— Позволь представить его — Копула ткнула бокалом в сверток — Кровяш. Главный гребаный ирокез. Ну что? Отказываешься от подарка?

— Принимаю с благодарностью, нимфа Копула — я бросил это через плечо, с фужером в руке шагая к мычащему свертку — И не как аванс за Понта. Отныне я у тебя в небольшом долгу.

— На кой эльф мне деревенский гоблин в должниках?

— А хрен его знает.

— Ладно. Принимается. Как-нибудь попрошу почистить капсулы после групповых соитий. А то столько жалоб на липкость и запах…

Дальше я уже не слышал. Опустившись на корточки, дернул за тесемку, потом за другую, с неспешной радостью открывая нежданный, но, не скрою, приятный подарок.

— Привет — с веселым добродушием сказал я, заглянув в перепуганные глаза запакованного мужика со сломанным носом и заклеенным ртом.

Надо отдать должное — о пленнике позаботились, оставив в пластыре прорезь, чтобы он не задохнулся. Поэтому я начал с того, что прижал прорезь тычком кулака и, наблюдая, как Кровяш безуспешно пытается сделать вдох забитым кровью и соплями носом, сказал:

— Я Оди. Ты послал своих крыс убить нас, но они облажались. Ты, гнида, послал крыс отрубить руку одному из моих бойцов. И этих сук почти получилось…

Выждав еще неспешные тридцать секунд, убрал кулак.

Судорожный облегченный вдох. Но никакого выдоха — мой кулак вернулся на место вместе с ударом, вновь отрезая воздух.

— Ты расскажешь мне кто тебе заплатил за расписную руку — я не спрашивал, я утверждал, говоря спокойно и размеренно — Расскажешь в мельчайших подробностях. Не упустишь ни одной крохотной детали. Ты меня понял?

Часто замигавшие выпученные глаза отчетливо выразили полное согласие задыхающегося Кровяша. Из его ноздрей поползли кровавые сопли — он неистово пытался освободить дыхательные пути и сделать вдох. Хотя бы один мелкий вдох, дать мозгу и сердцу немного кислорода…

Я убрал кулак. Рывком содрал пластырь. Выжидательно уставился на пленника. Тот не подвел — заговорил. Вот только обратился не ко мне. Вывернул голову, он хрипло закричал, даже не пытаясь скрыть звучащий в голосе страх:

— Копула! Да ладно тебе, владыка! Никто не хотел трогать твою девочку! Случайно ее зацепили! К чему воевать? Моя бригада не желает войны с госпожой Копулой!

— Воевать с кем? — удивленно отозвалась Копула, медленно подходя с бутылкой к повару и наливая ему порцию спиртного — Вас больше нет, милый. Треть сегодня подохла и уже вовсю разбирается на части в медблоках. Две трети разбежались по темным углам. Кто-то рванул по Гиблому Мосту, кто-то поспешил к Улыбке Над Бездной, многие спрятались в Зловонке, другие забились в темные углы здесь, в Дренажтауне. Пока мы с тобой говорим, твоим оркам режут глотки.

— Остановись! Мы искупим! Замолим вину! Просто назови цену, госпожа!

Не пытаясь мешать не туда повернувшей беседе, я внимательно слушал. Уселся поудобней и слушал, делая мелкие глотки из фужера, любуясь янтарными волнами сквозь хрусталь, что оставляли на стенках маслянистые следы.

— Ты не понял, Кровяш — нимфа отвернулась — Мамочка списала тебя. Шестьдесят третий много чего рассказал в медблоке. Он ответил на каждый вопрос Матери, наблюдая, как она медленно разбирает его и не в силах солгать или промолчать. Оди… ты знаешь, как Мать проводит допрос тех, в чьей вине больше не сомневается и чью участь уже решила?

— Нет.

— Однажды я попросила. И любимая мамочка не отказала. На моих глазах она разобрала на мелкие кусочки одного ублюдка, вздумавшего изобразить какого-то снящегося ему психопата и взявшегося похищать и кромсать моих вышедших погулять девочек. Он резал им животы, уносил внутренние органы, оставлял странные кровавые письмена на стенах. Его выследил Элл. Оглушил и притащил сюда.

Мы все внимательно слушали — а Кровяш так с особым вниманием.

— Мы хотели решить все сами. Но не успели — Мать потребовала ответа, а узнав кто это, велела немедленно доставить в медблок. Тогда-то я и попросила. Элл тоже был там, пряча в кармане тайком отрезанный мизинец.

Мулат улыбнулся, показал темную руку с белым мизинцем.

— Мы уложили его на кресло. Один укол… и он замер. После чего Мать принялась за него всерьез. Сначала забрала комплект, начав с ног. Следом вскрыла живот и принялась бережно забирать один орган за другим. А он все видел, смотрел завороженно, неотрывно, стонал и плакал, отвечая на вопрос за вопросом и провожая взглядом уходящие прочь органы. Почка, селезенка, вторая почка. Все отрезанное заменялось трубками. Кожа срезалась широкими лоскутами и длинными лентами, выдираемые кости проверялись и исчезали в больших прозрачных контейнерах… Под конец от него осталась одна голова — и какое-то время она еще жила, болтаясь вверх тормашками на поднявшем ее пуке искусственных вен и воздушных каналов! Болталась, беззвучно шевеля губами, с освежеванного лица со срезанным носом и пустыми глазницами капала кровь… А потом голова соскользнула с трубок и рухнула в контейнер. Вот что такое допрос Матери, Оди. Ты уже догадался как его называют?

— Даже не задумывался.

— Последней Исповедью! Вот куда ты отправил шестьдесят третьего — исповедаться перед Матерью, одновременно очищаясь не только от грехов, но и от собственной плоти. И вот что ждет тебя, милый Кровяш. Шестьдесят третий немало сообщил про тебя. Ведь вы его любимые курьеры поросят и доставщики рубленой свинины. Поверь мне — тебе лучше попасть туда мертвым. Тебе конец. У меня персональное задание от Матери — доставить тебя к ней в медблок живым или мертвым.

— Тогда просто отпусти меня… дай темный дождевик, я проскользну по сумраку до Зловонки или Улыбки. Исчезну! Исчезну навсегда!

— Нет — чарующе улыбнулась нимфа — Я не могу подвести мамочку… ты сдохнешь, Кровяш.

— Сука! Старая сука! — заорал мужик, извернувшись и кусая стальной пол — Шлюха!

— Я знаю, милый — вздохнула, усаживаясь Копула — Я знаю…

Но тот уже опомнился и принялся пол не кусать, а торопливо вылизывать, часто вскидывая голову и пытаясь достучаться до сердца нимфы:

— Прости! Прости меня! Ты же знаешь — я много раз говорил о твоей красоте! И тебе говорил! Прости меня. Хочу… хочу и всегда хотел тебя. Только тебя! Ведь я…

— Достал! — буркнул я, допивая напиток и ломая ножку фужера о пол.

Ахнула с сожалением Копула — она жалела фужер, а не левое ухо Кровяша, куда я воткнул стеклянное толстое шило. Поддалось, фужер ушел глубже. Другой рукой прижав голову заоравшей жертвы к полу, наклонился и крикнул в фужер, будто это рупор:

— Ты меня слышишь, ушлепок? А? Слышишь хорошо?

— А-А-А-А-А! С-у-у-у-ка! Су-у-у-ка!

— Не слышит — подытожил я и нажал чуть сильнее.

— А-А-А-А!

Рывком вытащив стеклянный рупор, поднялся и подошел к столу, плеснул в фужер янтарного великолепия. Возвращаясь назад, отломал и незаметно бросил в бокал четвертушку таблетки мемваса. Присев на корточки перед дергающими в болевых спазмах ублюдку, дождался паузы в его воплях и спокойно заговорил:

— Живым тебе отсюда не выйти. Ты молишь не о том, придурок. Ты молишь о жизни. А должен молить о быстрой смерти. Давай так — пока я пью, ты мне быстро и правдиво отвечаешь на несколько вопросов. После чего я тебя убью.

Едва Кровяш разинул рот, остановил его коротким жестом и добавил:

— Других вариантов предложено не будет. Откажешься — все равно получу ответы. Вырву их из тебя вместе с мясом.

Молчание…

Долгое молчание…

Замерший Кровяш уставился в мокрый от крови и слюны пол и… медленно сдувался, будто из него выходил воздух. Да так и было — осознав, насколько глубоко дерьмо вокруг, он решил перестать барахтаться.

— Спрашивай.

— Кто и за сколько заказал расписную руку?

— Вырубить вместе с плечом расписную руку. Бросить в ящик со ста порциями фисташкового мороженного. Доставить ящик к пятой Жиле. Ввести пароль три-три-три-два-три. Поставить ящик в лифт и отправить. Через полчаса подойти к любому банкомату и получить десять кусков.

— Десять тысяч солов? — повторил я — Неплохо… но ты не ответил кто заказчики.

— Он ответил — тихо сказала Копула.

— Кто?

— Гномы — Кровяш, нимфа и Элл произнесли это одновременно, после чего мулат добавил — Жилы ведут вниз. В нижний квартал. К гномам.

— Прекрасно. Гномы… — буркнул я — Пароль три-три-три-два-три?

— Да…

— Как к ним попасть?

— К гномам? — спросил Кровя и зашелся булькающим смехом — К гномам? Кем себя возомнил, сука?

— Они могут к нам. Мы не можем к ним — пояснила помрачневшая Копула — Так нам, городским, можно на Окраину, но деревенским нельзя в центр. Сегрегация.

— Чтобы еще спросить… про Зловонку? Такой инфе доверия ноль…ладно. Умри.

Ножка опустевшего фужера резко вошла в беззвучно лопнувший и потекший глаз, пробила себе путь к лобовым долям и дальше. Нажать чуть сильнее… и Кровяш, похрипев недолго для приличия, благополучно сдох.

Вытащив хозяйскую посуду, осторожно удерживая за самый край ободка побагровевшей хрустальной посудины, вопросительно глянул на Копулу. Нимфа не скрывала веселья, глядя на бокал.

— Что не так?

— Этот фужер давным-давно подарил мне молодой и красивый парень, заодно признавшись в любви и поклявшись в вечной верности. Он старательно трудился в моем доме, ублажая всех и не особо обращая внимания на пол. Но потом поссорился со своей девушкой, затем ему изменил парень… и он ушел, чтобы гораздо позже выжить на мрачных улицах Дренажтауна и превратиться в Кровяша. Я помню, как он нежно целовал этот бокал и говорил, что так его губы, через звонкий хрусталь, соприкоснутся с моими. А ты ему фужер в голову воткнул… Прямо философское что-то получилось, верно, милый? Можно сделать какой-то вывод…

— Да в сраку.

— Тоже так думаю — кивнула Копула и указала пальцем — Выкинь эту хрень на трупе.

Так я и поступил. Когда по звону колокольчика прибыли амбалы и с безмятежной безразличностью принялись заворачивать голову с огромной дырой вместо глаза, Копула распорядилась:

— Заодно вынесите и тот мусор под черной тряпкой. Кровяша — в медблок. А дерьмо в клею… пусть оно исчезнет, мальчики.

Кивнувшие громилы убрались, унося с собой трупы. Две миловидные девушки в полупрозрачных пластиковых туниках на голое тело умело протерли пол, церемонно поклонились и исчезли.

— Расписная рука… — Копула протянула мне другой бокал — простенький и пластиковый, но с тем же напитком — Это рука Йорки.

— Верно — не стал я лгать.

— Про гномов мало что известно, Оди. Они живут в двух кварталах под нами. В своем обособленном мире, со своими порядками. Они скрытны и не любят чужаков. Но кое-что я все же слышала. Мутные рваные слухи… в паре таких слухов утверждалось, что гномы фанатично верят в божественность Матери — нимфа глянула на светящийся шар, скрывающий сторожевую полусферу — Они свершают обряды поклонения. Приносят жертвы, вскрывая углеродными клинками грудные клетки брошенных на стальные алтари красивых юношей, заживо вырывая их еще бьющиеся сердца.

— Гномы приносящие кровавые жертвы — повторил я — Твою мать… с этим миром все очень и очень плохо… Но причем тут расписная рука?

— Все священные ритуалы и жертвоприношения проводят специально обученные девушки, чьи тела сплошь покрыты росписью священных татуировок — медленно произнесла Копула — Эти девушки… живые святыни для гномов. Им поклоняются.

Я задумчиво молчал, смотря, как шкворчит и подрумянивается жирная рыба.

— Оди… хочешь совет?

— Ты мудрая старуха с дырой в голове. Я не откажусь от твоего совета.

— Скорее от предложения.

— Уже догадываюсь…

— Давай сами отрежем девочке проклятую руку — нимфа заглянула мне в глаза — Забросим в ящик с чертовым фисташковым мороженым и отправим по пятой Жиле вниз вместе с запиской — «заберите и отвалите нахрен». А бедной девочке Мать пришьет новую руку. Можешь в записке указать свой номер — и гномы выплатят обещанную награду тебе. Они славятся тем, что всегда держат свое слово.

— При чем здесь сраное фисташковое мороженое?

— Оно продается только в одном торгмате и, насколько я знаю, только в Дренажтауне, в паре троп отсюда. Клубничное — тоже только там и далеко не каждый день. Сам понимаешь… может потерявшая руку гнома любит фисташковое мороженое? Так что скажешь?

— Мы отрежем Йорке руку — без раздумий кивнул я — Отмахнем по плечо. Затем запихнем гоблиншу в медблок, а чертову руку выпотрошим, набьем расписную кожу фисташковым мороженым — в каждый пальчик затрамбуем вкуснятину! — и отправив вниз по долбаной Жиле. Как звучит?

— Ты пьян, гоблин.

— Пьян или не пьян, а руку напарнице придется отрезать — вздохнул я, принимая от мулата кусок жареной рыбы.

— Да ты научился шутить.

— Почему я еще здесь?

— О чем ты, гоблин?

— Да все о том же — почему я все еще здесь? Я тебе уже четко и громко заявил. Даже повторил пару раз — я так и так шлепну Понта Сердцееда. Или сдохну пытаясь. Меня не надо улещивать, не надо мотивировать на это дело. Не пригодились твои девочки и мальчики, из всех козырей зашла только вот эта жидкая янтарная благодать и жареная рыба — я показал оба «козыря» и припарковался рядом со старым мулатом, оккупировав край его кухонной стойки — Так почему ты все еще меня терпишь, злая, капризная и мстительная нимфа Копула? Ты должна была меня выпнуть отсюда минут двадцать тому назад. Но я еще здесь…

— У тебя нехило так расширены зрачки — сообщила Копула.

— Знаю — кивнул я и отпил еще глоток — Знаю… так что?

— Какой у тебя ранг?

— Боевой полурослик плюс единица.

— Неплохо. Действительно неплохо. ПРН-Б плюс один… Мужик ты целеустремленный…

— Почему я еще здесь?

— Но нудноватый — поморщилась нимфа — После нашей беседы я напрошусь на интимный разговор с Мамочкой. И уверенно ей сообщу — я убедила одну боевую группу заняться проблемой Зловонки. Боевой полурослик с номером одиннадцать пообещал немедленно заняться этим делом.

— Продолжай… — прикрыв глаза, я наслаждался тающей на языке рыбой, но не пропускал ни одного слова.

— Вряд ли сейчас, но после — если ты действительно справишься с Понтом — Мамочка может задать тебе несколько строго деловых вопросов.

— Вербальный доклад системе — понимающе кивнул я — Было уже такое.

— Про меня она может и не спросить. Но ты ведь и сам с мозгами — и вполне можешь потратить минуту времени и пару десятков восторженных слов касающихся моей скромной персоны — обворожительно улыбнулась старая потаскуха с дырой в голове.

— Мол нимфа Копула сделала все возможное, чтобы этот успех состоялся? Не пожалела никаких сил и средств, обеспечила, накормила, снабдила важными советами?

— Ты умный мальчик…

— Я сделаю это — коротко произнес я и вернулся к поеданию рыбы.

Желудок почти полон. Я давно уже сыт — физически. Но мозг и вкусовые рецепторы еще голодны. Они требуют — больше рыбы! Больше рыбы, сука! Сначала огромный кусок — разжуй наспех и глотай! Следом пару крохотных волоконец и вот их разжуй хорошенько, потом разотри языком в жирную кашицу и только затем проглоти… добавь микроглоточек янтарной благодати… наслаждайся… наслаждайся, гоблин…

— Упомянешь мое имя? — недоверчиво уточнила нимфа.

— Именно. Даже не упомяну — напрямую скажу, что ты идейный вдохновитель снабдившийся нас всей возможной информацией, снарядившей нас, накормившей и укрывшей. Представлю тебя в наилучшем свете.

— И при этом не хочешь от меня ничего кроме рыбы и выпивки?

— Да.

— Почему?

— По пути сюда я видел необычные игстрелы. Крохотные, но наверняка с неплохой убойностью.

— Пиги — кивнула Копула — Пятизарядные, одного нажатия хватит, чтобы опустошить картридж, который выскочит и отлетит сам. Крутое оружие.

— Пиги, значит?

— Да. Или свинка. Они будто хрюкают при выстреле.

— Снарядишь такими?

— Только для боевых полуросликов плюс два. Такое подарит только мамуля. Но не я.

— С потолка как-то пристрелили одного беглеца. Достали с очень большого расстояния. Тело пробило навылет.

— Только для боевых полуросликов плюс четыре.

— Такое подарит только мамуля — с понимающей усмешкой кивнул я — Как называется чудо дальнобойное?

— Официально — игдальстрел. Про сленг не знаю. Коротыши — игстрел 5 м. На сленге — пиги или же свинка. Я не могу тебе с этим помочь.

— Вот поэтому мне и не нужна твоя помощь — развел я руками — Все прочее я смогу достать сам. Много ли солов надо, чтобы снарядить четверых боевых полуросликов?

— Немало.

— Я достану эти деньги за пару суток. Сам.

— А у меня не возьмешь ни единого сола?

— Не возьму.

— Так почему, черт тебя дери, долбаный гоблин?!

— Потому что ты старушка с принципами — улыбнулся я — И не любишь быть в долгу. Я не позволю тебе чувствовать себя со мной квитами, Копула. Этот фокус у тебя не прокатит — бросишь мне пару тысяч на снаряжение, мы грохнем Понта, а ты добавишь еще тысчонку и решишь, что мы в полном расчете. Нет. Этого не случится. Я убью Понта. Выставлю тебя в самом положительном свете перед системой, при этом позабочусь, чтобы мой доклад не услышал никто — вдруг кто ополчится на старуху с дырой в голове.

— И я окажусь у тебя в большом долгу?

— Да.

— И как мне его тебе отдавать, гоблин? Смотрю на тебя и вижу кусок чёрствого закаменелого хлеба — такой и сожрать-то не получится. Не разжуешь, не проглотишь. А если и проглотишь… запор обеспечен.

— Как-нибудь да отдашь — беззаботно пожал я плечами — Можем у тебя отоспаться?

— Твоя комната — третья фиолетовая. Мой дом — твой дом, гоблин. На сегодня беседу завершим?

— Я перебрал чуток — признался я, проводя ладонью по лицу — Выпью еще чуток — и на боковую. Рыбу переваривать.

— У нас будет время для бесед.

— Конечно… — кивнул я — О… вспомнил… те ужасные и прекрасные картины. Кто их рисовал?

— Соренцо — без промедления ответила нимфа, на ее лице мелькнуло хорошо знакомое мне чувство.

С таким выражением вспоминают старого друга, с которым уже нельзя увидеться.

— Он мертв?

— И похоронен. Вне чрева ее. А что?

— Он был талантлив.

— Художники видят мир иначе.

— Ты сказала — похоронен вне чрева ее? Это как?

— Слышал о слепых зонах?

— Вне зоны наблюдения системы?

— Верно. Мамуля там слепа и глуха. Есть одно такое место и в центре Дренажтауна. Огромное овальное помещение метров. Заброшенное.

— И там? — начал я уже догадываться.

— Кладбище — просто ответила Копула — Настоящее кладбище. Само собой для очень и очень богатых.

— А в чем похоронены? Сталью залиты? Клеем?

— Землей. Видел на улицах фигуры у сточных решеток?

Подстегнутое и одновременно замедленное наркотиком и алкоголем сознание с ленивой неторопливостью показало яркую картинку — сидящие у решеток фигуры в подсвеченных огоньками дождевиках. Они неторопливо окунают в темную жижу пальцы, собирают какие-то комочки…

— Вот оно что…

— Их называют хтониками и все они дети Харона, владыки кладбища Шартрез. Он и его дети оберегают Шартрез, пополняют его землей, совершают танцевальные ритуалы памяти у могил, ведут и хранят списки с именами и номерами погребенных.

— Прямо неожиданно — признался я.

— Мамуля всем хороша… кроме расчленения померших детишек своих — тихо улыбнулась Нимфа — Мы с Эллом уже немолоды. И хотелось бы лежать и гнить себе спокойно. Вместе с комплектом рук и ног.

— А причем здесь список номеров? Имена еще ладно…

— У тебя номер одиннадцатый.

— Верно.

— Веришь, что до тебя никого не было с этим номером?

— Бред. Само собой одиннадцатых здесь было немало. Как и прочих номеров.

— Верно. Чип — Копула постучала себя по пластиковой заглушке — Твой номер тут. Прописан в чипе намертво. И пока чип остается в голове — и номер остается при тебе. Даже после смерти. Хотя для Мамы ты не умрешь — просто пропадешь и все.

— Уверена про номера?

— Так говорят — пожала плечами нимфа, допивая свой напиток — Так говорят… и так говорили те, кто давно уж лежит на кладбище Шатрез. Знаешь — да мне насрать. Пусть мой номер достанется кому-то другому. Плевать. Мое имя сохранится. И я буду себе спокойно лежат под вонючей землицей и слушать завывания хтоников, танцующих и сношающихся вокруг моей могилы. Разве это не весело?

— Более чем — после короткого раздумья признал я и поднял бокал, салютуя — За хтоников!

— И за память — тихо добавил мулат Элл.

— У тебя есть дела с Окраиной? — круто сменил я тему.

Моргнув от неожиданности, Копула кивнула:

— Конечно.

— А с бригадой Солнечное Пламя?

— Не твое дело, гоблин. К чему интерес?

— Ты явно ценишь способных, умелых и амбициозных девочек.

— Как и мальчиков. И что?

— Просто совет — присмотрись к номеру двести девяносто девять. Она из бригады Соплей и усиленно старается пробиться повыше. Но сама понимаешь — мужской сексизм, где командир не командир без волосатой груди…

— Прямо настолько интересная?

— Перспективная — честно ответил я и потопал к выходу — Я спать. Спасибо за рыбу, Элл.

— Всегда пожалуйста, Оди.

— Как высплюсь — начнем ворошить гнездо — не оборачиваясь, пообещал я — Прямо сразу и приступим…

Двери…

Шатающийся коридор рывками поплыл навстречу…

Девушка с умело поставленной улыбкой указывает на нужную дверь…

Постель — настоящая постель — летит навстречу, и я отключаюсь еще до касания с ней, так и не успев ощутить ее мягкость…

Глава шестая

Пробуждение меня испугало.

Испугало своей безмятежностью, комфортом.

Впервые за все время с моего здесь появления я испытал не физическое, а психологическое нежелание вставать. До этого пробуждению и вставанию противились разве что перенапряженные израненные мышцы. Сейчас же я испытал одно из самых страшных чувств, что только может испытать мужчина — я ощутил почти непреодолимое желание задержаться в этой мягкой, теплой и уютной постели еще немного. Позволить себе чуть-чуть понежиться под тонким мягким одеялом, провести ладонями по гладкой прохладе простыни вокруг себя, поглубже утопить голову в подушке, потянуться всем телом и задремать…

Едва ощутив это страшное чувство, едва поняв, что вот-вот поддамся и проведу в постели больше двух минут с момента пробуждения — тут же вскочил. Встряхнул удивительной легкой и свежей головой. Настолько легкой и свежей, что это показалось странным, учитывая принятое и выпитое накануне.

Бросив взгляд на смятую постель, потянул изжеванную сном футболку, оглядывая мятую ткань. Повел глазами по сторонам — раз уж это люкс, то…

Узкая неприметная дверь обнаружилась в паре шагов, а за ней нашлись все необходимые блага цивилизации — туалет и душевая кабина. На полочке под зеркалом внушительный брусок фиолетового мыла, рядом тюбик с гелем для удаления щетины, пластиковая расческа. На стенном держателе висит аккуратно сложенная черная футболка, тут же длинные и достаточно просторные шорты с карманами, свисает пара длинных черных носков и черный шейный платок.

Я не удивился — меня сюда направила Копула и она, как всякая мудрая хозяйка, не могла не учесть интересы и пристрастия гостя. И насущные потребности — об этом говорила литровая бутылка воды и две таблетки — «шиза» и обезболивающее. Ошиблась только в одном — мыло было слишком пахучим. Пришлось подольше постоять под горячими струями душа, смывая с себя аромат. Заодно обнаружил, что здешняя вода совсем другая — от нее не прет химией как на Окраине, я даже рискнул сделать глоток на пробу. Напившись и приняв таблетки, переоделся во все свое, но не забыл прихватить даренную одежду, оставив только шорты. И вышел, ни разу больше не посмотрев на постель.

Проклятье… мягкое уютное ложе — убийца мужчин. Удобная постель превращает хищников в ласково мурлыкающих котиков, что только и ждут, когда их погладит нежная женская ручка.

За дверью обнаружился профессионально улыбающийся юный паренек, стоящий рядом с небольшой тележкой, где аккуратно было разложено все мое имущество. Рюкзак, поясная сумка, оружие и прочее…

— Господин Оди.

— Когда сработала сигналка? — спросил я, продевая руку в рюкзачную лямку — И только не говори, что простоял здесь все утро.

— Когда вы встали. Датчик под кроватью — лучезарно улыбнулся паренек — Еще один — в двери ванной. Не подумайте плохого, господин. Это не слежка, а забота. Вы встали — повар начал готовить завтрак. Вы вышли — а я уже здесь и готов проводить вас к друзьям.

— Моя группа там?

— Да, господин Оди. Хотя… может вы предпочитаете другое обращение?

— Бвана.

— Слушаюсь, бвана Оди. Ваши друзья уже позавтракали, но задержались и общаются.

— Друг с другом?

— Не совсем так, бвана Оди. Мистер Рэк предпочел сидеть с Гурией и Пфией, девушками, что составили ему компанию минувшей ночью. Мистер Баск и госпожа Йорка сидят вместе и наслаждаются напитками. Вас проводить? Повар решил порадовать вас на завтрак рыбными котлетами и особым нежным пюре. Ну и кофе, разумеется.

— Веди.

— Вас не порадовала оставленная одежда?

— Порадовала — ответил я, не пытаясь язвить и выключив ехидный сарказм. Паренек просто пытался выполнить свою работу как можно лучше и ему еще, несомненно, держать ответ перед хозяйкой. Его работа проста и сложна одновременно. Глуп тот, кто попытается язвить человеку, чья работа — твой комфорт.

Переспрашивать и уточнять умный паренек не стал. Во всех его жестах и движениях ощущалось полное удовлетворение своим социальным положением. Он был на своем месте и тихо радовался этому счастью, не забывая выполнять работу наилучшим способом. Обиды, горечь и жизненное разочарование придут позже — когда он разменяет пятый десяток и поймет, что прошаркал всю жизнь в попытке удовлетворить чужие нужды. Поняв это, он начнется прикладывать к бутылке, делать работу спустя рукава и однажды его, поседевшего и небритого, потерявшего блеск глаз и осанку, выбросят на улицу, где он и умрет под струями эльфийской мочи.

И какой отсюда вывод?

А просто — нехрен мне больше перебарщивать с мемвасом. От него в голову приходят слишком странные и слишком глубокие мысли. Странность — еще ладно. А вот глубокомыслие… этого дерьма мне не надо. Жить надо проще.

Черт… опять меня потянуло не туда…

Мемвас…

Похоже, я пробормотал вслух и паренек, все прекрасно расслышав, тут же выудив из кармана пластиковый пакетик с тремя знакомыми серыми таблетками, уложил на вторую ладонь, прикрытую белоснежным платком и с полупоклоном протянул мне:

— Прошу вас, бвана Оди. Выбейте из мозга серую реальность. Вдохните радугу.

— Ага — с легкой заминкой кивнул я и забрал пакетик.

Принимать не собирался. Во всяком случае пока. Если паренек доложит Копуле, что гоблин Оди плотно сидит на наркоте — хуже от этого не будет. Наоборот — сплошные выгоды.

Заметив мою заминку, вышколенный юный служитель тотчас выудил еще один пакетик — с красными продолговатыми пилюлями.

— Миксера не желаете? Но для утра тяжеловато немного… хотя если запить апельсиновым концентратом и не слишком плотно завтракать…

— Не — качнул я головой.

— Мемвас — будущее — понимающе кивнул парнишка и указал рукой — Прошу вас сюда, бвана.

Меня ввели в просторный прямоугольный зал. Одна стена — экран с изображением морского побережья. Воздух наполнен птичьим щебетанием, по рыхлому серому песку бродят переваливающиеся птицы с грязным белым оперением, терзают дохлых рыбешек. Десяток столиков пустует. За угловым сидят рядышком Баск с Йоркой. Рэк втиснулся задницу между хихикающими девушками, что-то порыкивает им в ушки. В центре уставленный едой стол. Туда я и направился, давая бойцам время заметить явившегося командира.

Схватил большой кусок еще теплой жареной рыбы, зачерпнул им как ложкой солидную порцию зеленоватого пюре и отправил все это в рот. Пережевав, повторил операцию. Запил огромным бокалом рекомендованного апельсинового концентрата, подумав, сжевал еще кусок рыбы. На все ушло не больше двух минут. Но когда обернулся, все трое уже стояли бок о бок в ожидании. Придирчиво оглядев их, сыто цыкнул зубом и приказал:

— Собираемся. Выходим через десять минут. Йорка…

— Ау? — в необычно хрипловатом голосе Йорки слышалась непривычная ласка.

— Гоблин! — рыкнул я — Эй!

— Да! Лопнуть и сдохнуть! Чего орешь, гоблин трахнутый?!

— Во-о-от… так-то лучше. Одежду — сменить. Начинаем тренировку. Сбор у выхода из элитной части обители разврата.

Общий обреченный стон прозвучал в моих ушах настоящей песней. Намекающе приподняв брови, я оглядел бойцов и те, поняв меня правильно, развернулись и зашагали к выходу из зала с фальшивым побережьем.

— Мы можем предоставить вам подходящее помещение — едва слышно пробормотал за моей спиной паренек.

— Не стоит — отказался я.

— На городских улицах… грязно… и мокро…

— Именно.

— Понимаю…

— Мы пробыли в Дренажтауне двое суток. Нам пора покинуть городские пределы?

— Нет, бвана. Вы здесь по личному приглашению нимфы Копулы. И до тех пор, пока она ежедневно подтверждает ваш гостевой статус — вы можете оставаться в городе сколько вам угодно. Если госпожа отменит ваш статус — счетчик в любом случае обнулится, и вы опять же можете пробыть здесь еще два дня.

— Ясно.

— Можем ли мы еще что-то сделать для вас, бвана Оди?

— Хм… — я задумчиво глянул на паренька, кое-что прикинул и кивнул — Пожалуй.

Наклонившись, сообщил желаемое. Ничем не выдав удивления, служащий кивнул:

— Все будет исполнено. И доставлено.

— Найдете нас?

— Обязательно найдем, бвана.

Паренек удалился, а я зашагал к выходу, на ходу натягивая шуршащий дождевик, очки и полумаску. Во рту медленно исчезал вкус жареной рыбы и апельсинов. Только что — не вчера, а именно только что — я кое-что понял. Я люблю рыбу. Я люблю рыбу с невероятной силой. Я готов жрать ее каждый день. И это не жадность гоблина всю жизнь видевшего только дешевые пресные пищбрикеты. Нет. Это моя страсть, которую не смогла уничтожить даже блокировка памяти. А еще я люблю плавать — меня буквально потянуло к фальшивому морскому побережью. Плевать я хотел на песок и жирных грязных птиц. Меня потянула к себе вода. Потянула неудержимо. И откуда-то я знал — плавать я умею. И плаваю я просто отлично…

Проверять системные сообщения я не стал. Убедившись, что система легко меняет время заданий, заставляя своих гоблинов выйти на работу и службу пораньше, я решил не давать ей пока такого шанса. На следующие три часа у меня были совсем другие планы. Прекрасные, если не сказать потрясающие планы по нашему времяпрепровождению.

Искренне надеюсь, что мои планы понравятся и команде.

Хотя…

Да насрать мне…

Понравятся или нет — им придется через это пройти.

Вытянув руку, поймал за локоток миловидную пухлую шатенку в микроскопических зеленых шортиках и просторной сетке на плечах.

— Я готова — улыбнулась шатенка, прижимаясь ко мне грудью.

— Где здесь поблизости самая грязная и вонючая улица? Чтобы дерьма прямо по пояс или даже выше? Чтобы шагать и хлебать, шагать и хлебать…

— О… — округлила розовые губки девушка — Но я…

— Желание бваны Оди будет выполнено — тихо шепнул ей в милое ушко непонятно откуда взявшийся паренек-служитель.

Шатенка вздрогнула, обреченно кивнула:

— Я провожу вас…

— Без тебя — улыбнулся я и увидел, как вновь оживают глаза пухляшки — Просто скажи.

— Лучше я, бвана — церемонно поклонился паренек — От выхода — направо. На первом повороте снова направо, на следующем опять направо — и вы на месте.

— Прямо позади борделя? — уточнил я.

— Зато будет куда зайти отмыться, бвана Оди.

— Это точно — кивнул я, широко улыбаясь — Это точно…

* * *

— О нет… я утопила его… я утопила свое шило — привалившись к склизкой стене, медленно по ней съезжая, причитала Йорка — Сука… я тупая сука… я утопила его…

— Я помогу — утирая с лица дерьмо, просипел вынырнувший из жижи зомби, с трудом выпрямляясь, выдирая из тягучего месива уже одеревеневшее от перенапряжения и холода тело.

На нас давно не было дождевиков — смысл? Льющаяся со стальных небес моча только помогала, хоть как-то промывая горящие от едкой жижи глаза.

— Не помогать! — заорал я, втягивая себя на то, что некогда было теплым и сухим стенным выступом, моржовым лежбищем, а превратилось слегка притопленной мелью в море дерьма. Дрожащие руки подогнулись, я с плеском рухнул, успев перевернуться на бок. Отдуваясь, повторил — Она сама нырнет за своим гребаным шилом! Найдет его! И! Держа на изготовку, по пути отрабатывая удары, доберется до меня. Как и все вы, долбаные гоблины! Вперед!

Запрокинув голову, хохотал Рэк, отставший от меня на шестом витке устроенного мною марш-броска. Орк не сдался. Просто замедлился, но продолжал упорно переставлять ноги. На третьем месте по скорости оказался Баск. Йорка последняя — но с ее ранами это вполне понятно. Я еще проявил понимание и доброту, не став протестовать, когда она потратила на себя все тюбики медицинского клея, для надежности еще раз пройдясь по всем ранам.

Сдернув с плеча ремень, аккуратно снял с игстрела оборачивающую его пленку, из положения лежа прицелился, трижды нажал на спусковую клавишу. Из трех игл две угодили в цель — плавающий в жиже пластиковый красный ящик. Перезарядив, выстрелил еще трижды. Один из трех в цель — руки ощутимо тряслись. Перезарядил. Отстрелялся. Два из трех в цель. Перезарядившись, собрал картриджи, распихал по карманам того, что еще совсем недавно было штанами. Упаковал игстрел и, с обреченным стоном, сполз обратно в море дерьма, что достигало мне до пояса.

Третий час ада…

Мои ощущения не передать словами.

Это не описать. Это можно только почувствовать.

Кожа горит, глаза уже даже не слезятся, меня корежит и лихорадит, перенапряженные мышцы требуют немедленного отдыха. Тошнота, рвота… это давно уже позади. Опустевший желудок молчит. Вообще все позывы исчезли — я не хочу пить, есть, не хочу ничего. Я даже не хочу отсюда выбраться. В голове осталось только монотонное гудение и горящие пункты мною же придуманного списка наших действий.

За борделем оказался заброшенный частично затопленный коридор. Отрезок длиной в триста метров, закрытый по краям высокими наваренными щитами. В потолке несколько сквозных щелей с выгнутыми наружу краями — есть над чем задуматься. Из щелей выползает тягучее бурое месиво. Выползает неудержимо. Попробуй перекрой дыру, когда тут поступает тонна за тонной. Где-то само собой есть сточные решетки, и они кое-как справляются — благодаря работягам, что изредка появляются здесь и, даже не глядя по сторонам, со стонами плюхаются в жижу и двигаются вдоль стен, ожесточенно работая стальными шестами. Они вдоль стен — а мы смело прямо по середине, поочередно отыгрывая сначала штурм, а затем отступление. Потом снова штурм — и снова отступление.

Бойцы двигаются за мной, прикрываются щитом и тушей Рэка, перестраиваются, по команде опускаются по шею. Особенно бойцы радуются, когда я кричу одну из своих излюбленных команд «Рэк ранен! Спасайте его жопу!». С благодарными стонами бойцы хватают хрипло дышащего орка, тащат его по жиже за собой, а я слежу, чтобы Рэк им не помогал. Следом ранят другого солдата. Единственный кого не ранили ни разу — это я. Я прошагал каждый метр гребанного маршрута много раза туда и обратно.

И вот сейчас последний рывок…

Разгребая грязь, переваливаясь, чувствуя, как противно кружится голова и как тоскливо что-то екает внутри, как мягко и неотвратимо начинают подгибаться колени, а в пояснице проворачивается раскаленный гвоздь, я упрямо шагаю вперед до тех пор, пока руки не касаются стального щита-перегородки.

Перевалившись, я повисаю на нем, бесславно повернувшись задницей к бредущим за мной бойцам. Кто-то хватает меня за пояс штанов. Цепляется, начинает карабкаться. Чуть повернув голову, вижу опускающийся ботинок. Успеваю дернуть шее, избегая ребристой подошвы и Йорка просто вываливается наружу, с мокрым шлепком ударяясь о пол и замирая.

— Дерьмо… дерьмо… сучье дерьмо… — безостановочно шепчет она, шевеля губами над тягучей лужей, медленно уходящей в сточную решетку.