– Я и не намерен вас уговаривать, в конце концов, это было бы унизительно. – Молодой японец на мгновение задумался, потом хлопнул в ладоши и впервые улыбнулся. – попробую объяснить. Допустим, прямо сейчас я встану и уйду, всё забудется, никто из ваших близких не пострадает. Но где-то далеко, на острове Хоккайдо, один седовласый старик будет вынужден провести ритуальное самоубийство, потому что, опозоренный дочерью, он не смог сохранить лицо перед своим кланом. Который, как водится, в свою очередь, вновь вступит в вековую войну, мстя нашему клану за гибель своего патриарха. Причём и мы, и они имеем право привлекать на свою сторону людей. Никому не известно, чем это закончится, но будет так много трупов…

Я отдавал себе отчёт, что он не пытается обмануть меня, запутать или запугать. Просто сухое изложение грядущих перспектив, и да, сможет ли маленькое сердце кицунэ выдержать вес такого последствия своих поступков?

– Но можно обойтись и одной жизнью. Вашей. Претензий не будет ни к кому. Ведь именно это и собирались совершить старшие сестрички моей невесты?

Мне вновь пришлось кивнуть.

– Их поступок неразумен, я объясню почему. Да, позор клана будет смыт, но беглянка не вернётся домой. Увы, отныне и до скончания века она обречена ходить кругами, сторожа вашу могилу. Тело и гроб разлагаются годами, а кости в сухом климате могут храниться в земле столетиями. Нет, она никуда не сможет уйти. Под ветром, снегом, зноем или дождём она будет обречена испытывать нечеловеческие муки, пока не начнёт сходить с ума. Ей никто не поможет, её невозможно будет спасти, потому что всего одно простенькое, как кирпич, заклинание вкупе с актом дарения накрепко привязало её к вам…

Возможно, я слишком сильно сжал зубы, на миг ощутив во рту металлический привкус крови. Братья Стругацкие писали о том, что «трудно быть Богом», но по факту от героя их книги этого и не требовалось. Ему было достаточно наблюдать, фиксировать, не вмешиваться. В моей ситуации роскошь невмешательства была не по карману, а любое иное решение гарантированно приводило к ещё более худшему результату. Меж тем Нэкомата продолжил, выдержав паузу:

– Небеса учат нас, что любой поступок, сделанный с благими или чёрными намерениями, а может и вообще неосознанно, тем не менее ВСЕГДА приводит к последствиям. И в подавляющем большинстве случаев не к тем, которых вы ожидали. Два древних клана решили остановить льющуюся кровь, это ведь хорошо, правда? Девочка всего лишь не хотела умирать и сбежала, а что, ведь это тоже так легко понять? Ну и вы, естественно, бросаетесь на её защиту, вы понимаете точку зрения каждого, вы взваливаете на себя моральный выбор, хотя прекрасно понимаете, что тут нет ни морали, ни выбора. Ничего нет. Даже пустоты. Я не слишком вас загрузил?

Мне нечего было ему ответить. Не потому, что не хотелось или ему так уж удалось убедить меня по всем моментам. Я никогда не мечтал, подобно классическим русским интеллигентам третьей волны брежневского правления, найти себе на голову неразрешимую этическую проблему и носиться с ней, квохча, как курица с яйцом. Просто не видел смысла объяснять очевидное.

– Любовь, – подмигнув, догадался он, – как банально и как просто. Впрочем, у вас, у людей, всё просто. Скажите, только честно, когда вы читали «Ромео и Джульетту» (без разницы, кто их написал), то ведь тоже, наверное, думали, что смерть этой пары примирила «две равно уважаемых семьи»? Верили, что отныне, похоронив юных влюблённых, два клана прекратят вековую междоусобицу? Ну или хотя бы надеялись, ведь иначе пьеса просто лишена смысла…

– Не знаю, – признался я.

– Правильно. И никто не знает. Могу с гарантией сказать вам лишь одно: кровь будет пролита.

Мы помолчали. Потом он взглядом указал на мой рабочий стол:

– Я видел ваши рисунки. Мне всегда нравились творческие люди. Скажите, вы ведь никогда не были в Японии?

– Нет.

– Какая жалость… Но, возможно, хотели бы побывать?

– Да, – ляпнул я, прежде чем вспомнил, что разговариваю с существом, умеющим заставить отвечать за каждое слово.

– Отлично! – Нэкомата протянул мне руку, пожимая мою ладонь без моего согласия или даже понимания происходящего. – Думаю, нам всем будет полезно прогуляться! В горах сейчас такой чудесный воздух…



Сад Кайраку-эн, префектура Ибараки, Миото

– Отец, не волнуйся, мы со всем справимся. Наша сестра была рада нам!
– Неужели?
– Да! Конечно, она в своём репертуаре, грубит как всегда. Ей не хватает воспитания.
– Я просил вас дать ей возможность самой пройти свой Путь.
– Отец, здесь столько опасностей, этот гайдзин и нэко… она бы уже погибла. Но…
– Но что?
– Кажется, мы совершили ошибку, отец…


Молодой японец огляделся по сторонам, что-то прикидывая в уме. Примерился взглядом к неподвижной троице кухонных бесов и покачал головой. Потом, шутливо погрозив мне пальцем, чтоб я сидел смирно, проверил наличие открытки в моём плаще, переложил её в мою рабочую сумку между блокнотом и рисовальными принадлежностями и удовлетворённо улыбнулся.

– Погода обещает быть хорошей, так что осеннюю одежду надевать необязательно, – он перекинул сумку мне в руки, – здесь действительно есть всё необходимое для работы творца. Уверен, что оно вам пригодится. Вот меч брать точно не стоит. Бессмысленно таскать с собой такую тяжесть, когда вы являетесь почётным гостем и любой, кто посмеет недостаточно уважительно поклониться вам, будет предан немедленной смерти. – Он перехватил мой взгляд и дополнил: – Конечно же Мияко идёт с нами! Это даже не обсуждается. А вот её старшие сестры могут посидеть здесь, уверен, они не успеют доставить вам хлопот. Обычно лисы хозяйственны и чистоплотны, в этом им не откажешь.

Прежде чем я успел ответить, рыжий кот, вынырнув из-под дивана, накрепко обнял правую штанину моих джинсов обеими передними лапами. Получается, на него эффект замершего времени не действовал, что ли? Я ещё успел переобуться в кроссовки, когда свет в моей голове отключился…

Возможно, каждый из нас хоть раз в жизни терял сознание или, храни нас лорд ситхов Дарт Тиранус, даже пребывал в коме? Думаю, вот примерно такими были мои ощущения. Света ноль, даже самой крохотной искорки, которые, как правило, мельтешат перед глазами после весомого удара по голове. Густая, мегагалактическая тьма, вне времени и пространства.

И это не была смерть, меня не убили, уж точно. Как там говорили древние греки – я мыслю, следовательно, я существую. На первом этапе осознания реальности и этого уже вполне достаточно.

По белой бумаге, глянцем лощёной,Вожу, как японец, кисточкой чёрной.И вот проявляются чёрною тушьюЛюдские движенья, костюмы и души.Исправить нельзя, есть закон непреложный,Что тушью набросок стереть невозможно.Исправить нельзя и украсить в охоту.Как сделал, так сделал, не переработать.И движутся люди, под кисточкой тая.Такие, как есть, а не так, как мечтают.И чёрная тушь растекается смело,В сражении вечном, меж чёрным и белым…

Вот так бывает, что помнишь чьё-то стихотворение, но совершенно не знаешь автора. Хотя по большому счёту кому важны имена, если образность строк уже запала тебе в душу?

Потом тьма стала двигаться, дышать, пульсировать. Я ощущал это буквально каждой клеткой своего тела, которого вроде бы и не было, но тем не менее. Кажется, на мгновение моей щеки коснулся ветер, потом какой-то невнятный жар согрел ладони, а в животе поселился холод. Только где мои ладони, где живот, где щёки? Всё оставалось на уровне маловразумительных тактильных воспоминаний. Самосознание тела оказалось не менее сильным, чем разум…

Время тянулось бесконечно или не двигалось вовсе. Об этом просто не хотелось думать. И не потому, что, допустим, было лень, а просто какой смысл? Ну, смысл о чём-то там думать, если кроме мыслей от тебя практически ничего не осталось – ни физики, ни химии, а лишь какая-то пустая псевдофилософия, засоряющая мозг. Вот только как именно?

Я не учёный, не философ, не наркоман, я лишь художник, рисующий книги. Но, быть может, именно поэтому любой случайный образ, всплывший в моём подсознании, всегда имел чётко очерченные границы, форму и цвет. Поэтому вряд ли кому бы то ни было удалось лишить меня памяти, я всегда мог объяснить самому себе, кто пришёл, что это за тип, почему он именно такой, а не иначе и, главное, зачем я ему нужен и почему он не может без меня обойтись, а я без него.

Умение рисовать всё-таки в чём-то сродни примитивной магии первопредков, выводящих углем и глиной примитивные изображения людей и животных на закопчённых стенах своих пещер. И пусть цели были различны, но тут…

Зелёная и синяя искра, как разноцветные глаза Мияко! Откуда они? Но именно эти два ярких, живых огонька вдруг вспыхнули перед моим внутренним взором. Никаких слов или хотя бы указания направления, нет, они просто появились и замерли, держа меня на плаву, словно спасательный круг в этой зыбкой, колышущейся, вязкой темноте. Я вдруг почувствовал, как тянусь к ним всем сердцем или что у меня там оставалось… не знаю… но её глаза притягивали и звали за собой…

– Я иду. Я не брошу тебя.

Возможно, мне это послышалось, а быть может, я действительно каким-то чудесным образом смог произнести эти слова. Как оказалось, самые важные на данный момент…

– Альёша-сан, хватит уже притворяться! Открой глаза и вставай! Я хрупкая девочка и не могу вечно таскать тебя на своём горбу.

Я послушался. Открыть глаза удалось не сразу, но если очень постараться, то можно почти всё. Бескрайняя тьма отступила, словно её просто стёрли тряпкой с доместос-хлором. Мир вдруг вспыхнул самыми чистыми и нежными красками на свете.

Небо невероятно голубое, в зените размытое золотым, а по линии горизонта чистое, едва ли не до хрустальной прозрачности. Воздух был наполнен тонкими, пьянящими ароматами.

Повсюду цвели розовые вишни, маленькие изящные листья отсвечивали изумрудом, а далеко-далеко на стыке земли и небес высилась красивая, ультрамариновая гора в белой сияющей шапке. Не узнать её было невозможно. По крайней мере для человека, исправно получавшего пятёрки по истории искусств в художественной школе, в училище и в институте…

– Фудзияма. Никогда не думал, что увижу её воочию.

– О да… – раздалось за моей спиной. – В это время года она особенно красива.





Я обернулся. Нэкомата с широкой улыбкой щурился на лимонное солнце в окружении синих и зелёных колец. Теперь кошачий демон был одет в традиционный японский костюм белых и чёрных цветов, а за поясом у него торчали три меча, два длинных и один короткий.

Отросшие волосы уложены в сложную причёску на затылке, часть лба выбрита, а на лице появились длинные, чуть свисающие усы и ухоженная бородка. Его глаза вдруг стали совершенно голубыми, как у котов породы рэгдолл. Впрочем, не скажу, что это добавляло в его образ хоть какой-то доброты, скорее даже наоборот, этот лёд изрядно пугал…

– Смотрите-ка, а ваш друг умудрился не бросить своего хозяина?

Опустив взгляд вниз, я признал, рыжий бродяга по-прежнему висит на моей ноге, вцепившись в штаны всеми когтями на всех четырёх лапах. Вот же упёртый кошак попался, русский характер!

– У вас накопились новые вопросы?

– Нэкомата, я…

– Для вас – Томадати, – поправил он, – и уж поверьте, я мало кому позволяю так себя называть.

– Хорошо, господин Томадати, – согласился я, – можно мне узнать, зачем я здесь?

– Хм, то есть вас не интересует, как вы сюда попали, что будет дальше, каковы мои намерения, где ваша маленькая Мияко, почему…

– Не волнуйся, я тут, Альёша-сан, – чуть запыхавшись откликнулась кицунэ, возникая из ниоткуда у моего левого плеча, – нет силы, которая бы заставила меня оставить тебя больше чем на пять минут. Я же твой подарок! А вот тебе – бе-э-э…

И эта нахалка показала демону язык. По-моему, Нэкомата слегка скрипнул зубами, но в целом владел собой. В том смысле, что он даже головы не повернул, словно считал столь откровенное проявление чувств ниже своего достоинства. Поэтому демон напрочь игнорировал её появление, обращаясь исключительно ко мне:

– Алексей, я прекрасно отдаю себе отчёт во всём, что произошло и до сих пор происходит. Возможно, что-то могло пойти не так, однако Высокие Небеса тоже играют в свои игры. И кто посмеет их в этом упрекнуть? Только не я. Мне известны такие понятия, как честь, совесть, благородство и, самое главное, дух! Сам дух древней Японии кипит в моих жилах, а не откликнуться на зов крови не в силах никто на целом свете…

Мияко уже подорвалась было с ответом, но я вовремя приложил указательный палец к её пухлым губкам – молчи, женщина, когда мужчины разговаривают! Лисичка, не задумываясь, повелась на этот кавказский развод и послушно заткнулась. Ну не милашка ли?

– Я вижу, что у вас двоих всё серьёзно. Что ж, не смею упрекать. Госпожа Мияко-сан действительно очень хороша. Как и вы, Алексей, способны на многое и, несомненно, заслуживаете уважения. Однако все мы понимаем, что ситуация зашла в тупик…

Мы с кицунэ переглянулись и молча кивнули. Он тихо вздохнул, словно мы оба были маленькими детьми, а потом так же вежливо, не повышая голоса, продолжил:

– Лично мне видится лишь один выход. Вы оба должны умереть. Но не так, чтобы это привело к войне кланов, а как в самой традиционной японской модели. Двое влюблённых покончили с собой сразу после свадьбы, ради чистоты друг друга, соблюдая все обряды и правила, но, самое главное, никого не упрекая и не обвиняя! У нас так принято. Это надо учесть.

Я покосился на свою лису. Чёрная краска уже совершенно сошла с её волос, и рядом со мной стояла классическая блондинка. Правда, с рыжими ушками и пушистым хвостом…

– Позволю себе продолжить. Дело в том, что именно нам троим, хотим мы этого или же нет, предстоит хоть как-то предотвратить войну кланов. А она неизбежно возникнет, если та или иная сторона не сдержит своих клятв.

– Я ни в чём не клялась, – праведно возмутилась кицунэ.

– За свою дочь поклялся её отец, – не меняя тембра голоса, пожал плечами так называемый господин Томадати. – Разумеется, всё это весьма условно, однако… быть может… есть некие силы, которые… ну, вы понимаете?

Лично я – нет. Видимо, всё далеко не так просто. Да, понятно, что он никуда нас не отпустит, иначе зачем бы вообще сюда притащил? Но вдруг мне на минуточку показалось, что Нэкомата сам устал от вековых войн и не в его интересах продолжать дальнейшее кровопролитие.

Он явно искал возможности, но не находил их без жертв. Значит, их следовало хотя бы минимизировать, но как? Хороший вопрос, и, возможно, прямо сейчас он задавал его мне.

– Я уточню. То есть вы хотите, чтобы мы…

– Да. Вы оба совершите обряд бракосочетания и умрёте, – пояснил демон, в его голубых глазах не отражалось ни злорадства, ни сожаления, – думаю, мне стоит дать вам немного побыть наедине.

Он сделал короткий шаг в сторону, задев плечом ветку вишни, и растворился в воздухе быстрее, чем осыпавшиеся лепестки упали на землю. В какой момент слинял хитромордый рыжий кот, я вообще не помню. Но как только мы остались вдвоём, маленькая лисичка повисла у меня на шее, счастливо вереща:

– Ты привёз меня в Япо-нию-у!

– Погоди, милая. Лучше скажи…

– Ты назвал меня милой?! – В разноцветных глазах Мияко блеснули слёзы. – Это так трогательно, сплошное ми-ми-ми! Пойдём, я буду тебе признаваться.

– Наверное, я туплю, да? Потому что совсем ничего не понимаю.

– Глупый гайдзин, чего тут понимать-то? Мужчины вечно заняты, у них работа в кузнице, война с врагами, сбор урожая, торговые дела, служба императору, поэтому по древним обычаям нашей страны невинная и благоразумная девушка должна сама выбирать себе достойного мужа и быстренько ему признаваться в любви!

У меня бешено заколотилось сердце, но обычно крайне внимательная кицунэ на этот раз сделала вид, будто бы ничего не заметила.

– Пойдём! Правильно признаться – это целая наука. Тут важно соблюсти все правила и не потерять лицо. – Она потянула меня в гущу вишнёвого сада. – Не здесь. Тут сыро. Там не на что сесть. Отсюда плохой вид. Мне будет неудобно. У тебя затекут ноги. Быть может… о нет, фу-фу-фу!!!

– Что мы вообще ищем-то? – попытался уточнить я, пока меня за руку волокли по всем кустам, протискивали между стволами, спотыкали о камни и царапали о ветки.

Мы блуждали минут десять, если не больше, пока вдруг я не поскользнулся на мокрой от росы траве и не шмякнулся на спину. Мияко, не удержав равновесия, приземлилась на меня сверху, лицом к лицу, так что расстояние между нашими губами можно было заполнить одним воробьиным пёрышком…

– Ты в своём репертуаре, Альёша-сан, – сладко мурлыкнула она, – вот умеешь же поразить невинную девушку, настояв на своём.

– В смысле? – пискнул я.

– Ты нашёл идеальное место. Согласна. Но нам нужно соблюдать традиции.

В общем, как все уже поняли, меня никто ни о чём не спрашивал, поскольку моё личное мнение по всем этим вопросам ровным счётом никого не волновало. Хочу я жениться, не хочу? На ком, когда, зачем, при каких условиях или обстоятельствах? Свобода выбора? Не, не слышали.

Да чтоб у меня на балконе пандаван Асока Тано на шпильке повесилась!

Ну вот, как-то так… Выговорился, полегчало…

Мияко усадила меня на крайне вовремя подвернувшийся корень старой вишни, указала пальцем на шикарный вид Фудзиямы в обрамлении цветущих розовых веток и велела наслаждаться пейзажем.

– Мне вспомнились гравюры Хокусая, – протянул я, искренне восхищённый видом. Наверное, на японцев такие силуэты горы Фудзи вообще производили неизгладимое впечатление. – Смотри, насколько выверены краски, и, кажется, всё дышит.

– Ты говорил, что не пишешь стихов?

– Не пишу, естественно, – чуть удивлённо подтвердил я.

Мне вспомнились гравюры Хокусая.Смотри, насколько выверены краски,И, кажется, всё дышит…

Значимо, с выражением, приподняв подбородок и опустив ресницы, процитировала кицунэ, деликатно присаживаясь рядом. Я вспомнил, что вроде бы читал нечто подобное у Пелевина, но кажется, там было несколько иначе. А и не важно, не сейчас, не в этот момент, верно…

– А теперь спроси: «Ты приготовишь мне обед?»

– Я пока не голоден.

– Как же мне хочется иногда придушить тебя, любимый… – искренне вздохнула Мияко, кладя голову мне на плечо, – тогда хотя бы обними меня.

– И что? – Я послушно обнял её.

– Всё! – Она счастливо захлопала в ладоши. – Я официально тебе призналась, а ты официально принял моё предложение.

– Э-э..?!

– Мы женимся-я!

Вот слово чести главы королевского дома Альдераана, не то чтобы я был против, но именно сейчас подобные брачные игры как-то не слишком радовали. Да и вообще, какого морского дьявола меня тут женят по принуждению, когда я и сам хочу?! Но не так. Не так тупо…

– Ты недоволен, Альёша-сан?

– Знаешь, да.

– Ты… не хочешь… не хочешь быть со мной? – побледнев, всхлипнула она.

– Я хочу, чтоб мы сами решали свою судьбу, ты и я! А не по принуждению какого-то там драного котодемона!

– Тогда как… я не понимаю… я уже готова… – Кицунэ практически разревелась, но я вовремя поймал её за плечи и прижал к груди.

– Мы всё сделаем сами.

– Как?

– Как захотим!

Его величество Нэкомата хочет свадьбу по японским традициям? Но я русский! И я требую, чтобы свадебный обряд проходил в наших национальных традициях. Не хотите? Отлично, будем смешивать в одном флаконе! И я не отвечаю за то, что получится-я…

Мияко, вечно не вовремя читающая мои мысли, мигом вытерла слёзы и сурово сдвинула бровки.

Кажется, ей нравится моя идея. И, судя по опасному сине-зелёному блеску в её глазах, маленькая отчаянная лиса будет бороться до конца, а если нам в самом деле угрожает опасность, она останется рядом, что бы ни случилось. Она не струсит и не уйдёт.

Кстати, раньше я замечал только то, что она очень красивая, сексуальная и у неё сногсшибательный бюст, а сейчас вдруг понял: эта девчонка просто лучшее, что вообще могло случиться со мной по жизни! И никакому оборзевшему коту я её не отдам…

– Я и сама за него не пойду, – тихо прошептала она.

– Трогательно до безумия, – равнодушно согласился Нэкомата, возникая из ниоткуда за нашими спинами. – Что ж, я только рад, что вы уже успели объясниться. Не буду врать, это недостойно благородного мужа, я отлично слышал ваш разговор. Алексей-сан, думаю, во многом ваши слова справедливы. Если происходит бракосочетание двух таких разных и противоречивых личностей, то вряд ли это можно назвать рядовым событием. Поэтому позвольте мне быть вашим накодо.

– Что-то вроде свата или посредника между женихом и невестой, – поморщилась кицунэ, – но если что, то я против.

– Вас никто не спрашивает, госпожа Мияко-сан.

– Я сейчас его пну!

Мне пришлось сгрести свою японскую невесту в охапку и переставить на пару шагов в сторону. Накодо так накодо. Что у нас там дальше по программе?

– О-о, много всего и всякого… – Нэкомата отвесил мне церемонный поклон. – С вашего позволения мне придётся ненадолго отлучиться, дабы оповестить всех заинтересованных лиц о предстоящей церемонии. Обещаю тщательно ознакомиться с брачными обрядами и традициями вашего народа. Есть какие-нибудь пожелания?

– Водка. Много водки, – решил непьющий я.

Демон-кот на секунду задумался, но кивнул:

– Даже в Японии слышали о такой неизменной традиции русских свадеб. Водки будет столько, что вы сможете наполнить ею бадью фурако! Это наши местные бани. Я распоряжусь, чтобы их доставили прямо сюда. Обряд совместного омовения перед свадьбой не принят у людей, но мы, нэко и кицунэ, смотрим на определённые вещи несколько шире…

Он подставил ладонь под падающий лепесток вишни, дунул на него и улетел на нём же, уносимый ветром своего же дыхания. Мы вновь остались одни. Не знаю, на сколько, потому что очередное появление Нэкоматы могло произойти вообще в любой момент. Видимо, его не учили стучаться и спрашивать разрешения войти. Сетовать на воспитание не имело смысла.

– Что он там говорил про какую-то ба… баню?! – Обернувшись к Мияко, я едва не прикусил язык, кицунэ спокойно раздевалась, аккуратно вешая одежду на ветви сакуры.

– По обычаям нашей страны жених и невеста совершают перед свадьбой ритуальное омовение. Разумеется, каждый у себя дома, но так принято у людей. Животные не видят смысла в пустом и непонятном для них чувстве стыда. В общем, раздевайся, сейчас подадут горячую воду.

Наверное, я существенно изменился в лице, потому что Мияко, на которой оставались лишь белый лифчик с розовыми кружевами и трусики в розовую же полоску, сняла белые носочки и, сдвинув бровки, возмущённо фыркнула.

«Глупый гайдзин, северный варвар, никакой культуры!» – отозвалось у меня в голове. Кажется, теперь и я иногда способен читать её мысли. А что, мне нравится, это даже справедливо…

Я опустил глаза и начал стягивать с плеч коричневый свитер. Потом моё внимание отвлёк тонкий девичий смех, как если бы хрусталики колотого льда падали на тонкое серебряное блюдо. За моей спиной стояли две совершенно юные девочки-японки, от силы лет двенадцать-тринадцать, с едва наливающейся грудью, почти голые, то есть лишь в небольших набедренных повязках, затянутых на бёдрах на манер «стрингов» у борцов сумо.

А рядом с ними высилась пара здоровенных дубовых бадей в половину моего роста. Так вот что значит эта самая баня-фурако. Я и моргнуть не успел, как моя лисичка, целомудренно прикрывшись пышным хвостом, с головой нырнула в горячую, парящую воду.

– Я не полезу.

– Глупости. У тебя своя бадья, у меня своя.

– Всё равно не буду.

– Чего ты стесняешься? Думаешь, я прожила сто двадцать лет и никогда не видела голых мужчин?!

– Дело не в этом… – Я с тоской покосился на хихикающих в кулачок девочек.

– А-а… они отвернутся! Живо исполнять приказ моего господина, ама-тати![6]

Девочки послушно прикрыли ладошками круглые личики. Я вздохнул, строго зыркнул на Мияко, чтоб отвернулась, и, быстренько стянув джинсы, полез в соседнюю бадью. Не знаю уж, что они там понамешали в воду, но невероятное, волшебное тепло словно проникало сквозь кожу, расслабляя и успокаивая мышцы всего тела. Я никогда в жизни не испытывал подобных ощущений.

Горячий пар был наполнен ароматом кедровой хвои, цитрусовыми маслами, незнакомыми мне цветочными запахами и какими-то экзотическими пряностями. Всё вместе это создавало абсолютно нереальную гамму едва ли не духовного воздействия на физическое тело…

– Господин доволен?

Прежде чем я пришёл в себя, пытаясь вернуться из мира тёплых грёз в японскую реальность, две пары нежных девичьих рук легли мне на плачи. Тонкие, но сильные пальчики начали уверенно массировать мои согревшиеся мышцы. Ох ты ж, чтоб тёмному Кайло Рену повстанцы кайло вставили, раз они тут все со мной такое делают?!

– Мияко-ко-о-а-я!

– Твой визг недостоин самурая, Альёша-сан, – безмятежно откликнулась милая лиса, откидывая на спину волну мокрых волос и даже не оборачиваясь в мою сторону. – Девочки помогут тебе совершить омовение, это тоже наша национальная традиция.

– Да меня потом за педофилию привлекут!

– В их обязанности входит мыть тебя, оказывая всяческое почтение, а не возбуждать.

– Пусть уйдут!

– Господин недоволен нами? – в один голос ахнули обе юные японки. – Мы недостойны! Нам нет прощения! Великий Нэкомата отрубит нам головы, а наши семьи навек будут покрыты позором!

– Мойте, пёс с вами… – хмуро сдался я.

– Аригато! Добрый белый самурай смилостивился над своими ничтожными слугами-и!

В общем, наверное, на полчаса мне не стило больше открывать рот. Просто заткнуться, выключить голову и получать удовольствие. Нет, не такое, о каком все подумали-и! Да ну и в задницу, почему я должен чего-то там придумывать себе в оправдание…

Меня вымыли, вытерли, непривычно зачесали волосы назад, переодели в традиционные одежды: белая рубашка без пуговиц, что-то вроде широкого чёрного кимоно из плотной ткани с шёлковым поясом плюс свободные расклёшенные штаны в полоску. На ноги белые носки и сандалии по размеру. Когда девчушки наконец оставили меня в покое, кицунэ, выйдя из-за полупрозрачной ширмы, разрисованной танцующими аистами, низко поклонилась. Её глаза горели.

– Тебе идут наши одежды.

– Спасибо, ты тоже шикарно выглядишь.

– Это неудивительно, все лисы очень красивы и умеют себя подать. – Она слегка покружилась, демонстрируя белое кимоно до земли, украшенное мелкой розовой вышивкой по краю подола, рукавов и воротника. Её длинные золотистые волосы были уложены в высокую причёску с золотым гребнем, а поверх волос красуется нечто вроде белой косынки или подобия фаты.

Косметика умеренна и идеальна. В руках небольшой кружевной веер, а пышный хвост, не скрываясь, игриво покачивается из стороны в сторону. Я невольно оценил её образ…

– Ты мог бы нарисовать меня, но сейчас нет времени, – печально улыбнулась моя спутница. – После омовения жениха и невесту должны отвести в синтоистский храм. В нашем случае речь идёт о храме «Семи тысяч островов».

– Хм?..

– Ну, если честно, то с точки зрения географии и математики Японии принадлежит шесть тысяч восемьсот пятьдесят два острова. Просто раньше было больше, да и «семь тысяч» – круглая цифра, красивей звучит. Если предки так решили, то кто мы, чтобы с этим спорить?

– Вижу, вы оба готовы, прекрасно. – Демон появился, как всегда, неожиданно, словно кот, которого никто не звал, а он уже тут. – Позвольте вашему верному накодо сопроводить вас в храм?

Я совершенно не собирался куда-либо идти, тем более что в радиусе километра в любую сторону ничего хоть каким-то боком похожего на культовое сооружение заметно не было. Но Мияко молча взяла меня за руку, её маленькие пальчики грели мою ладонь.

Нэкомата холодно кивнул, сделал круговые движения рукой, словно школьный учитель, вытирающий мел с доски, и мир вокруг нас мгновенно изменился. Как изменилось и время.

Теперь мы стояли на каменистом берегу широкого залива, оранжево-розовое солнце едва вставало над горизонтом, окрашивая леса на противоположной стороне в изумруды и золото. А прямо посреди воды высилась странная огромная конструкция, более похожая на японский иероглиф, нарисованный неведомой кистью титана на фоне прозрачного неба красной тушью.

У меня, как у художника, замерло сердце. Ни стен, ни пола, ни потолка, только резные столбы и балки багрово-оранжевого цвета, но как же это всё было восхитительно красиво!

— Надеюсь, как с ездой на велосипеде. — Он криво улыбнулся. — Честно говоря, вся эта работа просто способ сделать хоть что-то для Испании и еще раз ее увидеть. Я люблю эту страну. Люди там такие милые и порядочные, как нигде в мире. И они не заслуживают того, что сейчас с ними происходит. Черт, да даже крысы не заслуживают Франко.

Он снова заглянул мне в лицо и спросил:

— У тебя все хорошо?

— Конечно. Почему нет? Я просто устала, вот и всё.

— Тогда надо отдохнуть. В ближайшие дни будет много дел, здесь почти никому не удается поспать. — Черты его лица стали мягче. — Рад тебя видеть, дитя.

Он направился обратно к двери, а я снова повернулась к городу, грязному, мерцающему и неразборчивому.



На следующий день я проснулась поздно. Получила переданное через курьера сообщение от Эрнеста, в котором говорилось, что завтра он собирается уехать в Ки-Уэст и я должна прийти в клуб «21», если будет время. Он отплывает в конце недели. Так много всего предстояло сделать в такой короткий срок! Эрнест подписался «Эрнестино».

Я села на кровать, из которой только недавно выползла, и, держа телеграмму двумя пальцами, перечитала ее снова. Слабое, вязкое чувство появилось в моей груди. Я была разочарована. Неделями я тешилась надеждой, что, если просто припаду к ногам Эрнеста, он осветит мое будущее и каждый мой дальнейший шаг станет понятен. Но это было глупо и по-девичьи. Он мне ничего не должен, и вообще, сегодня еще только понедельник. Он отплывает в Испанию в пятницу, а до этого должен успеть съездить во Флориду, закончить личные дела и позаботиться о семье.

Но факт оставался фактом: даже если он и хотел помочь, пока что я была совсем одна, и от этого мне стало не по себе. Может, так было всегда, но теперь мне казалось, что единственное лекарство — перестать жалеть себя и принять реальность. Время шло, и деньги разлетались на глазах. Мне нужна была работа, даже если я собиралась просто оставаться в Нью-Йорке. Но я хотела большего. Чего бы мне это ни стоило, я найду дорогу в Испанию. Буду зарабатывать как умею, разбираясь со всем на ходу. Мне всегда это удавалось, если честно. Это другие люди воспринимали все как-то запутанно, даже такие блестящие, как Эрнест.

Я вылила две обжигающе горячие чашки крепкого чая, приняла ванну и оделась. У меня был один хороший свитер — черный, кашемировый, едва ли подходящий для Мадрида, шерстяные брюки, куртка из колледжа Брин-Мор — и всё. Выйдя на Гроув-стрит, я поспешила к метро. Проспала все на свете. Уже почти наступил обеденный перерыв, а мне нужно было успеть провернуть одно дельце, а может, и два.

Несколько лет назад, когда я еще писала для FERA, на вечеринке в Вашингтоне я познакомилась с редактором журнала «Колльерс», и мы время от времени общались. Его звали Кайл Кричтон, и недавно он прислал мне очень милое письмо, где хвалил «Бедствие, которое я видела». Самое время было напомнить, что, как он выразился, я умею писать, хотя появиться в офисе казалось довольно отчаянным решением. У журнала тираж в несколько миллионов, к тому же совсем недавно мне отказал «Тайм».

Тем не менее я пошла напролом: купила пакет теплых каштанов для его секретарши, а затем потащила Кайла выпить в клуб «Аист». Но, оказавшись там, я поняла, что это место никак не ассоциируется с войной и самопожертвованием. Вокруг нас вращались белые пиджаки. Ресторан трещал от роскоши и привилегий, за каждым столиком — знаменитость, шикарная и ослепительная. Все здесь дышало великолепием.

— Я не прошу место в журнале, — попыталась я объяснить Кайлу. Он уже догадался, что мне от него что-то нужно. Я балансировала на грани. И эта эквилибристика отняла у меня все мужество. — Есть пограничники, я должна пройти проверку, иначе я вообще не смогу въехать в страну, не говоря уже о том, чтобы оказаться на месте событий. Нужны рекомендации. Настоящие.

— Ты хочешь, чтобы я нанял тебя стрингером. — Его рука задела ножку бокала, и шпажка с фаршированными оливками качнулась в коктейле, блестящем, как жидкость для зажигалок.

— «Нанять» — слишком громко сказано. Знаю, что еще не проявила себя как журналистка, но однажды я это сделаю. Может быть, тебе понравятся мои статьи, и вы их опубликуете.

— Может быть. — Его глаза ничего не выражали.

— Но все это пока неважно. Сейчас мне нужно письмо или что-то подобное, чтобы доказать, что я не сама по себе. Это обычная бюрократия. Бумажная волокита.

— И что потом?

— Честно говоря, не знаю. Понятия не имею, что дальше. Но я точно не могу сидеть сложа руки, когда столько всего происходит и многое поставлено на карту. — Когда эти слова слетели с моих губ, я вдруг осознала, как это все несерьезно, даже наивно прозвучало для него. — Ты думаешь, я ненормальная?

— Нет, просто идеалистка. И очень молода. Ты интересное создание, Марти. Если бы ты была моей дочерью, я бы сжег твой паспорт и приковал цепью к двери подвала. Мне кажется, война не место для молодой женщины. У тебя очень доброе сердце. — Он повернулся к своему бокалу, обдумывая что-то, а затем сказал: — Если ты действительно решила туда поехать, не думаю, что я смогу тебе помешать.

— Спасибо, Кайл. Ты не пожалеешь! — В порыве облегчения и ликования я схватила его за руку.

— Надеюсь. — Его лицо омрачилось.

Я на мгновение растерялась, пока не поняла, что он беспокоится не о своей чести или чести журнала, а о том, что я могу умереть в Испании. В ежедневных газетах, публикующих список жертв, иногда упоминались американцы, сражавшиеся с января в Батальоне имени Авраама Линкольна. И лишь вопрос времени, когда будет убит очередной корреспондент.

Мы все были в зоне риска. Я знала это, но все же старалась об этом не думать. Однако мысль эта повисла между нами, будто тонкая стеклянная нить. Мы с Кайлом на мгновение встретились взглядом, прекрасно понимая друг друга. Затем подошел наш официант со счетом в скромной кожаной коробочке, и я стряхнула с себя дурное предчувствие и попыталась придать себе беззаботный вид.

— Со мной все будет хорошо, — сказала я Кайлу. — Вот увидишь. Итак, что же ты напишешь?

Глава 9

— «Колльерс» назвал меня специальным корреспондентом, — сообщила я Эрнесту и другим «историкам» в тот вечер в клубе. — Это работает, только если «специальный» значит «фальшивый». Но мне все равно. Нищие не выбирают.

— Не имеет значения, что в этом проклятом письме, — сказал Эрнест. Он сидел напротив меня, и его плечи загораживали остальную часть помещения. — Ты нашла журнал, который поручился за тебя. Это главное. А что насчет денег?

— Несколько часов назад я зашла в «Вог» и унизилась, заявив, что возьмусь за любую работу. И они мне поверили. Перед вами новый эксперт по проблемам психологии и красоты женщин средних лет.

— Ты вообще хоть что-то об этом знаешь?

— Дальше еще хуже. Существует множество процедур для кожи, и я должна попробовать их все, а затем написать о результатах. — Я надула щеки, пытаясь его рассмешить. — Но, по правде говоря, если потребуется, то я готова даже станцевать канкан в Центральном парке.

— Было бы занятно, — сказала Лилиан Хеллман. Ее губы, накрашенные темно-красной помадой, с идеальными линиями, выглядели резковато на фоне припудренного лица. Я поняла, что эта женщина пугает меня. То, как она говорит, ходит, наклоняется и курит, — все это делалось демонстративно и напряженно. Ее замечание тоже показалось резким, как пощечина. Но, едва взглянув на меня. Лилиан вернулась к Эрнесту и более серьезным вопросам. — Теперь о машинах «скорой помощи».

— Забудем на минуту о машинах, — сказал Дос Пассос. — Мы должны обсудить фильм.

Это был документальный фильм, который они финансировали и сюжет которого, по-видимому, все еще был под вопросом. «Историки» не могли прийти к единому мнению о том, что является самым главным. Дос Пассос стремился сосредоточить внимание на простых людях, в то время как Эрнеста гораздо больше интересовали солдаты, тактика и военные подразделения.

— Не понимаю, как можно снимать военный фильм без военных действий. — Голос Эрнеста легко перекрывал шум в баре. — Любое сражение — это танки, пушки и люди в окопах. Это смерть. Трагедия в самом простом и самом полном проявлении.

— А как же люди в деревнях? — заспорил Дос. — Они заслуживают того, чтобы их увидели. Они ничего такого не просили, понимаешь? От них ничего не зависит. — Он вспотел и то и дело откидывал назад пряди блестящих темных волос, прилипавших к круглому лбу. — Я лишь хочу сказать, что их история тоже имеет значение. И мир быстрее отреагирует, когда потребуется защищать матерей, фермеров и детей, а не солдат.

— Почему же не солдат?! — огрызнулся Эрнест. — Снимем без военных действий, а кровь оставим для твоего филе-миньон?

Хоть я и познакомилась с ними не так давно, но позиция Эрнеста была мне гораздо ближе. Отчасти из-за его уверенности. Когда он по-настоящему за что-то брался, его чувства отражались даже на голосе. Лицо наполняли эмоции, а в глазах вспыхивал огонь. Очевидно, что он верил в свои слова. Он ощущал мир глубже и не боялся это показать. Было трудно не поддаться на его уговоры.

— Боже мой! — вмешалась Лилиан. — Можем мы поесть, прежде чем вы продолжите грызться? Вам врядли удастся прийти к компромиссу, даже если все будут вести себя спокойнее, но и это маловероятно. — Она демонстративно поправила свою лисью накидку. Стояла морозная февральская ночь, и накидка не только была вполне уместна, но и подчеркивала величественную осанку.

Я подумала, что стоит купить такую же и для Испании, и для повседневной жизни.

— Что же, давай, — сказал Дос, игнорируя ее, — попробуй помахать запекшейся кровью у людей перед носом и посмотри, не убегут ли они в горы. — Его лицо порозовело от ярости. — Я вообще думаю, что дело не в фильме. Дело в тебе. Ты снова хочешь воевать. Ты из тех, кому просто необходимо видеть кровь.

Эрнест сердито посмотрел на него.

— О’кей, Зигмунд Фрейд. Значит, ты так считаешь? — Шутка, похоже, должна была разрядить обстановку. Но я заметила, каку Эрнеста сузились зрачки и напряглись руки — Дос задел за живое.

— Мальчики! — воскликнула Лилиан, и все замолчали, как будто в руках она держала деревянную указку, а не фужер. Нервный смех постепенно заполнил комнату.

– Дзиндзя храм Ицукусима, одна из самых известных достопримечательностей моей страны, – тихо подтвердила кицунэ, чувствовалось, что и её нежный голосок дрожит от воодушевления. – Стоит на этом месте с пятого века в честь трёх дочерей Сусаноо-но Микото. Разрушался богами и временем, но всегда восстанавливался людьми…

В баре было темно и тесно, потолок давил, тем самым усиливая напряжение. Я оказалась зажата между участниками банкета и все время, пока «историки» шумно обсуждали вечеринку, а затем стояли, допивая остатки коктейлей, ждала, когда меня выпустят. Несмотря на всё еще царящее оживление, они начали парами дрейфовать в сторону выхода, продолжая беседовать, спорить и планировать, объединенные общими идеями, серьезные и удивительно прекрасные.

Я недоверчиво покосился на неё, и она сразу же поправилась:

Недавно до меня дошли слухи, что компания «Метро-Голдвин-Майер» после «Детского часа» назначила Лилиан Хеллман гонорар в две с половиной тысячи долларов в неделю, на случай если она придумает что-то умное и бессмертное во сне. У меня просто не получалось представить себе такие деньги или свободу, которую они давали. Еще несколько месяцев назад я считала, что если ты писатель, то высасываешь свою душу до тех пор, пока из этого высохшего ручья не вытечет достаточно слов, чтобы наполнить блюдце, чайную ложку или хотя бы пипетку. А потом нужно немного поплакать, сцепить зубы и каким-то образом найти в себе силы встать на следующий день и проделать все это еще раз.

– Нет, вот именно этот отстроен относительно недавно, в тысяча сто шестьдесят восьмом году, из полированного камфорного дерева, не подверженного гниению. Люди могут добраться сюда только во время отлива. Я тоже никогда не была здесь, но мой отец приезжает на остров каждый год, он проводит всю ночь в медитации под звёздным небом и символическими вратами в Вечность.

Но эти писатели были как модели с обложки глянцевого журнала. Или как ракеты, устремленные в небо. Все еще немного не укладывалось в голове, что я здесь и дышу с ними одним воздухом. Не то чтобы у меня не было амбиций. Иногда мне казалось, что я только из них и состою. Я так и заявила Кайлу. Сказала, что хочу показать ему и всем остальным, что могу быть настоящей журналисткой и писательницей, которой восхищаются и которую уважают и ценят. Мне хотелось, чтобы с моим мнением считались, но пока я все еще была новичком, особенно в этой компании, где собрались герои, готовые вести людей за собой. Требовалось время, чтобы выработать собственный стиль, заявить о себе и возвыситься.

– Для обряда вашего бракосочетания был выбран лучший храм, – важно вскинул подбородок горделивый японец, появляясь практически из-под земли со стороны моего левого плеча. – Право, мне начинает нравиться собственная роль. Оказывается, быть сватом куда интереснее, чем женихом. Да и безопаснее, кстати. По крайней мере на данном этапе, – Он обернулся ко мне, посмотрел прямо в глаза и спросил: – А вас ещё не утомляют наши маленькие игры? Очень надеюсь, что нет, потому что дальше будет нечто ещё более завораживающее…

— Ты не мошенница, — сказал Эрнест, словно прочитав мои мысли. Он снова присел рядом со мной. — Ты хорошо пишешь.

– Мы будем ходить по воде, аки посуху?

Для меня услышать это от него значило абсолютно все, я так ему и заявила:

– Вы ведь христианин, для вас этот опыт, несомненно, будет полезен. Вы уже взялись за руки? Тогда вперёд!

Он склонился в поклоне, а мы с Мияко, не сговариваясь, сделали первый шаг в воду. Мгновенно провалившись по щиколотки! Нэкомата сложился пополам, задыхаясь в диком хохоте:

— Теперь это единственное, что имеет для меня значение. Работа никогда мне не надоест и никогда не подведет. Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Как дети, честное слово-о… Ну, праматерь Инари, нельзя же быть настолько доверчивыми! Алексей-сан, госпожа Мияко, вы бы видели свои лица-а…

— Так уж получилось, что понимаю.

Я чудом успел удержать маленькую лису, уже поднявшую колено для прямого удара с ноги в печень ржущего, как конь, кота! Надо отдать должное, он быстро сумел овладеть собой.

– Всё, всё, прошу прощения. Если вы приглядитесь, то увидите в двух шагах стеклянный мост вровень с водой. Идти надо было по нему. Ещё раз простите своего шаловливого накодо! Но это было… хи-хи… ой, не могу-у…

Стена позади него, составленная из зеркал, отражала поллюжины отдельных фрагментов: белая рубашка, черные усы, облегающая куртка, квадратная челюсть, удушающий галстук. Сейчас он не был похож на героя, он был похож на человека, совершенно уверенного в одних вещах и абсолютно неуверенного в других. Как и все мужчины, которых я знала. Как и все люди, которых я знала. Такой же, как и я.

— Я не знаю, когда получится отплыть, — сказала я. — Возможно, только через несколько недель. Не забудь оставить для меня след из хлебных крошек, ладно?

В общем, он пошёл первым, указывая нам дорогу и предусмотрительно держась на два-три шага впереди. Следом двигался я, не давая возможности мстительной кицунэ чем-нибудь приложить своего бывшего жениха по затылку. И уж поверьте, с неё станется.

— Обязательно.

— Ты же знаешь, что ты мне очень нравишься, Хемингстайн, — сказала я ему, решив послать к черту Доса и то, насколько двусмысленно эти слова могли прозвучать. Я верила, что мы друзья. Чувствовала, что у нас есть взаимопонимание, схожие взгляды, и мне хотелось доверять этому чувству. — И я счастлива, что мы будем в одной команде.

Кстати, если следовать букве, то никакого стекла под водой не было. Было волшебство, то есть на ширину шага вода просто замерла. Справа и слева она жила, двигалась, текла, колебалась ветром, несла листики или баюкала рыбок, но под нашими ногами это была абсолютно мёртвая твердь.

Он снял очки в металлической оправе и посмотрел на меня. За три месяца, прошедшие с тех пор, как мы расстались в Ки-Уэсте, все наши разговоры проходили по телефону или через наспех нацарапанные письма. Как отражались перемены настроения в его глазах, значение улыбки — все это оставалось для меня загадкой. Познавать нового человека сложно, но и увлекательно одновременно. Все тайны надежно спрятаны под прочным замком, но только пока не найдешь нужный ключик.

Но самое интересное, что чем ближе мы подходили к храму, тем явственнее он менялся. Сначала появились широкие ступени из бледно-зелёного нефрита, поверх был наброшен роскошный восточный ковёр, расшитый незнакомыми мне узорами. Мияко, немного дуясь на меня за невозможность даже плюнуть в спину красавца нэко, перешла к просветительным комментариям:

— Ты мне тоже нравишься, дочка. — Эрнест заговорил, и его взгляд немного изменился, будто он хотел сказать еще что-то. Но тут Лилиан вынырнула из-за угла и, потянув его за руку, сказала, что очень голодна. Я и опомниться не успела, как она вытащила Эрнеста из полутемного бара в соседнее помещение, прочь с моих глаз.

– Это тории, ворота солнечного света. Табличка над входом возносит благодарности богам. В частности, богине солнца и её непутёвому брату, они были одни из основателей этого мира. Длинная и довольно скучная история, как мне кажется, но если ты настаиваешь…

– Не настаиваю.

Часть 2. В Испанию с мальчиками

– Ну и пожалуйста! Вообще ничего не буду говорить.

(Март-май 1937)

Когда мы подошли к ступеням, то на самых верхних вдруг проявились каменные скульптуры, традиционно охраняющие вход. Кицунэ не сдержалась:

– Такие стражи называются комаину. Обычно это львы. Но бывают и собаки, а ещё чаще смесь собаки и льва. Но кроме них комаину могут быть кабаны, драконы или…

– Лисы? – искренне удивился я, потому что справа нас встречал тот самый лев-пёс, а скульптура слева, несомненно, изображала лису.

Глава 10

– Мы, демоны, да и всякая другая светлая или тёмная нечисть, называем это место храмом Семи тысяч островов, – позволил себе напомнить Нэкомата, вежливо делая шаг в сторону, – каждый, кто войдёт в его врата, будь то человек, зверь, сущность или даже божество, – все возможные грехи будут смыты с их душ…

Эрнеста я больше не видела. Он умчался домой, а вернувшись, отплыл в Париж на океанском лайнере «Париж» (естественно). Я же тем временем, подняв воротник и выставив вперед подбородок, таскалась в слякоть по Манхэттену и пыталась делать свою работу.

Последняя инструкция Эрнеста, перед тем как мы разделились, состояла в том, что, если к моему приезду во Францию они уже уедут оттуда, я должна найти Сидни Франклина. Франклин был знаменитым матадором и другом Эрнеста и, хоть это и казалось невероятным, выходцем из Бруклина и к тому же евреем. Они в шутку называли его Тореро Тора, но то, как он управлялся с плащом, шуткой уж точно не назовешь. Сидни был неподражаем на арене, об этом мне рассказывал Эрнест, да я и сама читала о нем в «Смерти после полудня». Сидни также некоторое время жил в Мадриде и знал местность. Если бы он мог получить все необходимые визы, то стал бы дворецким Эрнеста, его доверенным лицом и гражданской женой (еще одна частая шутка), раз уж Паулина нужна была дома двум сыновьям.

Он замер в низком поклоне. Что ж, нам оставалось церемонно шагнуть на первую ступеньку, и тут скромная Мияко, не поднимающая глаз, вдруг резко сделала взмах левой рукой. Её тонкий пальчик коснулся выбритого лба нашего японского накодо, вспыхнула зелёная искра, и Нэкомата кубарем полетел в воду, подняв тучи брызг!

Я понимала, что испытывать привязанность к такому известному человеку, как Эрнест, будет нелегко. Он был не просто знаменит; он был незабываем, с притяжением, которое, похоже, действовало на всех так же мощно и неизменно, как Луна на море. Но Паулина исполняла свою роль легко и элегантно, умело направляя свой домашний корабль на Уайтхсд-стрит в спокойные и гладкие, как стекло, воды. По рассказам Эрнеста, когда отовсюду постоянно приезжали друзья, она сама заказывала лучшие устрицы, нужные банки паштета и правильные бутылки вина, развлекала гостей за идеальным столом, пока он работал, и поддерживала семейный очаг. И если этого было недостаточно, Паулина читала работы Эрнеста и хвалила его, и при этом еще воспитывала Патрика и Грегори, благодаря чему они вели себя как принцы, а не как дикари. За свой короткий визит я успела заметить, что, несмотря на их нежный возраст, пять и восемь лет, они многое успели взять от матери и отличались прекрасным воспитанием. Если б я имела детей, то меня, наверное, раздражала бы необходимость отвлекаться от собственных проблем. Паулина же таких чувств не испытывала. Или просто умела хорошо это скрывать?

– Мне должно быть стыдно? – спросило лисичка, подняв на меня совершенно невинные глаза. – Ай-ай-ай, но если мы чуточку ускорим шаг, с меня же ведь спишутся все грехи, правда?

Я и ответить не успел, как яростно рычащий (мокрый, как мышь!) демон вскочил на ноги, рыская по дну в поисках меча, а по уши довольная кицунэ быстренько взбежала по ступенькам вверх, волоча меня за руку. Она низко поклонилась каменной лисе, отвесив мне подзатыльник, чтобы я сделал то же самое. Ну, в смысле поклонился…

А теперь ей приходилось скрывать свои чувства, провожая мужа на фронт и не зная, вернется ли он. Мне всегда казалось, что в военное время женой быть гораздо труднее, чем солдатом. Все, что ей оставалось, — сидеть дома и ждать телеграммы, радостной или трагичной. У него же были крылья и цель. Он был в движении, и мне хотелось того же. И чем скорее, тем лучше.

– Давай без фанатизма. – Я потрепал скульптуру по холке, и она вдруг со скрипом повернула ко мне голову. Мы встретились глаза в глаза. Клянусь, они у неё на мгновение сверкнули янтарём.

Моя рыжехвостая подруга почти потеряла сознание от шока, а каменная лиса вдруг подмигнула мне, быстро лизнула шершавым языком моё запястье и замерла вновь, словно неподвижное изваяние. На руке остался след содранной кожи, но боли не было, кажется…

Париж стал отправной точкой, местом, откуда мы стартовали.

– Ты псих, Альёша-сан, – с глубочайшим уважением протянула Мияко, резко приходя в себя и едва ли не за шиворот утаскивая меня внутрь древнего храма. Мы успели шагнуть за порог ровно за минуту до того, как господин Томадати, размахивая мечом, вскочил на первую ступеньку.

Когда я приехала в середине марта, Эрнест уже двинулся дальше, а от Сидни ничего не было слышно. На бульварах было ветрено и холодно, а в кафе толпились люди в плащах и в тусклом свете висели клубы сигаретного дыма. Несколько дней я бегала в поисках других журналистов, с которыми можно было бы вместе пересечь границу. Честно говоря, я боялась идти одна, но у меня не было другого выбора.

– С дороги!!!

Пытаясь успокоиться, я сосредоточилась на том, чтобы справиться со всей необходимой бюрократией и раздобыть нужные печати и документы, но правила, похоже, менялись каждый день. Еще два месяца назад было очень легко перейти границу, чтобы помогать Республике. Ежедневный поезд, прозванный «Красным экспрессом», доставлял добровольцев из Парижа на юг, к испанской границе, откуда остаток пути они преодолевали на автобусе. Сейчас же имелось только два варианта: либо найти шлюпку, которая вполне могла быть торпедирована патрулирующими итальянскими подлодками, либо пробираться через Пиренеи в кромешной тьме, надеясь, что тебя не схватят.

В ответ раздалось сдвоенное рычание комаину, собака-лев и лиса, мгновенно ощетинившись, преградили путь разъярённому демону. Нэкомата невольно отступил, склоняя голову…

Я изучила карты и разузнала у всех, у кого могла, как проще добраться в Мадрид. Поезд, по-видимому, должен был доставить меня в местечко Бур-Мадам, недалеко от французской границы. Прямых поездов не было. Дальше предстояло сойти с поезда и двигаться по проселочным дорогам до каталонской деревни Пучсерда, там сесть на другой поезд, если не развернут пограничники или не случится что-нибудь похуже.

За нами закрылись тонкие деревянные двери, украшенные вниз по косяку длинными рядами иероглифов. Вокруг нас вдруг встали стены, высоко над головами появился сводчатый потолок, повсюду загорались лампы и фонари, из медных кадильниц поднимался ароматизированный зеленоватый дым.

Наконец в один из промозглых мартовских дней я оставила Париж под тяжелым, мокрым, серым небом. День сменился вечером, и я попыталась записать впечатления в дневник, чтобы не забыть. Окно покрылось инеем, отчего сельская местность превратилась в чернобелый калейдоскоп. Это была не та Франция, которую я знала. Для меня она всегда была связана с купанием в море, с томным отпускным солнцем и с днями, проведенными за вином и созерцанием облаков. Но теперь она рассказывала мне что-то новое: темное, странное, на совершенно незнакомом языке. Если бы я только могла его понять!

На стенах висели свитки с изображениями самых разных зверей, птиц и рыб. Как художник, я не мог не оценить тонкость рисунка и свободу владения кистью безымянных мастеров. Сама отделка храма включала активную роспись колонн золотой краской, хотя в целом внутреннее убранство было ближе к красным тонам. А в центре, над так называемым алтарём, висело грубо вырубленное в камне, видимо, очень древнее, схематическое изображение цветка.

Я сошла с поезда после полуночи и сразу почувствовала, что до весны еще далеко. На мне были брюки из теплой серой фланели и серая куртка, защищавшая от ветра. В сумке — расческа, запасная одежда и дюжина банок персиков и тушенки. Идя по дороге, я чувствовала сквозь ткань, как консервные банки стучат по бедрам, словно маленькие кулачки, снова и снова напоминая о том, кто я на самом деле. Я — высокая блондинка, идущая в полном одиночестве, в чужой холодной стране, ужасно далеко от Сент-Луиса.

– Это астра. В переводе с греческого – звезда. Но у нас этот цветок является символом богини Инари. Ей и принадлежит сам храм Семи тысяч островов.

Я пожал плечами. Из углов здания, словно прямо со стен, к нам шагнули четыре девушки в белых блузах и длинных красных юбках. Когда они подошли ближе, я с удивлением отметил, что при человеческих телах их лица были совершенно кошачьими.

Мне казалось, что днем в Бур-Мадам, наверное, красиво. Это место пряталось за каменными стенами на склоне холма, втиснувшись в цепь таких же деревень, расположенных высоко над долиной. Но когда я проходила мимо, заметила, что все дома вокруг заколочены. Поправив сумку, я подышала на руки и повернула на восток, прочь от деревни, вниз по крутой мощеной дороге. В небе застыл тонкий, словно остекленевший полумесяц.

– Их называют мико, – так же шёпотом объяснила моя японская невеста, – они помогают заботиться о храме, направляют верующих и участвуют в проведении почти всех обрядов. В разных местах это люди, монахи, демоны, но именно здесь – нэко. Они принадлежат богине солнца. В конце концов, недаром появилась традиция первой пускать в новый дом кошку.

То, что я делала, было не совсем законно, и большую часть времени я даже не решалась насвистывать что-нибудь, чтобы сделать путь веселее. Я плохо говорила по-испански и не знала, что делать, если меня остановят, кроме как протянуть паспорт и добытое письмо от журнала. А еще я замерзла. Камни под ногами были скользкими от инея, а ветер продувал куртку насквозь. Я втянула голову в плечи, засунула свободную руку в карман, радуясь, что до Пучсерды осталось всего несколько километров.

– У вас тоже?

Эта часть испанских Пиренеев еще не принадлежала националистам. Когда я приблизилась, город показался спящим, а самой границы не было видно. Вот я еще в мирной Франции, а в следующее мгновение буду в Испании, на войне. К чему все это приведет, что будет дальше — все ответы ждали впереди, в темноте, в полной неизвестности.

– Не отвлекайся.

«Ох, Марти, — услышала я голос отца, словно он сидел у меня на плече прямо под правым ухом. — Думаешь, что можешь просто так пойти на войну? Ты все продумала?»