— Чем могу помочь?

— Я Луиза, мама Генри Паркера. — Мне приходится повторять это всякий раз, когда я к ней обращаюсь. То ли она действительно не может меня запомнить, то ли наказывает за что-то: за то, что я не прихожу каждый день к школьным воротам встречать сына, или за то, что у нас с ним разные фамилии. — Я хотела бы еще раз уточнить правила, которыми вы руководствуетесь, когда забирают детей из школы.

— Да? — Если бы у нее были очки, она бы посмотрела поверх них. Атмосфера в комнате падает на несколько градусов: я совершила немыслимое — подвергла сомнению компетентность школы.

— Дело в том, что в данный момент у меня есть основания для беспокойства, и я хотела бы убедиться в том, что никто не сможет забрать сына без моего разрешения.

— Но вы ведь редко приходите за ним сами? — справляется она с плохо скрываемым презрением. «Хорошо тебе, — думаю я, — с твоей уютной работенкой в школе, трудишься, пока уроки не закончились».

— Нет, он ходит на продленку, — отвечаю я как можно более спокойным голосом. — Но это постоянная договоренность, о которой школе известно. Я имею в виду других людей, которые могут прийти за ним.

Я вижу, как сверкает ее взгляд в предвкушении скандала.

— Вы говорите об его отце? — Она понижает голос: — Может быть, мне стоит назначить вам встречу с директором? — Она поворачивается к экрану и открывает ежедневный календарь.

— Нет! С отцом все в порядке. — Ее брови взлетают вверх. — Я не имею в виду родственников.

Она издает вздох.

— Миссис Паркер, я могу вас заверить, мы не позволим… — Она замолкает лишь на долю секунды, но я успеваю отметить, что она не может точно вспомнить, какой из детей — мой сын. — Мы не позволим, чтобы Генри отправился домой с кем-то, кроме его собственных родителей. Няня или кто-нибудь из ваших хороших знакомых могут забрать его только по вашему разрешению.

У меня нет другого выхода, кроме как удовлетвориться ее ответом, но ухожу я с тяжелым сердцем. Я бы желала держать Генри около себя все время. Когда его нет рядом, я испытываю физическую боль от тревоги, как будто меня рассекают мечом.

Однако я не могу избежать сегодняшней встречи в Норвиче. Я очень долго и целенаправленно изолировала себя от окружающего мира, создавала новую жизнь в Лондоне, но прошлое не оставляет меня в покое, оно притягивает меня, как магнит, силе которого я не могу противостоять. Где-то в недрах стоящего перед моим мысленным взором здания со стеклянным фасадом меня ждет детектив-инспектор Рейнолдс. О чем она думает? Подозревает ли меня в чем-то, или я для нее — одна из многих свидетельниц, которых ей надо опросить; последняя в списке? А может, у нее совсем другой образ мышления и ее учили исходить из того, что любой свидетель может владеть важной для следствия информацией. Или, того пуще, она почувствовала во мне нечто: определенную неуверенность или осторожность. И она планирует неожиданно наехать на меня, избрав какой-то изощренный способ допроса. Я должна быть наготове. Я должна быть настолько убедительна в своей истории, чтобы она не сумела заманить меня в ловушку.

Девушка в форме провожает меня в комнату для допросов, всю дорогу она болтает о чем-то малозначительном. Мы успеваем обсудить множество типично британских тем: погоду, пробки на дорогах, преимущества и недостатки одностороннего движения. Никак не могу просчитать: это такой способ расслабить меня перед боем или она по жизни зануда?

Я усаживаюсь на краешек пластикового стула под фосфоресцирующим светом неоновых ламп и передвигаю по коричневой столешнице картонный стаканчик. Украдкой высматриваю тайное двухстороннее зеркало, но потом решаю, что его роль играет камера видеонаблюдения на стене.

Открывая дверь, детектив-инспектор Рейнолдс говорит по мобильному, но быстро заканчивает беседу и одаривает меня улыбкой. Она крупнее, чем мне запомнилось с первой встречи, хотя в малюсенькой комнате все кажется больше, чем есть на самом деле. Я замечаю у нее на щеке родинку и красные пятна на веках.

— Луиза. Как вы поживаете?

— Спасибо, нормально. — «Очень хорошо» было бы перебором.

— Это детектив-сержант Стеббингс. — Она указывает на высокого мужчину лет пятидесяти, который вошел вслед за ней и тоже сел напротив меня.

Я узнаю в нем мужчину, который сопровождал Рейнолдс в тот день, когда они приезжали, чтобы забрать Пита около офиса «Фостер и Лайм».

Рейнолдс сразу же начинает задавать вопросы. Никакой светской болтовни про погоду. Мы еще раз проговариваем то, о чем уже говорили ранее, но только на этот раз я готова ответить на возможные вопросы про Пита. Да, я общалась с ним во время вечера. Он мне показался абсолютно нормальным, в хорошем настроении. Я видела, как они ссорились, но не думаю, что видела его после этого; он, должно быть, уехал. Она определенно пытается прояснить эту линию допроса, но, поняв, что это никуда ее не приведет, сдается и переключается на другую тему.

— Хорошо. У нас есть свидетель, который утверждает, что Софи довольно долго общалась с Сэмом Паркером и Мэттом Льюисом. Вы это подтверждаете?

— Да. В школе они были близкими друзьями с Софи.

— Вы думаете, они были больше, чем друзья? Или кто-то из них?

— Ну, Мэтт запал на нее тогда, но я не могу сказать, было ли что-нибудь между ними. Они флиртовали, но я думаю, дальше этого не пошло, по крайней мере, с ее стороны.

— А с Сэмом?

— Нет, — тут же реагирую я. — Только не с Сэмом.

Слишком быстро. Рейнолдс начеку, она проявляет интерес.

— Почему вы так уверены?

— Не знаю, вы уже в курсе, что мы с Сэмом были женаты? Два года назад мы расстались.

— То есть у вас была подростковая любовь?

— Нет. — Какое отвратительное определение. Похоже, она тоже так считает, потому что эти слова даются ей с усилием. — Я встретила его через много лет после окончания школы. Мы столкнулись случайно в Лондоне десять лет спустя, в 1999 году.

— А почему вы думаете, что у них с Софи никогда не было романа?

— Ну, я… — А с чего я в этом так уверена? Потому что она знала, что он мне нравится? Неужели я верю в то, что это могло ее остановить? Потому что Сэм никогда об этом не рассказывал? Может, он и рассказал бы, ведь ко времени нашей встречи это все уже быльем поросло.

По мнению Рейнолдс, молчание мое красноречиво. Она продолжает:

— А что после школы — Софи поддерживала связь с Мэттом или Сэмом или еще с кем-то из одноклассников?

— Думаю, она поддерживала отношения с некоторыми людьми. Она говорила мне, когда мы виделись накануне вечера выпускников. Она общалась с Клэр Барнс и с Мэттом Льюисом. Может быть, еще с кем-нибудь.

— Могли у Софи быть сексуальные отношения с Мэттом после окончания школы?

— Нет, она ничего не говорила об этом. Просто они встречались время от времени.

— А с Сэмом? Она виделась с ним после учебы?

— Насколько я знаю, пока мы были вместе, Сэм с ней не встречался. Но я не могу сказать, что было в последние два года. Мы общаемся только из-за Генри, нашего сына.

При упоминании имени Генри у меня сдавливает грудь. Из-за меня он может оказаться в опасности. У меня возникает желание прекратить сопротивление, рассказать все Рейнолдс, умолять ее защитить сына. Но я стараюсь мыслить рационально. Что угрожает Генри? После вчерашнего я не спущу с него глаз. В школе ему ничего не грозит. Сегодня его забирает Сэм. Утром я спросила у него, не собирается ли он повести Генри куда-нибудь, но он написал, что планирует зайти за ним и сразу отправиться домой. Генри четыре года, и он всегда под присмотром. Я могу его защитить.

Рейнолдс все еще вопросительно смотрит на меня.

— Все закончилось не очень хорошо, — говорю я. — Между мной и Сэмом.

— Что произошло?

— Он бросил меня ради другой женщины. — Я до сих пор ненавижу эти слова, ненавижу саму жесткую, голую правду, стоящую за ними. Меня одной ему не хватило, хотя я и отдавала ему все, что у меня было. — Послушайте, это не имеет отношения к тому, что случилось с Софи.

Она пожимает плечами, как бы говоря, что не мне судить об этом.

— Хорошо. Какой показалась вам Софи на вечере? В свете того, что произошло впоследствии, может быть, что-нибудь показалось вам необычным?

— Она чувствовала себя отлично. Довольная, если не считать разборку с Питом, хотя я не могу представить, что послужило причиной их ссоры. Но, честно говоря, я бы не поняла, будь что-то не так. Как я вам уже сказала, мы с Софи не встречались больше двадцати пяти лет, за исключением того вечера пару недель назад.

— А вы, вы встречались с бывшими одноклассниками? Кроме Сэма.

— Нет. Это были не самые счастливые годы моей жизни.

— А Сэм? Вы говорили, что он контактировал с Софи. Что насчет других ваших школьных друзей? Он с кем-нибудь из них встречался?

— Иногда он общался с Мэттом Льюисом, но не часто. Боюсь, я этим не интересовалась. Счастливые воспоминания и тому подобное.

Я слукавила. Не то чтобы я не интересовалась их общением, скорее не хотела иметь ничего общего с Шарн-Бей и учебой в школе. И мне было непонятно, почему Сэм не разрывал эти связи. Когда он возвращался после своих встреч с Мэттом, я прикидывалась спящей и бормотала, что выслушаю его утром. А наутро находила повод уйти из дома пораньше.

— А другие гости? Мы опросили барменов и уборщиков, но ведь на вечере был учитель, мистер Дженкинс?

— Да, был.

— Я правильно понимаю, он преподавал у вас?

— Да, это так. — В самом деле, не подозревают же они его?

— Вы с ним разговаривали? Вы видели его в процессе вечера?

— Мистера Дженкинса? Только, когда я входила в зал. Он стоял в дверях. А что, кто-то что-то сказал?

— Что вы имеете в виду? — Ее лицо остается непроницаемым.

— Ну… когда мы учились, по школе ходили всякие слухи про него. Что он якобы… как сказать… извращенец. Любил подглядывать за девочками в раздевалках, такого рода слухи.

— Понимаю. — Она ничем себя не выдает.

— Но я не представляю, есть ли под этим основания. Мне он ничего не сделал, и я никогда не слышала жалоб из первых уст. Всегда кто-нибудь рассказывал со слов других людей. Вы же знаете подростков и как рождаются слухи. Я бы не стала утверждать, что он… вы понимаете…

— Разумеется.

Рейнолдс пристально смотрит на меня, ее руки лежат на столе ладонями вниз.

— Я могу понять, что вы много лет не общались с Софи, что вы почти ничего не знаете о ее взрослой жизни, но мы расследуем различные версии, — поясняет она. — И мы не можем снять со счетов тот факт, что убийство произошло во время встречи выпускников, имеющей отношение к прошлому. Может быть, в ваши школьные годы случилось что-то, что могло быть связано с этим событием?

Я думаю о том, с каким вызовом смотрела на меня Мария со снимка в моем компьютере; о том, как Софи прислонилась к витражу, готовясь к предстоящему; о Тиме, стоящем на дорожке и отчитывающем фигуру в черном пальто; о золотом кулончике-сердечке, зажатом пальцами шестнадцатилетней девушки целую вечность тому назад.

— Нет, — отвечаю я. — Ничего не было.

Глава 30

2016

Выйдя из участка, я стараюсь идти ровным шагом на средней скорости, на случай если Рейнолдс наблюдает за мной сверху из окна. Моя машина припаркована на многоуровневой стоянке по соседству, но я прохожу мимо входа, успокаиваясь под стук своих каблуков об асфальт. С гипнотическим постоянством мимо меня проезжают машины, создавая фон моим мятущимся мыслям.

Как получилось, что я снова солгала полиции? Я вспомнила другого детектива, приятного мужчину. Не имею представления, что рассказала ему обо мне мать Марии, Бриджит, но, кажется, он так и не заподозрил никакого злого умысла. Ему было достаточно показаний Эстер, сказавшей, что Мария пила алкоголь в течение вечера, чтобы вывести самое вероятное заключение — трагическая случайность. Когда мы уходили домой в тот вечер, дождь уже начался и продолжался всю ночь; этот безжалостный поток смыл всякую надежду найти улики. И только Софи, Сэм, Мэтт и я точно знали, до какой степени трагизма придется растянуть значение термина «несчастный случай», чтобы считать верной официальную версию следствия. По крайней мере, я считала, что знали об этом лишь мы.

Я уже далеко отошла от полицейского участка, но меня не покидает ощущение, что кто-то следит за мной. Затылком чувствую чей-то взгляд, он печет, как солнечный луч — с виду неопасный, но на самом деле чреватый ожогом. Я ускоряю шаг, оставаясь настороже, стараясь делать вид, что просто тороплюсь, как человек, который боится пропустить поезд или опаздывает на встречу. Достигнув центра города, я пристраиваюсь к толпе туристов и ныряю в «Маркс и Спенсер», в его успокаивающую атмосферу. Как им удается добиться того, чтобы во всех их магазинах пахло одинаково? В секторе питания, невидящим взором уставившись на сэндвичи с тунцом и кукурузой и салатом из курицы, я снова чувствую, что кто-то на меня смотрит. Стараюсь не отводить взгляда от сэндвичей, но щеки помимо воли заливаются краской. Справа от меня — замученная женщина с двумя маленькими детьми, которые клянчат у нее сладости. За ней стоит седеющий мужчина в видавшем виды костюме и тоскливо глядит на прилавок с обезжиренными блюдами. Мой взгляд скользит дальше и упирается в Тима Вестона. Он улыбается и машет мне рукой, обходя бизнесмена и женщину с детьми.

— Луиза, привет. Что ты тут делаешь?

— Покупаю сэндвич, — натянуто усмехаюсь я, чтобы скрыть свою нервозность. Он что, следит за мной?

— Так-так. Значит, ты приехала в Норвич, чтобы купить сэндвич? А ты в курсе, что в Лондоне тоже есть магазины «Маркс и Спенсер»? — Тон у него насмешливый, но я слышу обвинительные нотки.

Я сдаюсь.

— Я только что была в полицейском участке. Меня вызывали насчет Софи Хэннигам. — Нет смысла избегать этой темы.

— О боже, ну конечно. Я слышал об этом, — упавшим голосом говорит он. — Это так ужасно. Ты знаешь… есть новые подробности?

— Да нет. Понимаешь, они хотели поговорить со мной, потому что я была на вечере. Разговаривала с ней. — И почему я стараюсь оправдаться перед ним?

— Понимаю, понимаю. Просто то, что случилось, так ужасно.

Мы неловко замолкаем.

— Ты какой берешь? — наконец спрашивает он.

Я смотрю на сэндвичи в обеих руках, затем засовываю один из них обратно в холодильник, и мы вместе идем к кассам. Мы молча расплачиваемся и, выйдя из магазина, шагаем по тротуару.

— Тебе в какую сторону? — спрашивает он.

— Обратно к машине. Я припарковалась около полицейского участка. — Я машу рукой в направлении Бетел-стрит.

— Я тебя провожу, если ты не против.

Вообще-то я против. Между нами столько всего невысказанного, и не только с моей стороны, с его тоже. Мне неуютно при мысли о том, как мало, в сущности, я знаю о нем, и не имею понятия, что он знает обо мне. Мы останавливаемся на тротуаре, чтобы перейти улицу с односторонним движением. Я плохо знаю здешние улицы, поэтому смотрю не в ту сторону, и, когда выхожу на проезжую часть, прямо на меня летит автомобиль. Мой мозг реагирует не так быстро, как едет машина, и, высунувшись на дорогу, я лишь успеваю почувствовать, как Тим вцепляется мне в плечо и оттаскивает назад.

— Прости, — говорит он, видя, как я растираю плечо. — Тебе больно?

— Ничего, нормально. — Я нервно смеюсь. — Думаю, было бы хуже, если бы ты не схватил меня.

— Да они безумные, эти местные водители. Носятся, как по гоночной трассе.

Мы осторожно переходим улицу и продолжаем путь в молчании. Я не могу не думать о той фигуре, которую видела рядом с ним на школьной дорожке.

— Значит, ты все-таки решил не ходить на встречу выпускников? — наконец спрашиваю я.

Я вспоминаю, как Тим размахивает руками и кричит, а после уводит, обняв, неизвестную фигуру в черной куртке. Тим замыкается в себе.

— Да, я пришел к выводу, что это плохая идея. У меня теперь своя жизнь. Лучше оставить прошлое в покое.

Так вот чем он занимался на школьной дорожке. А кто с ним там был?

— Вся эта суета на «Фейсбуке», — продолжает он. — Какие-то люди из прошлого находят тебя… Так просто в этом увязнуть. Но к чему все это, ну правда? Лучше сосредоточиться на настоящей жизни, той, которой ты живешь. После того, что произошло… с Марией, наша семья навсегда изменилась.

— Угу. — Я так боюсь себя выдать, что мне страшно ему отвечать.

— Я почувствовал, что если приду на встречу, то потащу за собой этот груз. А мне это надо? Так ты… ты не представляешь, что именно произошло с Софи?

— Ни малейшего представления.

— Я слышал, она привела на встречу какого-то малого? Она была с ним едва знакома.

— Да, Софи была не одна. Я не уверена, что они хорошо друг друга знали. — Что-то в расспросах Тима вызывает у меня стойкое нежелание делиться с ним информацией.

— Прости, я не хочу, чтобы ты подумала, будто я сплетничаю или осуждаю подобные отношения, — говорит он, явно уловив мой настрой. — Я не знал, что вы с Софи по-прежнему близки.

— Мы не близки. Я имею в виду, мы не были близки. Мы не виделись со школы.

— О, ладно. Какая ирония: я не пошел на вечер выпускников, потому что не хотел копаться в прошлом, но, похоже, прошлое все равно залепило мне звонкую пощечину.

— Мне знакомо это чувство, — говорю я.

Чем бы ни разрешилась эта история, я все равно буду испытывать те же чувства, что и сейчас. Я таскала этот груз на своих плечах всю жизнь. Он ворочался, порой становился тяжелее, но никогда не покидал меня, и я не вижу возможности избавиться от него.

— Я понимаю свою мать, — говорит Тим. — Но я никогда не верил в то, что Мария покончила с собой. Знаешь, она была сильнее этого. Даже когда начались все эти неприятности в ее старой школе в Лондоне, я ни на минуту не верил, что она сдастся.

На один жуткий миг мне кажется: он намекает на то, что кто-то другой приложил руку к ее гибели, но он продолжает:

— Я уверен, полиция была права. Должно быть, она выпила больше своей обычной нормы и заблудилась, или пошла на скалы, чтобы уединиться, побыть подальше от всех. А потом она могла оступиться или… ну, я не знаю. Я уже думал, что перестал переживать из-за этого, как тут происходит такое с Софи, и все снова вылезает наружу.

— А что случилось в Лондоне? — Мне же так никогда и не рассказали. Может быть, настал момент все узнать.

— А она что, тебе не рассказывала?

— Да нет. — Она пыталась, да я ей не дала. Я понимала, что если подпущу ее к себе слишком близко, никогда не смогу оттолкнуть, если возникнет надобность.

— С ней вместе учился парень, с которым она дружила. Но в какой-то момент он захотел большего и признался ей в любви. Она ответила, что ей это неинтересно, предложила остаться друзьями. Однако после этого ей стало некомфортно с ним общаться, и она перестала с ним встречаться, стала меньше проводить с ним времени. И тут началось.

— Что именно?

— Сначала он подбрасывал ей в портфель записки типа: «Почему ты больше не хочешь со мной встречаться?», «Я знаю, нам суждено быть вместе». Потом стал поджидать ее по утрам около дома, чтобы проводить в школу, а когда она отказывалась, шел в нескольких метрах позади нас.

— Вы кому-нибудь говорили об этом? Родителям?

— Сначала нет. Понимаешь, когда все это началось, мы просто смеялись. И потом, в восьмидесятые подростки не жаловались родителям. Не так, как сегодня. Считалось, что мы сами должны решать свои проблемы. Надеюсь, моя дочь не будет такой, когда подрастет.

Как я его понимаю! Генри еще мал, он рассказывает мне обо всем, что с ним происходит. Его жизнь для меня — открытая книга, но даже дочери Полли намного откровенней с ней, чем я была со своими родителями. Когда я была подростком, даже до исчезновения Марии, та жизнь, которую я вела при родителях, была абсолютно параллельна остальному существованию — моей настоящей жизни, как я это понимала тогда. Если Полли спрашивает своих девочек, как прошел их день, они выкладывают ей все: про соперничества и разногласия, про хорошие и плохие поступки. Она все знает. Мои же родители до сих пор знакомы лишь с сильно отредактированной версией меня, некой совокупностью меня в детстве и того, что я позволила им увидеть, когда становилась взрослой.

— Но когда он этим ничего не добился, — продолжает Тим, — он пошел в наступление. Пару раз она видела его рядом с нашим домом в ночи, он подсматривал в ее окно. Она ничего об этом не рассказала родителям, чтобы они не подумали, будто она поощряет его ухаживания. А потом пошли слухи…

Мария намекала мне на это, но я не захотела слушать ее. Уже в который раз за последнее время меня охватывает желание вернуться в прошлое и все изменить. По крайней мере, повести себя совсем по-другому. Я стала достойным человеком. Плачу налоги и регулярно посещаю стоматолога. Сортирую свой мусор. Забочусь о друзьях и об окружающей среде. Но как мне расквитаться за то, что я сделала в шестнадцать лет? Я ведь не другой человек, а тот же самый.

— Какого рода слухи?

Тим сникает.

— Ужасные вещи. Имеющие отношение к сексу. Что она спала не только с парнями. Он утверждал, что она спала и с девушками. Знаю, нынче это прямо-таки модно, но тогда обвинение в лесбиянстве было равносильно тому, что тебя назвали детоубийцей. Девочки стали ее избегать, даже те, кто с ней дружил. Парни, которые раньше и внимания на нее не обращали, начали ее домогаться. Затем пошел слух, что она спала с тремя парнями одновременно. По одному… — он замолкает, чтобы унять дрожь в голосе, кусает нижнюю губу и наконец выпаливает: — По одному на каждую дырку!

— Почему ему поверили? Ведь они же знали, что она не способна на такое!

— Если достаточно много народу что-то обсуждает, слух начинает обретать силу. И эта истина, что нет дыма без огня, — очень мощный фактор. Взять знаменитых мужиков, которых обвинили в сексуальных домогательствах. Даже если их потом полностью оправдали, и обвинение было снято из-за недостатка улик, даже если пострадавшая забрала назад свое заявление. Что тебе первым приходит в голову, когда ты видишь подобные истории по телевизору или слышишь их по радио? «А может, он и правда сделал это?» — вот что мы думаем всякий раз.

— Поэтому ваши родители решили переехать? Вы все же рассказали им? — Я помню тот первый обед с Марией в школьной столовой, как она объяснила их переезд небольшими неприятностями в старой школе. Она так хотела забыть об этом.

— Не совсем. Он сделал это за нас. Он написал родителям анонимное письмо от «неравнодушного доброжелателя». Расписал про слухи, про эти… гадости, которые про нее говорили. Ты можешь представить, что они испытали, когда услышали такое о собственной дочери?

Нет, я не могу представить, насколько это должно быть больно, и ужасно, и печально. Я вспоминаю, как Полли, сидя за кухонным столом, с плохо скрываемой ненавистью говорила о нападавшей на ее дочь девочке. Как Бриджит, когда в конце бала выпускников оказалось, что Мария пропала, смотрела на меня, не мигая, обвиняя в совершении неведомого ей преступления.

— А как звали того парня? Ты помнишь?

— Помню ли я? Конечно. Его звали Натан Дринкуотер.

Я останавливаюсь как вкопанная посреди улицы, и мамаша с двойной коляской наезжает мне на ноги. Объезжая меня, она громко выражает свою досаду.

— Натан Дринкуотер? Ты уверен? — Не считая Софи и меня, это единственный друг Марии на «Фейсбуке».

— Вряд ли я его забуду, как ты думаешь? А в чем, собственно, дело?

— А кто-нибудь еще знал его имя? Кто-нибудь из Шарн-Бей?

— Да куча народу знала. У двоюродного брата Мэтта Льюиса были знакомые в нашей старой школе. Я просто кипел, когда узнал, что он всем разболтал про Марию. Мы уехали в такую даль, чтобы положить конец этой истории, но этого не произошло. Она преследовала нас и в Норфолке. Я думаю, мы нигде не смогли бы от нее избавиться.

— А что было потом с этим Натаном? Он искал Марию, после того как вы переехали?

— Нет. Я слышал, что он умер несколько лет назад. Узнал об этом через третьи руки. Не знаю, правда ли это.

Натан Дринкуотер умер? Если нет, то он не похож на человека, для которого расстояние может стать помехой. Может ли быть, что он вошел в группу друзей Марии на «Фейсбуке»? Может, он не потерял связи с Марией, когда она переехала, она просто никому об этом не говорила. Более того, действительно ли он умер? А если не умер, то где он сейчас?

Глава 31

2016

Я надеялась, что наша встреча с Питом в кафе напротив «Фостер и Лайм» станет последней, но, когда я покидала великолепный дом Сью Пламтон в Далич-Виллидж, зазвонил мобильный, и на экране я увидела его имя. У меня возник соблазн проигнорировать Пита. День начался с успокаивающей обычностью. Я увлеклась обсуждением интерьеров Сью, в моей голове роилась куча идей по поводу того, как обставить одну из гостевых спален — нашего последнего проекта переделки ее дома.

Я завидую Сью, живущей в открыточном районе Лондона. Она развелась с мужем-банкиром; ее жизнь — сплошная череда игры в теннис, латте с «девочками», прогулок по парку Далича с чихуахуа Лолой и вечеринок, для которых ей даже не приходится самой готовить. Я улыбаюсь, вспоминая, как в последний раз мы с Полли делили готовый пирог — можно ли это считать вечеринкой? Хотела было написать Полли, чтобы поинтересоваться, но с пронзительной болью вспоминаю, что мы не разговариваем.

При виде имени Пита в телефоне моя тревога вновь обостряется. Я слишком напугана, чтобы не ответить на его звонок. А вдруг что-нибудь случилось?

— Алло? — Я и сама слышу страх в собственном голосе.

— Привет. Ты как? — спрашивает он осторожно.

— Нормально. Возвращаюсь от клиента.

— Ты где?

— Прохожу мимо Далич-колледжа.

— О, это недалеко от меня. У меня в голове никак не укладывается, что там учатся обычные дети.

— Знаю! Я тоже всегда об этом думаю. Это же и есть Хогвартс.

— Точно. Я тут подумал… мы можем встретиться? Я собирался предложить где-нибудь в центре, но я сегодня работаю дома, в Сайденхэме, так что могу подскочить к тебе в Далич — может, в парк?

Я так хотела поскорей добраться до дома и начать работу над гостевыми спальнями Сью, но понимаю, что теперь мне не удастся сосредоточиться. Поэтому соглашаюсь, и мы договариваемся встретиться у входа в кафе через полчаса.

Я возвращаюсь вниз по Колледж-роуд, поворачиваю направо по Саут-Серкьюлар и через пять минут оказываюсь в парке. Сегодня здесь собралась половина всех богатеньких мамашек юго-восточного Лондона, и я нахожусь в постоянной опасности, исходящей от малышей-камикадзе, рассекающих на самокатах. Пит еще не появился, так что я прогуливаюсь вдоль теннисных кортов, где дамочки (возможно, товарки Сью) нежно перекидывают мячи через сетку.

Пит приходит на пять минут раньше времени, но я уже жду его. Я наблюдаю, как он снует между колясками, улыбаясь на извинения мамаши, чей возбужденный двухлетка врезается ему в ноги на своем трехколеснике.

— Привет.

— Здравствуй. — Я слишком долго не осмеливаюсь взглянуть ему в глаза и совершенно не представляю, что мне делать с руками, пока наконец не засовываю их в карманы.

— Хочешь кофе или…

— Нет, я сегодня уже тонну выпила. А ты?

— Не хочу, давай просто пройдемся, — говорит он, и мы идем по дорожке.

— Так ты снова была в полиции? — замечает он.

— Да, вчера.

— И ты не…

— Упомянула про наше маленькое рандеву? — прозвучало как-то неожиданно горько. — Нет, конечно нет. Мы ведь договорились? Ты же не рассказал им ничего?

— О боже, нет. Последнее, что мне нужно, это дать им еще один повод меня подозревать.

— То есть они тебя подозревают?

— Ну, я не знаю. Думаю, подозревают, но у них нет доказательств, так что я надеюсь, они будут рыть дальше, разрабатывать новые версии. Они только попусту тратят на меня время, вместо того чтобы искать настоящего убийцу.

— Может быть, есть данные экспертизы, которые выводят тебя из-под подозрения? Должно же что-то быть.

— Надеюсь. — Мы идем дальше. По мере того как мы удаляемся от игровой площадки, голоса детишек становятся все тише. — Можно тебя кое о чем спросить?

— Давай. — Я сжимаю кулаки и еще глубже засовываю руки в карманы.

— А почему ты так уверена, что я этого не делал?

— Ты помнишь, мы ведь провели ночь вместе? — От беспокойства мои слова искажает сарказм.

— Помню, но я мог все проделать до того. Мы уехали в двенадцатом часу, а полиция утверждает, что ее никто не видел уже после десяти. У меня была куча времени, чтобы… ну, не знаю… выманить ее в лес.

Несмотря на всю серьезность нашего разговора, я не могу сдержать улыбки.

— Отчасти поэтому, если говорить честно, — замечаю я.

— Почему именно?

— Ну, по тому, как ты говоришь: «выманить ее в лес». Тот, кто это сделал, так никогда в жизни не сказал бы.

— А как бы он сказал?

— Я не знаю, но выманивать человека в лес — это текст из плохого телефильма.

— Ладно, а почему ты не подозревала меня до того, как я это сказал?

Мы доходим до пруда, и я предлагаю присесть на скамейку, медля с ответом. Одна из планок скамейки обломана на конце; чтобы избежать острых краев, я придвигаюсь поближе к Питу. Он остается сидеть на месте.

— Луиза? — Наши ноги почти соприкасаются, мы сидим практически вплотную друг к другу. Его руки лежат на коленях, кожа вокруг ногтей растрескалась и воспалилась, как будто он ее разодрал.

— Я уверена, что это был не ты, потому что я знаю, кто это сделал. — Слова срываются сами, прежде чем я успеваю остановиться.

— Что?! — Он вскакивает и отходит на несколько шагов от меня, потом возвращается. — Какого хрена ты тут несешь?! Если ты знаешь убийцу, какого черта не сказала полиции об этом?

— Нет, прости, я неверно выразилась. Я не знаю, кто именно убил Софи, но я знаю точно, что это тот же человек, который присылал все эти послания мне и Софи перед ее смертью. Это связано с тем, что произошло еще в школе.

— Что?! Ты имеешь в виду травлю, о которой ты мне рассказывала? А что за послания?

Он садится обратно на скамейку, гнев его постепенно стихает. Когда я понимаю, что сейчас расскажу ему все, с меня спадает напряжение и узел внутри немного ослабевает. Питу можно знать, ему так же, как и мне, есть что терять.

— Тебя ведь нет на «Фейсбуке»?

— Нет, я уже говорил тебе, что держусь подальше от социальных сетей, — отвечает он. — Они — сборище чокнутых.

— Ну, а я есть, — говорю я и начинаю свое повествование.

Дойдя до выпускного, я запинаюсь, то и дело поглядываю на него, опасаясь увидеть ужас или отвращение на его лице. Но он никак не реагирует, не перебивает, и я заканчиваю свой рассказ, включая послания от Марии на «Фейсбуке», свидание по Интернету и происшествие в парке. Умолкнув, я отодвигаюсь от него, и обломок доски впивается мне в ногу.

— Теперь ты все знаешь. Убийца Софи и есть тот человек, который посылал мне эти письма. Это может быть либо кто-то из нашего школьного прошлого, либо… Тело Марии так и не было найдено. Ты понимаешь теперь, почему я не хочу, чтобы полиция связывала меня с Софи больше, чем это необходимо? Почему я не хочу сообщать им о том, что провела ночь в гостинице вместе с ее бойфрендом?

— Полагаю, да. Но…

— Ты меня ненавидишь за это? — спрашиваю я. На глаза наворачиваются слезы. Мне стыдно оттого, что я так по-детски нуждаюсь в поддержке.

— За то, что ты сделала с Марией? Нет, я тебя не ненавижу. Ты была молодой. Ты приняла неправильное решение, вот и все. Это свойственно молодым людям. Да, последствия этого были катастрофичными, непредсказуемыми, но это было всего лишь неправильное решение. Я думаю, что ты уже заплатила за него с лихвой. — Он берет мою руку, в его глазах стоит мольба: — Но, Луиза, неужели ты не понимаешь? Это же может вывести меня из-под подозрений. Если ты расскажешь полиции…

Я выдергиваю свою руку, как будто он пытался ее укусить.

— Нет, я же сказала тебе, что не могу этого сделать.

— И я тебя понимаю. На самом деле. Но ты могла рассказать хотя бы про послания от Марии, тебе даже не придется упоминать про травлю, не говоря уж про подсыпанный в коктейль экстази.

— Они захотят узнать, почему Мария так домогалась меня, что я ей сделала. Они начнут задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать.

— Но ты же сказала, что в посланиях нет ничего про экстази, а все остальное — это так, девчоночьи разборки. У полиции это не вызовет интереса.

— Но если они решат выяснить, что Мария имеет в виду, они начнут копать. Они найдут ее или того, кто посылает эти сообщения. А кто бы это ни был, он знает, что я натворила, и расскажет об этом полиции… Я этого не вынесу. Ты не понимаешь.

Только Сэм это понимал. Единственный человек, который мог это понять, и в душе я стремлюсь оказаться поближе к нему, в нашем спасительном коконе: только мы вдвоем против всего мира, и, защищая меня, он никогда меня не выдаст.

Пит отворачивается от меня, сжимая руками голову.

— Помнишь тот день, когда мы встретились в кафе и договорились молчать и не говорить ничего полиции?

— Да.

— Так вот, у меня была причина держаться подальше от полиции. В университете я познакомился с одной девушкой. Мы были друзьями, но у нее были… проблемы, думаю, это так называется. Она любила оставаться в моей комнате в общежитии, между нами ничего не было, хотя, думаю, она бы этого хотела. Однажды ко мне в дверь постучали. Это была полиция. Мне сказали, что против меня выдвинуто обвинение — опасное посягательство сексуального характера. Это она меня обвинила. Она утверждала, что я пытался ее… изнасиловать. Представляешь? Что я повалил ее и удерживал, угрожая нанести ей увечья, если она не… Но ей удалось вырваться до того, как я… ты меня понимаешь. — Он все время смотрел в землю, но теперь поднял взгляд на меня.

— Меня оправдали, не было никаких доказательств, потому что ничего такого я не делал. Но я знаю, что полиция поверила ей, а не мне. Со мной обращались как с подонком. Я слышал, как люди шептались мне вслед, на меня глазели. А завести девушку — ну, ни одна ко мне и близко не подходила после этого. И мне кажется, будто это все опять начинается. Я знаю, что все думают: мы с Софи поругались, и я исчез. Нет дыма без огня. Пожалуйста, Луиза. Ты должна сообщить полиции про послания от Марии. Они смогут узнать, кто их посылает. Они раскопают, кто за этим стоит.

— Нет, — спокойно говорю я. — Они захотят узнать, почему я их обманывала, почему я сразу не рассказала про послания. В любом случае я не могу. Может, доказательств и нет, но не я одна знаю, что произошло на выпускном. Тот, кто шлет эти послания, знает, что я сделала. Если я открою эту шкатулку, все выйдет наружу. Я могу попасть в тюрьму, потерять сына.

— Ты не попадешь в тюрьму, Луиза. Ты раздуваешь из мухи слона. Подумай об этом.

Может, он прав? Моя голова настолько этим всем забита, я просто накручиваю себя? Я столько лет скрывала правду и теперь не могу отделить реальность от фантазий. Столько лет прожила с Сэмом, знавшим о сделанном мной и не меньше моего стремившимся сохранить все в тайне. А может, он, как и я, пребывал в шорах и был не в состоянии мыслить объективно?

Может быть. Но ради Генри я не могу пойти на попятный. Даже если вероятность попасть в тюрьму за смерть Марии ничтожна, я не могу рисковать.

— Нет, — говорю я. — Мы будем продолжать молчать и не высовываться.

Он качает головой, не желая смотреть на меня. Я набираю в грудь побольше воздуха. До этой минуты я даже самой себе не признаюсь в том, что между нами что-то есть — может быть, какая-то искра, из которой в один прекрасный день разгорится пламя. Но то, что я собираюсь сейчас сказать, уничтожит зарождающийся огонек навсегда.

— Не забывай про ночь в гостинице, — произношу я. — Я тоже храню твой секрет, помнишь?

Я смотрю, как он уходит прочь, и думаю о том, будут ли у меня когда-нибудь нормальные отношения или тень прошлого всегда останется лежать на моем будущем. Наверное, хорошо, что он ушел, — по крайней мере, это произошло сейчас, до того, как я успела к нему привязаться. Это все равно рано или поздно случилось бы.

Я слишком запуталась и брожу в потемках. Я слишком одинока, чтобы быть с кем-то еще.

Глава 32

2016

После нашей встречи с Питом в парке прошло несколько тяжелых дней. Слава богу, клиенты меня не вызывали, и, если не считать походов в школу и обратно, когда я всю дорогу крепко держу Генри за руку, я сижу дома. Большую часть времени, пока Генри нет, провожу в постели. Он должен был отправиться к Сэму на выходные, но у Сэма что-то намечалось, и он попросил меня поменяться, на что я с радостью согласилась.

Понимаю, что безнадежно отстаю по срокам с работой, и когда это всплывет, рискую потерять Розмари насовсем. Но не могу заставить себя пошевелиться. Я стала дерганой, все время оглядываюсь, перед глазами то и дело возникает мертвое тело Софи. Не знаю, перестану ли когда-нибудь видеть себя, лежащую на земле, холодной и бездыханной. Я берегу энергию, чтобы мне хватило сил забрать Генри из школы, побыть с ним и уложить спать.

Сейчас он спит, устав после очередного дня, проведенного в школе. Сегодня он опять хотел пойти в парк, но после того раза я не могу на это отважиться. В дверь звонят, когда я завариваю себе чай. Подскакиваю и невидящим взором упираюсь в чайную ложку, зажатую в руке. Кто мог явиться ко мне без предупреждения в такое время?

На мне старые штаны от тренировочного костюма и фуфайка, и я не могу вспомнить, когда принимала душ. Провожу языком по зубам и чувствую скопившийся на них налет. Сегодня я точно не чистила зубы, и не уверена, что чистила вчера. Если буду сидеть тихо, может, незваный гость уйдет.

Опять раздается звонок, на этот раз двойной, и потом в дверь стучат, очень официально. А что, если это Рейнолдс? Тогда нет смысла прятаться, она все равно меня найдет. Откладываю ложку, замечая на столешнице следы, оставшиеся от всех ложек и чашек в предыдущие дни. Я вообще ела что-нибудь или только чай пила? Не могу вспомнить.

Осторожно выдвигаюсь в прихожую. По другую сторону матового стекла маячит размытый силуэт. Я приближаюсь по коридору, не дыша, и затем резким движением распахиваю дверь.

— А. Это ты. — Я стою, не снимая руки с замка, неуверенная в том, как долго еще буду держать дверь открытой и по какую сторону окажется в итоге Сэм.

— Очаровательно, — произносит Сэм, осматривая меня с ног до головы, оценивая мой всклокоченный вид. — Не стоит так сильно радоваться.

— Извини, но… что ты тут делаешь?

— Опять же, очаровательно. В нашей стране принято приветствовать гостей, предлагая им выпить, как-то так.

Спотыкаясь, я отступаю назад.

— Прости. Заходи. — Как обычно, он заполняет собой всю прихожую. Эта квартира слишком мала для него. Он заполнял каждый ее сантиметр. Она гораздо больше подходит для одинокой женщины вроде меня. По дороге на кухню Сэм заглядывает в гостиную.

— Ого, да тут все изменилось.

Он не был в квартире с того дня, когда, поддавшись тоске одиночества, я чуть было не впустила его обратно в свою жизнь. Это случилось целых полтора года назад, но я хорошо помню, как это было: и вспыхнувшее желание, и то, как сильно я хотела поддаться ему. С тех пор я старалась видеться с Сэмом только при передаче сына, а это всегда происходило в дверях. В те редкие моменты, когда нам надо было встретиться и обсудить что-нибудь, связанное с Генри, мы выбирали нейтральную территорию.

— Ой, извини, а чего ты ожидал? — Голос мой звучит неожиданно резко. — Что я буду хранить это как твой алтарь? Поставлю большой портрет на камине?

Он уязвлен.

— Прости, я не хотел… выглядит мило. Просто все по-другому.

На кухне Сэм начинает озираться, стараясь не реагировать на грязные чашки, немытые полы и общую атмосферу упадка.

— Тут обычно все иначе, — бормочу я. — Последние несколько дней у меня не удались.

— Ничего страшного, Луиза, не переживай, — говорит он, но вид у него при этом встревоженный.

— Дай мне минутку, — говорю я.

Я ныряю в ванную, чищу зубы, плещу на лицо холодной водой, поспешно обмываюсь, стараясь при этом не думать, зачем я все это делаю. В спальне стаскиваю с себя запятнанную фуфайку и надеваю что-то, что хоть как-то подходит под категорию дневной одежды, после чего возвращаюсь на кухню, чувствуя себя более или менее человеком.

— Чаю? — предлагаю я, собирая использованные тарелки и грязные столовые приборы и вытирая столешницу.

— Мне бы чего покрепче, — отвечает он, отодвигая тарелку с крошками в сторону и садясь за кухонный стол. Я хватаю тарелку и кое-как запихиваю ее вместе с другой утварью в посудомойку.

— В холодильнике есть вино. Можешь достать его, пока я… — я неопределенно машу в сторону посудомойки.

Он легко поднимается, вынимает вино, тянется к верхней полке за бокалами. Он знает, где что находится. Я ничего не поменяла с тех пор, как он ушел. Он наливает нам обоим вина, пододвигает ко мне один из бокалов.

— Сядь, Луиза. Не надо ради меня убираться.

Я сдаюсь и обещаю себе, как только Сэм уйдет, сбросить летаргию, которая нахлынула на меня после встречи с Питом в Даличе.

— Итак, теперь, когда ты вошел и у тебя есть выпивка, ответь: зачем ты здесь? Генри уже спит. — Я сажусь и отпиваю вина из бокала. Я не в настроении играть в игры. Как приятно осознавать, что меня больше не волнует его мнение обо мне, по крайней мере, прямо сейчас.

— Я пришел к тебе, а не к Генри. Полагаю, мне надо было с кем-то поговорить. Про Софи и все такое. Все это так ужасно.

Похоже, он на самом деле расстроен, и я смягчаюсь.

— Я знаю. Это так жутко. Тебя уже вызывали в полицию?

— Да, они пытались найти связь с тем, что Софи так много времени проводила со мной и с Мэттом. Я имею в виду, в школе мы были близкими друзьями, конечно, я часто с ней общался.

— Действительно? Вы были близкими друзьями? — Когда я думаю о том, с кем я дружила в школе, парней вообще не учитываю. Парни, разумеется, были, но в моей шестнадцатилетней голове не укладывалось, что с ними можно дружить. Нравятся они тебе или нет, разница всегда сохранялась.

— Ну, может, не самые близкие друзья, но мы были в одной компании. Ты в курсе.

Я в этом не уверена. Мои отношения с Софи и Марией были такие сложные. А теперь, после этого запроса на «Фейсбуке» и того, что случилось с Софи, все так перепуталось. Я оказалась в комнате с кривыми зеркалами и не могу понять, как я сюда попала и где выход.

— А ты… упоминал про «Фейсбук»? Про Марию?

Он мнется.

— Нет. Я знал, что ты не хочешь сообщать об этом полиции… ну и…

— Это ты принес экстази, — я заканчиваю за него предложение.

Он пожимает плечами и крутит ножку бокала.

— Я тут, знаешь, задумался… — говорит он.

— О чем?

— Ну, знаешь, о прошлом. Всякое такое. Ты понимаешь, о чем я.

Я поднимаю брови, не собираясь облегчать ему задачу.

— О тебе и обо мне, у нас ведь общее прошлое. Это сильно упрощает наши отношения, не так ли?

— Неужели? — Что-то мне сейчас совсем непросто. В воздухе висит недосказанность.

— Ну же, Лу. Я знаю, ты все еще злишься на меня, имеешь полное право на это. Я ранил тебя и повел себя по-свински. Я очень сожалею об этом, ну правда. Я надеялся, что мы с тобой сможем остаться друзьями. Я думал… тебе сейчас нужен друг, кто-то понимающий. Тот, кто знает, что произошло на самом деле. А я все знаю.

Он, конечно, прав, именно в этом я сейчас нуждаюсь больше всего. Но чего мне точно не нужно, так это связываться с ним, позволить ему снова внедриться в мою жизнь. Однако он — единственный человек, который в курсе всего. Он стоит внизу с распростертыми объятиями, и я борюсь с соблазном упасть прямо в них.

— Тот человек… ну, который стоит за этой страницей, больше не давал о себе знать? — спрашивает он.

До меня доходит, что он не знает про новые послания. Я не решилась рассказать ему про то, где говорится о Генри. Он придет в бешенство, что я не сообщила ему сразу же. Поэтому отвечаю вопросом на вопрос.