые каникулы!

Я задумался и тут же зацепил мачтой зеркальце припаркованной впереди черной машины.

— Осторожнее, болван! — заорал Йойо.

Я пошел дальше, к выходу со стоянки и холодной воде порта, которая плескалась в грязном песке. За парусом я вообще ничего не видел. Заехал по спине Мадихе, и теперь завопила она. Мадиха была главной бунтаркой в нашей группе, девочка из интерната, — в любом лагере находится хоть одна такая, всеми командует и навязывает собственные правила, способна выхватить нож из-за того, что ее задели реей по плечу. Высокая. Широкоплечая. Из тех, кто успокаивает нервы, занимаясь капоэйрой. Силы были неравны.

— Извини, Мади.

Мадиха посмотрела на меня, как на комара-самоубийцу, который зудит у нее перед носом, хотела было прихлопнуть, но передумала.

Я шел к паруснику, ошвартованному, но вовсю болтавшемуся у причала. Попытался запрыгнуть с песка на борт, но нога соскользнула, я ступил в воду, и дрожь пробрала меня от мокрой пятки до затылка.

Подумать только — вот так уже десять дней.

Подумать только — я сам выбрал этот кошмар.

По собственной воле!

В море ветер немного утих. В спасательных жилетах нам было почти тепло. Мы с Арманом, как всегда, были на паруснике вдвоем. Он завалился спать и видел во сне восьмидесятую пару сисек, Стефани, которая делает ему искусственное дыхание изо рта в рот, или еще что-нибудь такое. Арман давно отказался от попыток научиться управлять судном, определять направление ветра, стягивать шкоты и осваивать прочие морские премудрости. Просто невероятно, до какой степени Арман, самый умный мальчик в нашей группе, был неспособен понять самые азы навигации. Он не меньше десяти раз получал гиком по башке и никогда не мог сообразить, откуда дует ветер. На самом деле он просто плевать хотел на все это с высокой колокольни. Родители отправили его в лагерь в наказание, уж не знаю, за какую провинность. Арман не из тех, кто валяет дурака, он скорее из породы примерных отличников. Загадка!



Когда Йойо и Стефани шли мимо на своем «Зодиаке», я лениво брался за штурвал, создавая видимость интереса. Они обходились без паруса, перемещались от лодки к лодке на надувной моторке, раздавая указания. Теоретически мы должны были за определенное время пройти между оранжевыми и желтыми буйками. Мы с Арманом давно отказались соревноваться. Йойо наши достижения уже не волновали, и только Стефани пока не сдалась окончательно. Заглушив движок, она крикнула:

— Вы справитесь! Вы не глупее других. Ваши родители заплатили за то, чтобы вы научились…

Я изобразил на лице безнадежную улыбку, а вот Арман и глаз не приоткрыл.

— Не старайся, Стеф, — заметил Йойо. — Дохлый номер, от этих ничего не добьешься.

«Ты прав, Йойо, — подумал я. — Не старайся, Стеф. Моим родителям безразлично, умею я править лодкой или нет».

Там, где они сейчас.

Моторка двинулась дальше — к более усердным начинающим рулевым.



Плеск воды и робко пригревавшее солнце убаюкивали. Арман спал рядом. Парусники остальных придурков из нашего лагеря шли очень, очень далеко. Мне было хорошо. Впервые за долгое время.

Я один.

Наконец-то.

Как меня сюда занесло?

Я так и вижу каталог летних лагерей. Почтальон принес нам его в феврале, и я сразу начал его изучать, потому что Тьерри и Брижит выбора мне не оставили.

— Этим летом ты куда-нибудь поедешь! Будешь общаться с ровесниками!

Им хотелось от меня отделаться, хотя не так уж я им и мешал — сидел тихо у себя в комнате, читал или смотрел телевизор, и меня часами не было видно и слышно. А может, именно это им больше всего и мешало. Я все сильнее отгораживался от них, и у меня на то имелись смягчающие обстоятельства. А главное — я ничем не был им обязан! Но ни одна отговорка на свете ничего изменить не могла, от поездки в лагерь было не отвертеться… По правде сказать, меня это скорее устраивало. Мы с Тьерри и Брижит почти никогда никуда не ездили. Лето укладывалось в схему «телевизор-книжки-интернет». Даже для такого идейного одиночки, как я, июль и август стали тянуться до бесконечности долго.

Так вот, в тот февральский вечер, вернувшись из лицея, я оказался дома один на один с каталогом. Довольно толстым перечнем лагерей по всей стране. Я быстро пролистывал худшее: каньонинг, верховая езда, походы, квадроциклы, парусный спорт… Задерживался на лучшем: театр, кино и аудиовизуальные искусства, цирк и даже ролевые игры.

Я на такое и не надеялся!

Уже загнул угол страницы и облизывался в предвкушении. Ролевые игры в средневековом замке, в Оверни. Все, что я люблю. А потом открылась эта подлянка на странице 37: парусный лагерь на острове Морнезе, семнадцать дней. «Самый солнечный из англо-нормандских островов», — заманивала реклама. Наставники, прошедшие специальную подготовку. Под руководством отца Дюваля. Двадцатипятилетний опыт. Размещение в палатках. Участие каждого в жизни коллектива. Увлекательные игры. Каждый день плавание под парусом в Ла-Манше.

Я чуть не выронил из рук каталог.

На программу — парусный спорт и участие каждого в жизни коллектива — я едва взглянул. Меня поразило одно-единственное слово. В самое сердце.

Это было неминуемо, неизбежно.

Морнезе!

Мое прошлое. Моя история.

Моя незавершенная история.



Мог ли я тогда догадаться, что надо было выкинуть проклятый каталог в мусорное ведро? Разодрать его на страницы, а потом сжечь их, одну за другой, в дядиной пепельнице?

Мог ли я себе представить, что, выбрав этот лагерь, сам, добровольно, без малейшего принуждения открываю дверь урагану лжи, который за несколько дней сметет все, в чем я был уверен, от безобидных фактов до самых прочных убеждений.

И все же, даже если бы я обо всем догадывался, даже если бы заподозрил самое худшее, думаю, поступил бы точно так же.

Потому что мне надо было встретиться лицом к лицу с правдой, какой бы невероятной и неприемлемой она ни оказалась.

4. Конная полиция

Среда, 16 августа 2000, 14:48

Дорога, ведущая к аббатству, остров Морнезе



Симон Казанова, двадцати пяти лет от роду, выполнял на острове Морнезе увлекательные обязанности молодого сотрудника по обеспечению безопасности на дорогах. Поначалу он был в восторге, получив эту работу в Нормандии, на берегу моря, на весь туристический сезон, пусть даже она имела мало общего с его будущей специальностью — он изучал публичное право.

Симон заменял большую часть муниципальных служащих на время их отпусков. В мэрии он остался практически в одиночестве, и задача его была несложной: обеспечить отдыхающим дорожную безопасность. Для того чтобы он мог наилучшим образом справляться со своими обязанностями, мэрия Сент-Аргана, столицы острова Морнезе, даже предоставила в его распоряжение роскошный служебный горный велосипед рубинового цвета. Конная полиция с англо-нормандским оттенком! Симон крутил педали на островных тропинках, преследуя всевозможных нарушителей: собак без поводка, велосипедистов на пляже, роллеров на пешеходных улицах Сент-Аргана, мотоциклистов на велосипедных дорожках.

Предупреждение, вмешательство, переговоры.

Разумеется, Симон Казанова не обладал и малой толикой власти полицейских. Работа не увлекала его, но позволяла общаться с туристками, хотя, несмотря на свои метр восемьдесят, загар, мускулы, коротко стриженные светлые волосы и красный внедорожник, сам себе он казался немного смешным. На тропинках ему, как правило, встречались семьи, бабушки-дедушки с внуками, а красотки весь день проводили на пляже, и подступиться к ним он мог только после работы, приходилось ждать вечера. Так что в двух вещах он им никогда не признавался. Во-первых, не называл им свою фамилию, Казанова, — нелегко ему приходилось с таким наследством, но у каждого свой крест. Во-вторых, не говорил о своей работе: молодежная должность грозы собачек, присевших, где запрещено, не вызывала ничего, кроме смеха. Уж лучше называться студентом — пятый курс, специализация — формы экономической политики государства.

И чем он займется потом?

Симон колебался. Адвокат? Комиссар? Судья? Он старался не распространяться на тему хронической безработицы среди дипломированных специалистов с его образованием — хоть и считалось, что оно дает верный кусок хлеба.



Набравшись терпения, Симон все же сумел затащить нескольких июльских и августовских отпускниц в свою холостяцкую квартирку с видом на порт, как раз над «Большим бакланом», но ему пришлось смириться с очевидностью: ни одна из Мисс Приморский Кемпинг острова Морнезе не станет его любовью на всю жизнь. Когда речь шла о чувствах, Симон Казанова был разборчив.

И все же он вот уже три дня встречался с девушкой, которая продавала билеты посетителям развалин аббатства Сент-Антуан. Кандис, студентка из Арраса, хорошенькая блондинка, умудрявшаяся выдавать свой легкий северный выговор за скандинавский акцент. Вдруг ему повезет и с ней будет чуть полегче поддерживать разговор, чем с туристками? У него было назначено свидание — как стемнеет, на пляже у Рубиновой бухты. Кандис готовилась стать преподавателем истории, но Симон не был уверен, что они так и будут сидеть, рассуждая при свете луны о жизни бенедиктинцев или островных владениях кардинала Мазарини.

У Симона хватало амбиций — и в учебе, и в личной жизни. Он споро карабкался вверх по образовательной лестнице. Что касается внешности — он принадлежал к спокойному и естественному типу, был в ладу со своим телом, умел за ним ухаживать и выставлять в лучшем свете. Не подкачала и психика — природа наделила его редким упорством, какое мало кто из близких мог в нем заподозрить. Он был уверен в себе и ждал подходящего случая, чтобы рвануть вперед. И было бы удивительно, если бы за эти два летних месяца ему так ничего и не подвернулось.



Без чего-то три пополудни Симон, перегородив железным конем велосипедную дорожку, которая тянулась вдоль ведущего к аббатству шоссе, читал нотацию славному семейству отдыхающих, чьи дети в возрасте от четырех до восьми лет катались без шлемов. Отец кивал с понимающим видом, мать не скрывала раздражения, а старшая дочь, очень хорошенькая и очень загорелая, смотрела в землю. Симону казалось, что ее глаза, занавешенные длинными черными волосами, должны быть темными. Красивая девушка из тех, что весь день скучают в обществе родителей и младших братьев и ждут вечера, когда все святое семейство ляжет спать и можно будет свалить к друзьям у костра на пляже. Вообще-то в задачу Симона входило запрещать незаконные костры — из-за кораблей и рифов, но, представив, как он преследует малолетних береговых разбойников, как появляется на своем красном велосипеде среди ночных купальщиков, он не мог не вспомнить жандарма из Сен-Тропе[2].

Думая о другом, он продолжал пересказывать семейству кодекс поведения велосипедистов на острове. Старшая красотка по-прежнему не поднимала глаз. При родителях притворяется паинькой, а сама, наверное, мечтает о красавце-голландце, к которому побежит, как только стемнеет. Симон дошел до опасностей, которыми угрожает дозорная тропа из-за обвалов в скалистой части острова, — и тут на поясе завибрировал мобильник.

— Извините.



Он отошел от них на несколько метров. Посмотрел на экран: Клара. Секретарша мэрии, единственная из служащих, которая не ушла в отпуск и не была на лето переброшена в туристско-информационную службу.

— Да, Клара?

— Каза? Рядом с цитаделью творится что-то подозрительное. В мэрию позвонили туристы. — Голос Клары выдавал панику.

— Что значит «подозрительное»?

— Они толком не объяснили. Вроде бы слышали выстрелы. И крики. Напротив кладбища, рядом с тюрьмой.

Клара была не из тех, кто трепыхается по любому поводу. Симон быстро распрощался со славным семейством отдыхающих, напоследок еще раз попытавшись перехватить взгляд хорошенькой девчонки.

«Черт возьми, — думал он, крутя педали и с удовольствием ощущая выброс адреналина, — неужели на этом острове наконец происходит что-то интересное?»



До кладбища Симон добрался за десять минут. На первый взгляд все выглядело спокойно. На дороге почти пусто. Никаких гильз, дымом не пахнет. На серой кладбищенской ограде грелась на солнышке неподвижная ящерица, она сбежала, как только Симон прислонил к стене велосипед.

Бдительных островитян и след простыл.

Никакой суеты.

Ничего.

Было даже слишком спокойно, тишина казалась не вполне естественной, как будто все затихло по команде священника, учителя или режиссера. Только высокая трава на откосе шуршала под морским ветром.

Симон Казанова посмотрел в сторону северо-западной оконечности острова, той его части, куда почти не заглядывали туристы и где не было ничего, кроме цитадели, теперь превращенной в тюрьму.

Там суета была.

Он мало что мог разглядеть — только фигурки, мечущиеся, как сбившиеся с пути муравьи. Снова оседлав велосипед, Симон проехал оставшиеся шестьсот метров по дороге к тюрьме.

С каждым оборотом педалей перед ним открывалось огромное восьмиугольное сооружение, стали видны валы в стиле Вобана, пологие склоны, заросшие чуть пожелтевшей травой, — точно как в Сен-Ва-ла-Уг или на острове Татиу. Двести лет назад цитадель стала каторжной тюрьмой, промежуточным этапом для преступников, которых затем отправляли в Гвиану, на Реюньон или в Новую Каледонию. После Второй мировой войны крепость превратили в тюрьму. С моря к ней было не подступиться. Со стороны острова ее защищали глубокие, метров по десять, рвы, теперь осушенные, но огражденные двойным рядом колючей проволоки. Преодолеть оплот из камня, земли и металла можно было, только пройдя через широкий сводчатый проем в крепостной стене и бетонный мост.



Какой-то тип с автоматом, в военной форме, больше похожий на наемника, вернувшегося из Чада, чем на сотрудника министерства юстиции, преградил ему дорогу.

«Не поддаваться!» — подумал Симон и решительным тоном представился:

— Служба безопасности острова Морнезе. Жители прибрежных районов сообщили мне…

Наемник поднял автомат. В его снаряжении ничего упущено не было. Тесак вдоль ноги. Патронташ через плечо. Бинокль на шее. Стрекочущая рация. Симон увидел еще десятка три таких же солдат в форме десантников, вооруженных до зубов, — они выходили из ворот крепости и садились в джипы, четверо в машину. Один человек в каждой группе сидел за рулем, второй неотрывно смотрел в бинокль, третий и четвертый целились из автоматов в невидимого врага. Два джипа уже покинули крепость.

Странно — летом тюремная охрана остается неприметной. Надо было встать на рассвете, чтобы увидеть, как взмыленные бритоголовые парни с мускулистыми ногами маленькими группами бегут по велодорожкам.

Клара была права! Что-то происходило. Дуло автомата чадского наемника было наставлено точнехонько в отчаянно колотившееся сердце Симона.

— Мсье, вам нельзя здесь оставаться, — строго сказал военный.

Симон притворился раздраженным.

— Говорят вам — служба безопасности острова. Мэрия Морнезе!

И уверенно протянул ему свое «молодежное» удостоверение. Тип с автоматом внимательно изучил карточку с печатью мэрии. Она его не очень убедила, и он не знал, что делать.

Симон начал терять терпение.

— Сколько можно! Я хочу поговорить с кем-то из ваших командиров!

Военный с облегчением пробормотал в свою рацию что-то совершенно неразборчивое, и тут же под сводом появился человек лет сорока с отличной выправкой. Все в нем контрастировало со зрелищем метавшегося по двору апокалиптического отряда: зеленовато-синий мундир, фуражка с лакированным козырьком, надвинутым на высокий лоб, орлиный взор, способный и на горизонте высмотреть перископ вражеской подводной лодки.

Он внимательно изучил удостоверение Симона и с сообщнической улыбкой вернул его владельцу.

— Лейтенант Дюллен. Благодарю вас, мсье Казанова, за то, что добрались сюда, но вы напрасно беспокоились. Все в порядке. Обычная работа.

Обычная работа?

Ага, как же!

5. Сирота

Среда, 16 августа 2000, 15:51

Вблизи порта Сент-Аргана, остров Морнезе



Парусник мягко покачивался, баюкая мои воспоминания. Арман все еще спал, свернувшись калачиком рядом, и улыбался во сне, как большой младенец, угнездившийся в коляске, которую катят по ухабистой дороге. Я смотрел на линию берега, на смешение красок Морнезе, словно на картинах импрессионистов, — дома над серым гранитом отвесных прибрежных скал, красные пятна, разбросанные по ландам с сотней оттенков зеленого.

Остров Морнезе.