— А, привет. Вы ведь были здесь вчера, не так ли?

Похоже, он совсем меня не узнает, ни со вчерашнего вечера, ни со времен моей учебы. Это потому, что я не была отличницей и не числилась в отпетых хулиганах: делала вовремя домашку, на уроках не выпендривалась, училась средне. В общем, проскочила под радарами.

— Простите, что беспокою, но я хотела спросить… вы не знаете, кто организовал этот вечер? Это была инициатива школы?

— Нет, — отвечает он. — С нами связалась одна из бывших учениц и попросила разрешения использовать школьное помещение. Она утрясла все формальности, заказала бар, наняла декораторов и уборщиков. Она только попросила, чтобы мы поставили сотрудника школы на вход. Она сказала, что это очень мило, если будет такая связь со школой. Я был не против встречать гостей.

— А вы лично виделись с ней? С той женщиной, которая все это организовала? — Я стараюсь говорить спокойно.

— Нет, все общение шло через электронную почту.

— А как ее звали? — я с трудом подбираю слова.

Он оглядывается, видимо хочет получить разрешение от полиции, но поблизости никого нет.

— Думаю, это не имеет значения, — нерешительно отвечает он. — Ее звали Наоми Вестра.

— О! Именно Вестра?

Я не помню никого с таким именем. Чуть успокаиваюсь, сердце уже так не колотится.

— Она вместе с нами выпускалась?

— Так она сказала. Кажется, у вас была какая-то Наоми? Может быть, Вестра — это фамилия по мужу. Честно говоря, мы не проверяли, были ли гости выпускниками 1989 года… — На его лице появляется тревога. — Я предположил, что все желающие прийти на вечер будут из вашего выпуска. А зачем еще ходить на такие мероприятия?

Видимо, есть зачем. Интересно, а имеется среди оставленных бейджик Тима Вестона? Я собираюсь продолжить свои расспросы, когда вижу, как прямо к нам направляется высокая крупная женщина в темном брючном костюме.

— Луиза Уильямс?

Я киваю, а она представляется: детектив-инспектор Рейнолдс — и просит меня пройти с ней. Мы усаживаемся в сторонке, где стоит стол с ноутбуком и несколько стульев.

— Спасибо, что пришли, мисс Уильямс.

— Можно просто Луиза, — автоматически замечаю я.

— Луиза, постовой Уэллс сообщил мне, что вы были на школьном вечере.

— Да, это так. — Мне кажется, что я сплю и вижу все, паря в воздухе. Что случилось с моей тщательно организованной жизнью, куда все подевалось? Как я здесь оказалась?

— Вы ведь слышали о том, что произошло?

— Да, я видела в новостях.

— Как вам известно, мы обнаружили в лесу тело женщины. При ней была сумочка, так что мы смогли ее предварительно идентифицировать.

— То есть… вы можете сообщить мне… — «Господи, пожалуйста, сделай так, чтобы это был кто-то, кого я не знаю».

— Да. — Я вижу, что она внимательно следит за моей реакцией. — Жертву звали Софи Хэнниган.

Лицо мое остается неподвижным, но меня бьет мандраж, словно вместо крови по жилам пустили газировку.

— Вы ее не знали? — Она явно разочарована. Ожидала, что я ахну, даже всплакну. Но я смотрю на нее, замерев и пытаясь сохранить способность дышать, и истина начинает доходить до нее.

— Вы ее знали?

Я молча киваю, Рейнолдс сидит, не произнося ни слова, давая мне время опомниться. Наверное, она думает, что я в шоке, но я далека от этого. Лишь чувствую, как внутри усиливается тупая боль, которая возникла во время просмотра новостей в гостинице. Меня крутит и сжимает. Все это время я ждала чего-то подобного.

— Да, я ее знала, — произношу наконец. Но знала ли я ее на самом деле? — То есть когда-то мы дружили. Я не виделась с ней со школы, не считая одного раза, пару недель назад.

— А что случилось? Где вы встречались? — Она проявляет интерес. Я быстро соображаю. Про запрос в друзья от Марии я ей рассказать не могу — возникнет слишком много вопросов из тех, на которые я не захочу ответить. Никто на свете не должен знать, что я наделала.

— Я связалась с ней, когда узнала про встречу выпускников… подумала, хорошо бы повидаться до этого события. После окончания школы я почти ни с кем не поддерживала связи, это было бы слишком — вот так взять и явиться на вечер выпускников. Вы меня понимаете. А встреча с Софи могла бы все упростить.

— А как вы ее нашли?

— Через «Фейсбук». — Я стараюсь ничем не выдать свои эмоции.

— Ну и как она себя вела в тот вечер?

— Отлично. Предвкушала встречу с одноклассниками. Похоже, она не слишком изменилась со времен нашей юности.

— Может быть, она ждала встречи с кем-то или, наоборот, боялась увидеть кого-то?

— Она очень радовалась предстоящей встрече, но никого конкретно не упоминала. Мне кажется, у нее не было никаких сомнений или страхов. В школе она была звездой, понимаете?

— М-м-м, угу.

Она делает попытку сохранить непроницаемое выражение лица, но я-то вижу, что сама она не была особо популярна и знает, что и я не входила в круг избранных. Я хорошо представляю себе, как детектив-инспектор Рейнолдс выглядела в шестнадцать лет: такая же высокая и массивная, как сейчас; длинные волосы свисают за спиной сальными прядями; вваливается в класс, тяжело плюхается на стул; красивые девчонки хихикают. Она всегда была лучшей ученицей, по всем предметам успевала на отлично. Она знала, что популярность — это еще не все в жизни; выжидала своего часа, у нее самые лучшие результаты по школе, а потом — все. Она поступит в университет, где начнет с чистого листа, там будут те, кто ее поймет.

— Хорошо. Вернемся непосредственно к вечеру, вы можете вспомнить, когда видели ее в последний раз?

— Думаю, около десяти часов.

— Это было, когда вы уходили?

— Нет, я ушла почти в одиннадцать, но, мне кажется, после десяти я ее не видела.

— Вы долго с ней общались?

— Да нет, недолго. Мы, знаете, поболтали, обменялись новостями. Там было много народу.

— И как она выглядела?

Я вспоминаю, как Софи в панике вцепилась мне в рукав. Она была напугана.

— Да вроде нормально, — говорю я, не в силах совладать с собственной паникой. Я все глубже зарываю себя; я так боюсь сказать что-нибудь не то, что не говорю Рейнолдс ничего. — Хотя, как я уже упоминала, мы не виделись много лет, так что мне трудно сказать, выглядела ли она как обычно или нет.

— Она с кем-то разговаривала?

— Я видела, как она общалась с Клэр Барнс, Сэмом Паркером, Мэттом Льюисом… — перечисляю еще несколько имен, стараясь вспомнить каждый раз, когда она смеялась, экстравагантно целовалась с собеседниками, поправляла волосы.

Рейнолдс ловит каждое мое слово.

— Софи пришла на вечер одна? — спрашивает она.

Я запинаюсь на долю секунды, но она — профи, она это сразу замечает. По какой-то нелепой причине я не решаюсь втянуть в эту историю Пита, хотя это смешно — другие люди обязательно вспомнят о нем.

— Софи пришла с мужчиной. С Питом.

— Это ее бойфренд? — настораживается Рейнолдс. У меня в руках палка, и она чувствует, что я сейчас ее брошу. — Вы знаете его фамилию?

— Простите, не знаю. Мне кажется, он не совсем ее бойфренд, очевидно, они встречались раз или два. Она познакомилась с ним в Интернете.

— И привела его на вечер выпускников? — уточняет она скептически.

— Я ее спросила об этом, но она сказала, что ей не хотелось приходить без пары, особенно когда все остальные уже давно замужем, хвалятся своими детьми и все такое. — Мой голос срывается, в горле комом встают слезы.

Бедная, глупая, тщеславная Софи! Я была так занята, упрекая себя за излишние переживания по поводу того, что думают обо мне мои бывшие подружки-подростки. До этой минуты мне и в голову не пришло, что Софи страдала еще больше, чем я, с этой ее придуманной работой в модном бизнесе, с чужой квартирой, Питом. Я думаю об Эстер, от которой не отходит ее образцовый супруг и которая демонстрирует фотки детишек в смартфоне. Похоже, у каждого из нас свои страхи.

— Не спешите. — Голос Рейнолдс звучит успокаивающе, но она пристально следит за моими реакциями.

— Они как будто ссорились ближе к концу вечера. Как раз перед тем, как я видела ее в последний раз.

— А когда вы видели в последний раз его? Он ушел без нее? Или все-таки пытался ее разыскать, уходя?

Я, не заметив, налетела на кирпичную стену. Я слышала про синдром потных ладоней, но до сих пор не подозревала, что это случается в жизни. Теперь мне придется рассказать Рейнолдс, что мы с Питом провели ночь вместе. Но как это будет выглядеть? Он — бойфренд Софи. Кто мне поверит, если я скажу, что между нами ничего не было? Это вызовет у Рейнолдс целый поток вопросов, которые могут привести к запросу, полученному мной от Марии. Они вынуждены будут изучить интернет-аккаунты Софи, хотя пока что смогут увидеть лишь парочку безобидных сообщений: «Все еще хорошо выглядишь, Софи. До встречи на вечеринке». Ничего подозрительного.

Но если Рейнолдс заподозрит, что я спала с бойфрендом Софи в ночь, когда та была убита, она будет очень внимательно изучать все, что связано со мной. А если она заглянет в мои соцсети, где фигурируют сообщения от Марии, у нее возникнет немало вопросов. Вопросов, на которые я не хотела бы отвечать. Никто не должен знать, что я сделала с Марией; я не могу этого допустить. Более того, я не могу оказаться в тюрьме. Конечно, тело не нашли, но есть люди, которые знают, что произошло на выпускном вечере. Может, это не только Сэм и Мэтт — я не удивлюсь, если за эти годы Софи проболталась кому-нибудь. Как любил повторять Сэм, не стоит рисковать и посвящать кого-то еще в это дело. У меня на руках Генри. Если есть хоть малейшая опасность того, что я попаду за решетку, я должна унести свой секрет в могилу. Я не могу оставить Генри без матери. Я столько лет пряталась в тени, скрывая правду, что назад мне дороги нет.

— Я не знаю. — Все мое тело ноет от страха. — Я его не видела.

— Вы не в курсе, где его можно найти, этого Пита?

— Простите, не знаю. Я знаю лишь его имя и что он живет в Лондоне.

— Хорошо, — кивает Рейнолдс, откидываясь на стуле. — Со временем нам нужно будет поговорить с вами еще раз, но, может быть, есть что-то существенное, о чем мы должны знать?

— Нет, ничего нет.

— Еще одно, — говорит она, вытаскивая из внутреннего кармана коричневый конверт. — Мы кое-что нашли около тела.

Она достает из конверта прозрачный пакетик. Я вижу его прежде, чем она успевает еще что-то добавить, и все мои силы уходят на то, чтобы удержать руки на коленях и дышать ровно.

— Вы видели это раньше? — спрашивает она.

Он так невинно лежит на столе между мной и ею.

— Нет. — Я пытаюсь говорить естественным тоном: не слишком быстро и не слишком медленно.

— Он не был надет на Софи?

— Нет, определенно нет. На ней было массивное серебряное ожерелье.

Рейнолдс ничего не говорит, она лишь убирает прозрачный пакетик обратно в конверт. Пластиковый пакетик, в котором лежит тонкая цепочка с золотым сердечком-кулончиком. И хотя я видела его двадцать пять лет назад, я узнаю его, где угодно. Оно преследует меня в кошмарах. Нет ни малейшего сомнения: это кулончик Марии Вестон. Тот самый, который был на ней в ночь ее исчезновения.

Глава 24

2016

Полли не сразу открывает дверь. Выглядит она ужасно — похоже, плакала. Волосы растрепаны, под глазами — темные круги.

— Ой! Что случилось? Все в порядке? — восклицаю я.

— Да… — мычит она. — Входи.

Я следую за ней по коридору, озадаченная и в какой-то степени сбитая с толку. Перед тем как уехать из Норфолка, я сообщила ей вкратце о случившемся и ожидала, что меня встретят, ну, если не как героя войны, то уж, по крайней мере, совсем не так. Я рассчитывала на сочувствие, как минимум. Кроме того, по моему разумению, Полли должна с трудом подавлять возбуждение оттого, что оказалась в центре разворачивающейся драмы.

Я заглядываю в гостиную. Генри и Майя свернулись вместе на диване, Генри сосет мягкий край Манки.

— Привет, Ги. Я вернулась. Привет, Майя.

Они почти не отрываются от телевизора.

— Привет, мамочка. Можно я досмотрю мультик до конца?

— Да, конечно.

Мы с Полли отправляемся на кухню, где я влезаю на высокий табурет, стоящий у стойки. Мне нравится сама идея барного острова, но края табурета больно впиваются в бедра, и я не могу никуда пристроить ступни.

— Как он себя вел? — спрашиваю я.

— Как шелковый. Никаких проблем.

— А где все остальные? — В доме очень тихо.

— Аарон и Фиби еще не вставали. Чаю хочешь? — мимоходом предлагает она, заливая воду в чайник.

— Да, не откажусь.

Пока вода закипает, Полли немного приходит в себя — она делает над собой усилие, чтобы выйти из состояния, в котором находится.

— Ну так что, расскажи мне. Это оказалась подруга, к которой ты ездила на той неделе?

— Да, это была Софи.

— Так ты успела с ней пообщаться на вечере?

— Немного. Не особенно долго. Там было так много народу. — Ловлю себя на том, что опять недоговариваю. Уж коль я лгу полиции, будет лучше всем говорить одно и то же. Меня пугает, насколько легко мне удается лгать, даже Полли. Она ведь моя самая близкая подруга, и все же ей так мало обо мне известно.

— Это так ужасно. Бедная женщина. Как ты думаешь, кто это мог сделать? Она замужем?

— Нет. А что?

— Ну, говорят, в девяносто девяти процентах случаев это делает муж. Не так?

— Я не уверена, что процент настолько высокий, но… хотя она была там с мужчиной, с бойфрендом.

— О-о-о! И какой он?

Я не отвечаю сразу, Полли интерпретирует это по-своему.

— Ты думаешь, это он убил? — Она берет печенье и макает его в чай.

— Нет! — Мы обе немного удивлены, с каким напором я это произношу.

Неожиданно мне становится невыносимо врать Полли. Я настолько устала от ужасного бремени, которое меня окружает, и, несомненно, Полли — самый подходящий человек из всех, кто мог бы разделить со мной это бремя. Она поймет.

— Это прозвучит странно, но… Пит — бойфренд Софи — провел ночь в моем номере в гостинице.

Рука Полли застывает на полпути ко рту, и размокшее печенье падает в чай.

— Что?!

— Это не то, о чем ты подумала. Они поссорились, он опоздал на поезд до Лондона, поэтому и поехал со мной в гостиницу, но у них не было свободных номеров. Вот я и сказала, что он может переночевать у меня. Ничего не было. Мы просто заснули, а когда я встала утром, его уже не было.

— Чтоб тебя, Луиза!

— Знаю.

Полли встает и идет через кухню к ящику со столовыми приборами; она копается там в поисках ложки, чтобы выловить размокшее печенье из чая.

— Как это вообще вышло?

— Я же говорю, они с Софи поругались, и он поджидал меня на школьной парковке.

— Он тебя дожидался? Это как-то пугает.

— Да нет… он больше никого там не знал. Я рассказывала тебе, что мы с ним познакомились в квартире у Софи. Он рассчитывал вернуться в Лондон…

Разве? Эта мысль не дает мне покоя: он же знал, сколько собирается выпить на вечере, не мог же он после этого сесть за руль?

— И все же. Ты понимаешь, что ты, возможно, провела ночь в обнимку с убийцей?

Конечно, это приходило мне в голову. Однако сейчас я не могу позволить себе отвлекаться: слишком много всего на меня давит.

— Мы не спали в обнимку. И он не убийца. Он приятный малый. — И почему я его защищаю?

— Боже мой! Да он тебе понравился?! Ну конечно! Ты запала на убийцу!

В другое время я бы порадовалась способности Полли посмеяться над любой ситуацией, даже самой печальной. Хотя данная ситуация — не повод для шутки. Слишком все трагично.

— Нет, все не так.

На самом деле я не знаю, как к нему отношусь. Может, при других обстоятельствах все сложилось бы по-иному. Но все так, как есть. Все нехорошо и запутанно, и Пит каким-то образом в этом замешан.

— А Сэм? Как прошла встреча с Сэмом? — спрашивает Полли, возвращаясь на свой барный табурет.

— Нормально, — говорю я, вспоминая, как вино стекало по руке и как Сэм следил за моим языком.

— Нормально и все? — переспрашивает Полли, явно заподозрив неладное.

— Честно, да. Я с ним особо не разговаривала. — Новая ложь.

— Ладно, — говорит Полли. — Может, поэтому ты оказалась в койке этим парнем Питом?

— Я с ним не спала! Не то, что ты думаешь. — Возможно, это была самая странная ночь в моей жизни, если не сказать больше.

— Я слышала тебя. А что сказали полицейские, когда узнали, что вы ночевали вместе?

Я раздумываю, не солгать ли мне еще раз, но с меня хватит, все и так слишком усложнилось.

— Я им не сказала ничего.

— Что? Это почему же?

О, боже, ну как ей объяснить?

— Автоматически. Я даже не подумала. Мне просто показалось, что будет лучше, если они ничего не узнают об этом.

— Но почему? Луиза, ты с ума сошла?! Нельзя обманывать полицию. Позвони им сейчас же — скажи, что ты совершила ошибку. Лучше, если ты сама им расскажешь, пока не стало поздно.

Как же сложно объяснить ей все, не рассказывая правду о том, что я сделала с Марией.

— Тут все не так просто. Это связано с тем, что произошло в нашей юности. Полиция не должна узнать кое о чем. Я… я не могу тебе объяснить, — мой голос срывается.

— О чем ты, черт возьми, говоришь? Почему ты не можешь мне рассказать? — с тревогой произносит Полли.

Я качаю головой, закрыв лицо руками.

— Луиза… — Она отводит мои руки и заглядывает в глаза. — Ты можешь рассказывать мне абсолютно все. Ну же, мы же дружим уже сколько… тринадцать лет? Ты так просто от меня не отделаешься. В чем дело?

Мне ужасно хочется ей все выложить. Я больше не могу носить это в себе. До смерти Софи я справлялась, могла с этим жить, но теперь все вырвалось из-под контроля. Сама мысль о том, чтобы посвятить во все Полли, допустить ее до правды, создает ощущение погружения в мягкую перину.

— Ты помнишь, я говорила тебе, что Софи тоже получила на «Фейсбуке» запрос в друзья от Марии, девушки, которая утонула? Так вот… я не рассказала тебе всю историю… — Я делаю глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы с Софи… мы не всегда хорошо обращались с Марией.

Полли хмурится.

— То есть как это — не всегда хорошо?

Если я посмотрю на нее, я не выдержу.

— Мы поступали с ней… подло. Когда я сказала тебе, что пережила в юности нечто похожее на то, что испытывает Фиби… ну, я пережила это, только по другую сторону баррикад.

Мне не хватает духа посмотреть на нее. Я сглатываю и продолжаю:

— Когда Мария перешла учиться в нашу школу, мы с ней сначала подружились, а потом, позже, ну, я ее бросила. Видишь ли, Софи не хотела, чтобы мы с ней были подругами, а Софи была такая… На выпускном, в ту ночь, когда Мария погибла, мы совершили кое-что ужасное.

— Что именно?

Я бросаю на нее быстрый взгляд. Лицо Полли бледно, оно выражает полное смятение.

— Мы подсыпали ей в стакан экстази. Больше ее никто не видел. Она, скорее всего, забрела на скалы и упала. — Я открываю глаза и осмеливаюсь посмотреть на Полли. И сразу же понимаю, что совершила страшную ошибку.

Полли уставилась на меня, лицо у нее белое и ошеломленное.

— Вы подсыпали ей в стакан? Ты что, не слушала меня, когда я говорила тебе о том, что происходит с Фиби? Я не могу поверить, что ты обсуждала эту тему с моей дочерью, давала ей советы, в то время как ты сама же… — Она отодвигает табурет и отступает назад, пока не упирается в кухонную столешницу. Она опирается на нее, не в силах устоять на ногах.

— Ты в курсе, почему я так дерьмово выгляжу сейчас? — Ее голос звучит обвинительно. — Потому что я не спала полночи из-за Фиби. Она должна была заночевать у подружки, но мне пришлось поехать забрать ее оттуда, потому что мать девочки была обеспокоена тем, что Фиби создавала проблемы и расстраивала другую девочку. Угадай, кто из девочек пожаловался? Когда Фиби приехала домой, она проплакала два часа подряд. Два полных часа. Ты представляешь, что я испытала, глядя на то, как страдает мой ребенок?

Я качаю головой.

— Я сожалею о том, что произошло вчера, — продолжает Полли. — Это ужасно. Но, Луиза, сегодня не самый подходящий день, чтобы посвящать меня во все это. Особенно после того, что мне пришлось пережить. Я настроена понимать и прощать, или чего ты там от меня ждешь. Только не про это, не про то, как одни девчонки так, мать твою, жестоко поступают с теми, кто считается их друзьями.

Я была готова (и очень опасалась этого) к истерике и осуждению, но не к жесткой ледяной отповеди. Я считала, что Полли на моей стороне, но это не так. Она — мать, и дети для нее важней всего, как флеш-рояль в покере.

— Я вообще считаю, что тебе лучше уйти. Мне нужно быть с Фиби, и для тебя… для твоих проблем у меня нет душевных сил. Я не могу сейчас с этим разбираться. Я тебе позвоню.

Нельзя было никому рассказывать о том, как я поступила с Марией — знала ведь, всегда знала. Но эта история с Софи выбила у меня почву из-под ног. Я подумала, что это все меняет, но нет, ничего это не меняет.

Отъезжая от дома Полли, начинаю беззвучно плакать и не могу остановиться. На заднем сиденье Генри щебечет про то, что он ел на ужин и как Фиби читала ему книжку перед уходом в гости. Я вытираю слезы рукой, но они не перестают течь. Пока стою на светофоре, какая-то женщина с тележкой разглядывает меня с любопытством.

Я пытаюсь переключиться на другую тему. К тому времени, когда мы войдем в дом, я не должна плакать, не хочу, чтобы Генри видел меня в таком состоянии. Наоми Вестра. В нашей школе не было ученицы с таким именем. И что это за фамилия такая — Вестра? Я такой не слышала. Мистер Дженкинс предположил, что это могла быть фамилия по мужу. Но и Наоми у нас не было. Я размышляю о правописании этой фамилии, оно начинается с «ве». Первые две буквы от фамилии Вестон. Вот оно! Внутри у меня начинает шевелиться страх, я шепотом называю буквы, мысленно перетасовываю, и наконец до меня доходит. Наоми Вестра — это анаграмма на Мария Вестон.

Кто-то преследовал меня в туннеле в южном Кенсингтоне. За мной наблюдали, когда я сидела в том баре, ожидая свидания, которое не состоялось. Может быть, и на вечере выпускников был кто-то невидимый, скрывавшийся за углом, поджидавший бог знает чего? Мне придется признать возможность того, что Мария до сих пор жива. И это означает, что я тоже в опасности. А без Полли мы с Генри остались совершенно одни.

Глава 25

2016

Уложив Генри спать, я наливаю себе вина. Вздрагиваю от его вкуса: сказываются последствия вчерашних злоупотреблений. Но мне нужно как-то смягчить острые углы, разобраться в том, что происходит. Направляюсь в гостиную и включаю телевизор. Смерть Софи все еще остается новостью дня. К этому времени объявлено ее имя, и Рейнолдс выступает с призывом сообщать информацию о случившемся. Названа также причина смерти, которую ранее не упоминали: удушение. Мне дурно, я представляю себе, как вокруг ее шеи смыкаются пальцы, она пытается вдохнуть воздуха. Все темнеет перед глазами.

Мой телефон начинает вибрировать, и я догадываюсь, что пришло еще одно сообщение. Я не ошибаюсь.



О, бедняжка Софи! Мы ведь не хотим, чтобы нечто подобное случилось с тобой?



Не могу продолжать сидеть на диване, как ни в чем не бывало. Перехожу из комнаты в комнату, дергаясь от малейшего скрипа половиц. Время от времени присаживаюсь там, где обычно никогда не сижу, — на полу в прихожей, спиной к стене; на ванну, ее жесткие края впиваются мне в ноги. Я все представляю себе изуродованное тело Софи в лесу: на ней эта жалкая белая шубка; ее прекрасные волосы цвета карамели разметались по земле; губы посинели, на шее зияют темные страшные синяки. Я думаю о том, что такая же участь ожидает и меня: Генри, в маленьком костюмчике, серьезный, но не осознающий происходящего, держит Сэма за руку; он оглядывается в поисках мамочки, словно я всего лишь выскочила в соседнюю комнату.

Знаю, что полиция захочет допросить меня еще раз, и все мое тело сводит судорогой при мысли о том, что я от них утаила: ночь, проведенная с Питом, запрос в друзья и сообщения от Марии. Нельзя допустить, чтобы детектив-инспектор Рейнолдс хоть на секунду заподозрила меня в сокрытии важных фактов и отследила хотя бы намек на связь между убийством Софи вчера и тем, что случилось июньским вечером 1989 года. Если они свяжут смерть Софи и исчезновение Марии, нити расследования приведут их ко мне, шестнадцатилетней, в изумрудном платье и с порошком в пакетике между грудей. Не только смерть может отнять меня у Генри, нельзя упускать это из виду. Я вспоминаю, как мы с Сэмом обсуждали, что ни при каких обстоятельствах никто не должен узнать о том, какую роль мы сыграли в смерти Марии, и как Мэтт нависал надо мной вчера: напуганный, злой. Я чувствую его горячее возбужденное дыхание у моего уха.

Теперь, когда мой первоначальный инстинктивный порыв соврать полиции про нашу ночь в гостиничном номере прошел, я осознаю, что наделала. Полиция примется искать Пита. Может, они его уже нашли. Решит ли он, как и я, что факт нашей совместной ночевки можно интерпретировать по-разному, и скроет ли его? В конце концов, он должен быть их главным подозреваемым, а то, что он расстался на вечере с Софи и провел ночь с другой женщиной, может насторожить полицию. Хотя я не могу на это рассчитывать. Мне надо встретиться с ним до того, как его обнаружит полиция.

В глубине души я думаю, а не будет ли облегчением, если меня раскроют? Не придется больше прятаться и врать; я наконец-то сниму с себя тяжелый груз, который висит на мне с шестнадцати лет, чтобы быть наказанной, но, может быть, также и прощенной. Но вспоминаю, как реагировала Полли, и понимаю, что прощения не будет. Я стою посреди комнаты Генри, допиваю остатки вина, смотрю на его раскрасневшееся во сне личико и понимаю, что никогда не признаюсь в том, что сделала. Я буду молчать не только из-за возможности публичного позора, но и ради Генри. Даже малейшая вероятность того, что я окажусь в тюрьме и мой сын останется без матери, не позволит мне рисковать. Я обречена сохранять тайну до конца своих дней.

Я плохо сплю, беспокойные мысли копошатся в голове. В два часа ночи внезапно просыпаюсь, обливающаяся потом и уверенная в том, что слышала какой-то шум. В доме тишина, но я никак не могу отделаться от мысли, что меня разбудил некий звук. Если бы не Генри, я бы, скорее всего, зарылась головой в подушку и ждала бы утра. Но я не могу рисковать.

За неимением оружия залпом выпиваю воду из стакана, стоящего на ночном столике, выскальзываю из кровати и со стаканом в руке крадусь по квартире. Вскидываюсь от любого шороха, включаю по дороге лампы, оставляя за собой след яркого, режущего глаз света. На кухне оставляю стакан и беру острый нож со сверкающим лезвием, его гладкая рукоять холодит мою ладонь. Перехожу из комнаты в комнату, побеждая тьму, все вещи на своих местах, там, где я оставила их. В конце остается только спальня Генри.

Я стою за дверью, во рту у меня пересохло, майка прилипла к телу, холодная и влажная от пота. Меня парализует ужас от мысли, что самые жуткие кошмары могут сейчас воплотиться. Возникает странное ощущение, что это последний момент моей настоящей жизни и, оглядываясь назад, я буду знать, что все изменится навсегда. Нажимаю на ручку и толкаю дверь. Мой взгляд тут же устремляется на кровать. Она пуста. Роняю нож, он падает на ковер с глухим ударом, в следующую секунду я сама падаю на колени и издаю звуки, которые никогда прежде не слетали с моих губ: начинаю скулить, как раненый зверь. Ужас охватывает меня, словно приливная волна. Дыхание перехватило, я вдыхаю воздух короткими глотками между всхлипами.

И тут я вижу его. Он лежит на коврике у кровати и крепко спит в обнимку со своим Манки. Должно быть, во сне он упал с постели, а я проснулась от звука его падения на пол. Встаю на колени рядом с ним, утыкаюсь лицом ему в волосы, вдыхаю его сладкий запах, плачу от переполняющего меня чувства благодарности.

Рано утром меня все еще трясет от пережитого ночью приключения. Я уже посмотрела в справочнике адрес; все, что мне надо сделать, это быстро собраться самой, собрать Генри и выехать из дома. Генри я забрасываю в школу к семи тридцати, он сегодня приходит одним из первых. Он никак не может понять, почему я подгоняла его все утро, но быстро забывает об этом и, обретя наконец возможность побыть одному, радостно устремляется в игровую комнату.

Иду к станции. Еще темно, но я вижу пар от своего дыхания, который доказывает, что я существую. Кое-где в домах еще темно, но тут и там видны квадраты желтого света, через которые можно наблюдать сценки домашней жизни: мужчину в костюме, сидящего на диване и доедающего свой тост, отблески от телевизионного экрана играют у него на лице; элегантно одетую женщину, сосредоточенно поправляющую макияж перед зеркалом над камином в гостиной; одетую в неопрятный халат молодую мамашу с ребенком на руках, с измученным лицом и пустыми от усталости глазами. Подскакиваю, когда включается двигатель машины, мимо которой я прохожу, а когда высокий мужчина открывает дверь и выходит на улицу передо мной, я с трудом подавляю испуганный крик. Мужчина с любопытством смотрит на меня и устремляется в сторону станции. С минуту я стою, держась за фонарный столб; дыхание дается мне с усилием. И когда это я стала такой психованной? Мысленно устраиваю себе встряску и продолжаю идти к станции, но уже более медленным шагом.

Напротив «Фостер и Лайм» есть кафе, усаживаюсь у окна и заказываю кофе. Слежу за тем, как люди в костюмах входят и выходят из офиса. На входе они должны набрать код, что даст мне время, увидев Пита, добежать до него, пока он будет открывать дверь.

Я пью уже вторую чашку, когда кто-то кладет мне на плечо руку, отчего я вскакиваю и разливаю кофе на стол.

— Что ты здесь делаешь? — Пит украдкой посматривает на своих ничего не подозревающих коллег за окном, которые приветствуют друг друга.

— Мне надо с тобой поговорить, — говорю я тихо. — Извини, что караулю тебя у офиса, но ничего другого я придумать не смогла. Я ведь даже не знаю твоей фамилии. Ты в курсе… что произошло?

— Ну конечно, я все знаю. — Он садится за стол напротив меня. — Это так ужасно. Мне… жаль. Я знаю, вы дружили. Я вчера весь день бродил по городу, обдумывая то, что произошло. Я боялся, что дома меня ждет полиция: я стану главным подозреваемым.

— То есть, ты еще с ними не разговаривал? — Во мне загорается надежда.

— Нет. Но, по всей видимости, буду. Я просто хотел… собраться с мыслями. Я позвоню им сегодня.

— А полиция не захочет узнать, почему ты раньше не явился?

— Не знаю, придется сказать, что не смотрел новости, например. А ты уже говорила с ними?

— Да. Вчера утром я заходила в школу.

— И ты им рассказала… ну, что мы провели ночь вместе?

Я опустила глаза, крутя солонку.

— Нет.

Я думала, он рассердится, но он, казалось, пребывал в замешательстве. Было еще что-то. Облегчение?

— А что так?

— Я… я не знаю точно. Я запаниковала. — Не могу же я признаться ему, что настолько привыкла скрывать правду о случившемся в 1989 году, что и эта ложь сама слетела с моих губ прежде, чем я успела сообразить. Страх, что кто-нибудь узнает про мой мерзкий поступок в отношении Марии, настолько глубоко укоренился во мне, что я автоматически стараюсь скрыть все, так или иначе с этим связанное. Но как-то нужно объяснить ему свое поведение, дать понять, почему я так странно себя веду. — Это все очень сложно… — Не отрываясь, смотрю на свои руки. Указательный палец выводит узоры по рассыпанному сахару. — В старших классах мы с Софи, мы… не очень хорошо поступили с одной нашей одноклассницей. С Марией.

— Какое отношение школьные разборки могут иметь к тому, что случилось? Бог знает, в юности мы все совершали выходки, которыми не приходится гордиться.

Как же я хочу поверить ему, поверить, что это так и есть и наш мерзкий поступок не имел последствий. Но разве бывают поступки без последствий? Даже если сбросить со счетов порошок в ее коктейле, то, как мы обращались с Марией, не могло не повлиять на нее, возможно, на всю ее дальнейшую судьбу. Это должно было наложить печать на ее отношения, на дружбу, на уверенность в себе. «Может, это и произошло. Может, это до сих пор на нее влияет», — мысль незваным гостем всплывает у меня в голове, и я представляю Марию, не девочку с гладкой кожей, а с парой морщин на лице, но все еще узнаваемую Марию, с карими глазами и длинными каштановыми волосами, как она сидит перед компьютером и рассылает свои полные яда послания мне и Софи.

— Это сложно объяснить. Я просто не хочу, чтобы это привлекло внимание. Моя… дружба с Софи. Полиции уже известно, что мы с Софи встречались у нее на квартире в тот вечер, когда ты приходил к ней. Если они узнают, что я ночевала с ее бойфрендом, они начнут копаться в прошлом и задавать вопросы. Клянусь, это не имеет отношения к ее смерти. Просто это… дело прошлое, и я не хочу тащить его за собой. — Не больше, чем оно уже вытащилось. — «О господи, не знаю, может, я должна им все рассказать. Позвонить детективу, признаться ей, что я запаниковала, и все выложить?»

— Да. — Но выглядит он неуверенно. — Ты должна делать то, что будет лучше для тебя.

— А ты не считаешь, что я должна так поступить? — Мне просто нужно, чтобы кто-то посоветовал мне, как быть, заверил меня, что все будет хорошо.

Он смотрит в окно. На улице начинается дождь; пешеходы ускоряют шаг, кутаясь в плащи, словно это им поможет.

— Я боюсь им рассказывать, — говорит он, глядя, как капли дождя сползают по стеклу.

— Но почему?

Он бросает на меня быстрый взгляд и вновь смотрит в окно. У меня возникает чувство, что он пытается принять какое-то решение.

— Ну… хотя бы потому, что я буду одним из главных кандидатов в их списке, ведь так же? Номером один. Кого обычно подозревают в случае убийства? Бойфренда. А если они узнают, что я провел ночь с другой женщиной, подругой Софи, с которой я едва знаком, как это будет выглядеть?

— Не очень здорово, — признаю я, хотя и чувствую, что он чего-то недоговаривает.

Несомненно, это все так — кто поверит, что между нами ничего не было в ту ночь? Найдутся свидетели, видевшие, как на вечере мы разговаривали и смеялись. Само по себе такое поведение ничего не значит, но, если тень подозрения уже нависла над Питом, это все только усугубит. Он, должно быть, целый час болтался на парковке, поджидая меня, и никто не подтвердит, где он был в это время. Я подавляю неприятное чувство, которое у меня появляется, и спрашиваю:

— Так ты расскажешь все полиции? — Мое будущее в его руках.

— Ну, я не знаю. Вообще-то я собирался, потому что считал, что ты уже все рассказала. Но так как ты не рассказала… Я не хочу, чтобы их подозрения на мой счет усилились.

— А что ты тогда будешь говорить? Если ты не признаешься, что мы ночевали вместе.

— Ну, скажу, что мы с Софи поругались и я уехал обратно в Лондон на машине и лег спать. — Эта идея нравится ему все больше и больше.

— Они всё узнают, они ведь могут проверить дорожные камеры, видеозаписи и все такое. Ты не можешь въехать в Лондон, не замеченный ни единой камерой.

— Ну, допустим. — Он берет в руки салфетку и складывает ее до тех пор, пока она не становится такой толстой и тугой, что дальше ее сложить невозможно. — Знаю. Тогда я скажу, что спал прямо в машине. Она же стояла около школы, держу пари, там нет видеокамер. Главное, чтобы нервы не сдали, и тогда мы проскочим. Мы ведь не сделали ничего дурного, и то, что мы провели ту ночь в номере гостиницы, никакого отношения к смерти Софи все равно не имеет, так что неважно, расскажем мы про это или нет. Мы оба хотим одного — чтобы это все закончилось побыстрее.

Должно быть, он прочитал что-то на моем лице, потому что залился краской.

— О господи, прости меня. Слушай, я не такой бессердечный мерзавец, как ты подумала. Я понимаю, что умерла женщина, она была твоей подругой.

А была ли? Уж конечно, не в последние годы, а может, и в школе не была.

— Дело в том, — продолжает он, — что я ее почти не знал. Когда я ушел с вечера, я был уверен, что больше в жизни ее не увижу. Так что притворяться, что скорблю, было бы лицемерием. Если честно, я ничего, кроме этого ужасного страха, не чувствую. А что, если они каким-то образом смогут повесить убийство на меня? Я могу закончить свою жизнь за решеткой.

— Однако этого не может произойти. Не будет доказательств.

Я не упустила из виду, что он мог бы квалифицировать подобным образом мою роль в смерти Марии. Разница в том, что, в отличие от Пита, я сделала кое-что нехорошее. И другие люди об этом знают.

— Нет, не прямые доказательства. Но мы с ней… ну, ты понимаешь… в отеле, перед тем как пойти на вечер. — Как воспитанный человек, он выглядит смущенным. — Они ведь это смогут определить? Это нехорошо. И потом мы ругались с ней на публике. Если все сложить, а потом они еще узнают, что я провел ночь с тобой…

— А ты уверен, что нас никто не видел на парковке? — спрашиваю я. — И как мы уезжали вместе?

— Почти уверен. Я никого там не видел. А ты?

— Нет. — Я вожу ложечкой по дну чашки, выводя круги по кофейной гуще. Сердце колотится под воздействием кофеина и страха. — Ты уверен, что тебя это устраивает? Я не могу заставлять тебя только потому, что я уже солгала.

— Да нет. Я этого сам хочу. Мы никому не скажем об этом, и все будет хорошо. Давай обменяемся телефонами, на случай, если понадобится что-нибудь обсудить. — Он пишет номер мобильного на салфетке и протягивает мне другую, чтобы я могла написать ему свой. — Да, я думаю, так будет лучше всего.

Я не уверена, кого он пытается убедить, меня или себя, меня-то точно убеждать не надо. После первой встречи с полицией все мои инстинкты только и твердят мне, чтобы я не поднимала головы и помалкивала. В конце концов, за мной уже и так кто-то охотится. И мне совсем не нужно, чтобы детектив-инспектор Рейнолдс тоже включилась в это.

Пит уходит, я смотрю, как он пересекает улицу. Остановившись у двери, он набирает код, позади него на двойной желтой полосе притормаживает машина. С упавшим сердцем я наблюдаю, как из машины вылезают детектив-инспектор Рейнолдс и с ней высокий мужчина в темном костюме. Рейнолдс что-то говорит Питу, и он поворачивается, лицо у него непроницаемо. Они обмениваются короткими фразами, после чего Пит садится к ним в машину и его увозят.

Глава 26

2016

После нашей встречи с Питом прошло несколько дней. Ни от него, ни от полиции я ничего не слышала. Утром мне придется пойти к Розмари Райт-Коллинз. Дальше откладывать визит к ней я не могу. В довершение всего мне только не хватало неприятностей по работе. Всякий раз, как я сажусь за компьютер, мой разум начинает тормозить, воображение и вдохновение замирают под натиском тревожных мыслей. Розмари заказала мне переоформить интерьер в георгианском таунхаусе в Айлингтоне (одному Господу известно, сколько он стоит), которым владела одна и та же семья на протяжении сорока лет. Снаружи дом похож на свадебный торт.

Я звоню в дверь. Мне приходится подождать, пока Розмари откроет, и когда она наконец появляется, одетая, как всегда, безукоризненно — этакий образец женщины в возрасте — она изменяет своей обычной экспансивной манере поведения.

— Привет, Луиза, — с минуту она стоит в проходе со странным настороженным выражением на лице и только потом открывает дверь. — Заходи.

Квартира великолепна, с высокими потолками, просторная, но обветшалая и требующая внимания и заботы.

— Ух ты! Вот это красота! Вы, должно быть, в восторге от всего этого?!

— О да.

Однако пока мы идем через прихожую в гостиную и ее каблуки стучат по плиточному полу, она не выглядит восторженной. Остановившись перед огромным камином и соскребая наманикюренным ногтем облупившуюся краску, она избегает моего взгляда.

— Откуда вы хотите начать? — спрашиваю я, пытаясь придать динамизма происходящему.

— Прежде чем мы начнем, Луиза, я бы хотела с тобой поговорить.

О боже. Я всегда знала, что она все усложняет, а может, у нее проблемы с наличностью. Но мне она очень нужна. Без нее мой бизнес окажется под угрозой.

— Ладно, — отвечаю я. — Что-то произошло?

— Нет, все в порядке. В известном смысле. — Я никогда не видела ее в таком состоянии: неуверенную, сомневающуюся. Это точно связано с деньгами. Она поворачивает ко мне лицо, явно собираясь с духом. — Сегодня утром я получила довольно странное письмо.

Внутри у меня все поднимается и потом обрывается. Пожалуйста, Господи, только не это.

— От некой Марии Вестон.

Я хочу что-то ответить, но только хватаю ртом воздух.

— Я знаю, что это неправда, — скороговоркой произносит она. — Я говорю тебе об этом, потому что ты должна знать.

— Что было в письме? — Я с трудом сохраняю спокойствие.

— Она пишет, что ты работала по ее заказу и все испортила, оставила ее с носом; что на тебя нельзя положиться и ты плохой профессионал. Она очень рекомендовала мне отказаться от твоих услуг.

— Так, — говорю я шепотом.

— Я не собираюсь, Луиза. Мы много лет сотрудничаем, и я знаю, насколько ты хороший специалист. Я не понимаю, что все это значит, и, откровенно говоря, не хочу понимать. Но мне не хочется оказаться замешанной во что-то сомнительное, ты понимаешь? Я бы хотела, чтобы мы сохранили чисто деловые отношения.

— Разумеется, Розмари. Мне кажется, я знаю, кто за этим стоит, — вру я. — Я уверена, это больше не повторится.

Мы продолжаем обсуждать заказ, но напряжение между нами сохраняется, и я испытываю облегчение, оказавшись на улице. Мария достала меня, я чувствую ее ледяную хватку повсюду. Мне так нужно обсудить все это с кем-нибудь, и единственный человек, к которому я могла бы обратиться, это Эстер. Несмотря на наши неровные отношения в прошлом, Эстер проявила ко мне сочувствие. Так что, выйдя от Розмари, я звоню Эстер.

— Алло, — по завыванию ветра я могу определить, что она находится где-то на улице.

— Привет. Как дела?

— Не знаю. Я в шоке. Я просто не могу поверить. — И почему мы не можем поверить, когда происходит нечто подобное? Мы же все время видим это в новостях. Почему же мы удивляемся, когда это случается с нами?

— Я знаю, это жутко. Послушай, Эстер, мы можем встретиться? Я хотела бы поговорить с тобой про… ну, ты понимаешь, про все это.

— Правда? — В ее голосе сквозит сомнение. — А есть, о чем говорить?

— Мне есть. Я просто должна с кем-то поделиться. Ну пожалуйста.

— Ну, хорошо. Я как раз сегодня в Лондоне. Сейчас я иду на встречу, но мы можем пересечься позже — выпьем кофе в Саут-Бэнк?

Спускаюсь на станцию «Энджел Тьюб», как обычно недоумевая, почему ступеньки движутся чуть быстрей, чем перила. На платформе полно народу; я прислоняюсь к стене, вдыхая жаркий запах пыли и горелой резины. Мне всегда было не по себе стоять на платформе в метро, где от малейшего толчка можно оказаться под надвигающимся поездом. Мы думаем, что пропасть между жизнью и смертью огромна, но здесь, на платформе, понимаешь: эта пропасть всего в один маленький шаг. И сегодня, пока я прижимаюсь спиной к гигантской схеме метро и нервно оглядываюсь по сторонам, не могу не думать о том, что в таком людном месте достаточно небольшого толчка. Одно короткое сильное движение рукой сзади — никто даже не заметит.

Доехав до своей станции, спешно пробираюсь через толпу людей, отчаянно стремясь вырваться из духоты и давки на свежий воздух. Я торопливо шагаю по мосту через Темзу, несущую внизу свои серо-зеленые воды с отблесками бегущих облаков. Платформы и поезда, мосты и реки — я все время нахожусь в одном шаге от гибели. От возможной смертельной опасности. Последние события только добавили остроты лезвию того меча, который всегда висел надо мной. Долгие годы оно маячило в миллиметрах от моей шеи, готовое в любой момент вонзиться в плоть.

Эстер уже ожидает меня у входа в «Фестивал-холл», ее пальто алым пятном выделяется на фоне монолитной стены здания. Мы неуверенно обнимаемся.

— Хочешь выпить кофе или пройдемся? — спрашивает она.

— Давай пройдемся. — Этот разговор лучше вести там, где мне не придется смотреть ей в глаза.