Жюль Верн

В XXIX веке

^{Один день американского журналиста в 2889 году}

Люди нынешнего, XXIX века живут как в волшебной сказке, даже не подозревая об этом. Пресыщенные чудесами, они Остаются равнодушными к тому, что ежедневно преподносит им прогресс. Вот если сравнить настоящее с давно минувшим, станет ясно, сколь велик путь, пройденный человечеством. Насколько прекраснее показались бы нашим современникам города с постоянной температурой, с улицами шириною в сто метров, домами вышиной метров в триста и небом, которое бороздят тысячи аэроэкипажей и аэроомнибусов!

Что представляют собой рядом с нынешними городами — население их нередко доходит до десяти миллионов — все эти деревушки, поселки, существовавшие тысячу лет назад, какие-то там Париж, Лондон, Берлин или Нью-Йорк, плохо проветриваемые, грязные, по которым передвигались неуклюжие коробки, запряженные лошадьми — да! лошадьми! — просто не верится!..

Если бы люди нашего века могли вообразить себе устройство пакетботов[1] и железных дорог с их частыми катастрофами, а также малой скоростью, то сколь высоко стали бы ценить они аэропоезда, в особенности замечательные пневматические подводные тоннели, пересекающие океаны, — тоннели, по которым пассажиров перевозят со скоростью полторы тысячи километров в час!

И наконец, разве не полнее наслаждались бы мы фонотелефотом,[2] вспомнив, что наши предки вынуждены были пользоваться допотопным аппаратом, называемым «телеграф»?

Странно! Столь изумительные усовершенствования основаны на принципах, хорошо известных в далеком прошлом. Вот только извлечь пользу из своих знаний жившие за тысячу лет до нас так и не смогли. В самом деле, — теплота, пар, электричество стары, как род людской. Не утверждали разве ученые уже в конце XIX века, что единственная разница между силами физическими и химическими заключается лишь в особенностях колебаний частиц эфира?

Признание родственности свойств этих сил было огромным шагом вперед. И кажется просто невероятным, что понадобилось столько времени для установления особенностей разных видов вибрации.[3] И уж совсем удивительно, что способ непосредственного перехода от одной вибрации к другой, как и получения их отдельно друг от друга, открыт совсем недавно.

Да-да, совсем недавно, в 2790 году, лишь сто лег назад. Открытие это принадлежит знаменитому Освальду Найеру.

Этот великий ученый — подлинный благодетель человечества!

Его учениками оказалась целая плеяда изобретателей, последний из которых — наш изумительный Джеймс Джексон. Именно ему мы обязаны новыми аккумуляторами,[4] конденсирующими одни — энергию, содержащуюся в солнечных лучах, другие — электричество, сосредоточенное в недрах земного шара, а третьи — энергию, исходящую из любого источника — водопада, ветра, речного потока и тому подобного. Это он — все тот же Джеймс Джексон — создатель трансформатора,[5] который, подчиняясь движению простого рычага, извлекает энергию из аккумуляторов и возвращает ее в пространство в виде тепла, света, электричества, механической силы, заставляя выполнять нужную работу.

Да! Прогресс начался только с того времени, когда были изобретены эти два прибора. Они одарили человека почти безграничным могуществом. Трудно перечесть случаи их применения! Смягчая зимние холода возвращением избытка летней жары, они совершили настоящий переворот в земледелии. Снабжая авиационные аппараты двигательной силой, вызвали невиданный доселе подъем торговли. Этим двум приборам мы обязаны также производством электрической энергии без помощи батарей и машин, света — без огня и сгорания и, наконец, — неиссякаемым источником энергии, значительно расширившим промышленное производство.

* * *

Так вот! Весь комплекс этих чудес мы увидим сейчас воочию в необыкновенном доме-особняке — «Ирт геральд»,[6] недавно воздвигнутом на 16823-й авеню.

Яковлев Юрий

Чтó бы сказал основатель газеты «Нью-Йорк геральд», Гордон Беннет, если бы мог встать из гроба и увидеть роскошный дворец из золота и мрамора, принадлежащий его славному потомку, Фрэнсису Беннету? Тридцать поколений сменили друг друга, а «Нью-Йорк геральд» остался во владении семьи Беннетов.[7]

Разбуженный соловьями

Двести лет назад, когда правительство Соединенных Штатов переехало из Вашингтона в Центрополис, газета последовала за правительством, а, может быть, правительство последовало за газетой, которая тогда-то и стала называться «Ирт геральд».

Юрий Яковлевич Яковлев

Не думайте, что дела ее пошли хуже под руководством Фрэнсиса Беннета. Нет! Новый директор влил в свое издание ни с чем не сравнимую жизненную силу, явившись создателем нового типа журналистики — «газета по телефону».

РАЗБУЖЕННЫЙ СОЛОВЬЯМИ

Система эта хорошо известна. Она стала практически осуществимой благодаря неслыханному распространению телефонии. Каждое утро, вместо того чтобы выйти в печатном виде, как в древности, «Ирт геральд» передается «с голоса». Из живой беседы с репортером, с политическим деятелем или ученым подписчики могут узнать все, чем интересуются. Те же, которые покупают лишь отдельные номера, за несколько центов имеют возможность ознакомиться с содержанием сегодняшнего выпуска, зайдя в одну из бесчисленных фонографических кабинок.

ПЕРВЫЕ ОТКРЫТИЯ

Когда в лагере говорили \"Селюженок\", ребята усмехались в предчувствии новых происшествий, а для взрослых это слово звучало, как сигнал тревоги и предвестник неприятностей. Этот сигнал-предвестник начинал звучать с самого утра и не утихал до отбоя. Во всех уголках лагеря только и слышалось:

Нововведение Фрэнсиса Беннета оживило старую газету. За несколько месяцев его клиентура возросла до восьмидесяти пяти миллионов абонентов — и состояние владельца постепенно увеличилось до тридцати миллиардов — цифра сегодня уже значительно превзойденная. Обладая столь мощным капиталом, Фрэнсис Беннет построил новое здание — колоссальное сооружение, каждый из четырех фасадов которого имеет в длину три километра. На крыше дома развевается флаг, украшенный семьюдесятью пятью звездами Конфедерации.[8]

- Селюженок, заправь койку!

- Селюженок, вымой уши!

Ныне Фрэнсис Беннет — газетный король и мог бы, вероятно, стать королем обеих Америк, если бы американцы пожелали избрать себе короля.

- Селюженок, перестань барабанить ложкой по тарелке!

Вы сомневаетесь? Но полномочные представители всех стран и даже собственные наши министры толпятся у его дверей, вымаливая совета, одобрения, стремясь добиться поддержки. Попробуйте сосчитать ученых, коих он поощряет, артистов, которых содержит, изобретателей, работу которых финансирует… Изнуряющее величие у нашего короля: труд — без минуты отдыха. Человек прежних времен не выдержал бы такого ежедневного и ежечасного напряжения. Современные люди, к счастью, выносливее. Этим они обязаны гигиене и гимнастике, которые среднюю продолжительность жизни с тридцати семи лет увеличили до шестидесяти восьми, а также приготовлению асептических[9] блюд. Ближайшее открытие — его ждут с нетерпением — питательный воздух: он даст возможность питаться… просто дыша.

- Селюженок, куда ты спрятал журнал?

А теперь, если вам угодно узнать, чем заполнен день директора «Ирт геральд», потрудитесь проследить за его занятиями сегодня, 25 июля текущего, 2889 года.

- Селюженок, если ты не выйдешь из воды, больше не будешь купаться до конца смены!

* * *

Какие только грозные предупреждения и сердитые возгласы не следовали за словом \"Селюженок\"! За неделю лагерной жизни на него был истрачен годовой запас восклицательных знаков.

У Селюженка круглая голова, подстриженная под машинку, а уши торчат в стороны, как ручки сахарницы. Худое лицо всегда измазано сажей, или какой-нибудь краской, или просто грязью неизвестного происхождения. Селюженок маленький и хрупкий: ткнешь пальцем - он и упадет. Походка у него легкая и бесшумная, словно он не идет, а крадется. Как это такое хлипкое существо может доставлять людям столько неприятностей!

Фрэнсис Беннет проснулся в дурном настроении. И тому были свои причины. Вот уже неделю супруга магната пребывала во Франции, и его начинало тяготить одиночество. Поверите ли? За десять лет их совместной жизни миссис Эдин Беннет, не раз получавшая награды на конкурсах красоты, впервые отлучилась из дому на столь долгий срок! Обычно ей хватало двух-трех дней на поездку в Европу, главным образом в Париж, для покупки шляп.

Худой, большеголовый, прыткий, он похож на огромного головастика. И взрослые считают, что с годами из него выйдет порядочная жаба.

Проснувшись, Беннет прежде всего включил фонотелефот, чтобы связаться по проводам с принадлежащим ему особняком на Елисейских полях.

Лицо у Селюженка непроницаемое.

Слова не то что отскакивали от него, как горох, они как бы проходили насквозь, не оставляя никаких следов. Когда мальчика ругали, он не морщился, не дергал плечом и не опускал глаза - он улыбался своим мыслям. Взрослым казалось, что мальчишка насмехается над их словами. Они теряли самообладание, надрывали голоса.

Телефон, дополненный телефотом, — еще одно завоевание нашего века! Если передача голоса посредством электрического тока существует уже давно, то передача изображения — открытие самого последнего времени.[10] Ценное изобретение, за которое Фрэнсис Беннет, лицезрея жену в зеркале фонотелефота, благословлял ученого.

Но Селюженок был надежно защищен от их гнева своей невозмутимостью.

Сладостное видение! Несколько утомленная после вчерашнего бала или театра, миссис Беннет еще в постели. Хотя там, в Париже, уже около полудня, она спит, зарывшись прелестным личиком в кружева подушек.

Чаще всего Селюженок молчал. Это был надежный способ самообороны. Но если он и выдавливал из себя слово, то его ответы были односложными, лишенными настоящего смысла.

Но вот Эдит шевельнулась… дрогнули губы… Ей, верно, что-нибудь снится?.. О да… С уст срывается имя: «Фрэнсис… Дорогой мой Фрэнсис!..»

- Ты зачем взял у Брусничкиной зубную щетку?

Его имя, произнесенное столь нежным голосом, сразу изменило к лучшему настроение Беннета. Не желая будить жену, он быстро соскакивает с постели и проходит в механизированную туалетную комнату.

- Просто так.

Через две минуты, хоть он и не прибегал к помощи камердинера, машина уже перенесла его, умытого, причесанного, обутого, одетого и застегнутого на все пуговицы, к дверям кабинета. Сейчас начнется ежедневный обход.

- У тебя что, нет своей щетки?

Прежде всего директор направляется в зал, где трудятся авторы романов-фельетонов.[11]

- Есть.

- Так зачем тебе вторая щетка?

Огромный холл увенчан широким просвечивающим куполом. В углу — различные телефонные аппараты, по которым сто литераторов, состоящих на службе в «Ирт геральд», читают взбудораженной от нетерпения публике сто глав из ста романов.

- Просто так.

Подойдя к одному из них, который собрался было воспользоваться пятиминутной передышкой, Фрэнсис Беннет сказал:

После разговора с Селюженком даже самые уравновешенные люди стучали кулаком по столу и хлопали дверями. У этого дурного мальчишки была удивительная способность нагнетать в людях злость, портить настроение и доказывать взрослым, что у них не в порядке нервы.

— Очень хорошо, дорогой мой! Ваша последняя глава чрезвычайно удачна. Сцена, где молодая поселянка в разговоре с возлюбленным касается некоторых проблем трансцендентальной философии,[12] свидетельствует о вашей тончайшей наблюдательности. Никогда еще так удачно не изображались сельские нравы! Продолжайте, дорогой Арчибальд! Желаю успеха! У нас десять тысяч новых абонентов со вчерашнего дня, и все благодаря вам!

Селюженок тащил все, что плохо лежало. Он хватал ленточки для кос, карандаши, носовые платки, перочинные ножи. Он был похож на сороку, которая несет в свое гнездо ненужные для нее вещи. Сорочьим гнездом была тумбочка Селюженка. Нет, он никогда не ел чужие сладости и не присваивал деньги. Все, что попадалось ему в руки, оставалось без всякого применения и не приносило ему никаких благ.

— Мистер Джон Ласт, — обратился магнат к другому сотруднику, — вами я доволен менее. Ваш роман… как бы это сказать… В нем не чувствуется подлинных переживаний. И с развязкой чересчур спешите. Нужно обнажать основы. Не пером следует писать в наше время, но скальпелем. Каждое действие в реальной жизни — это результат как мимолетных, так и давно выношенных мыслей. Их-то и нужно тщательно перебрать, чтобы создать живой образ. Не так уж сложно, если имеешь возможность прибегнуть к электрическому гипнозу, который раздваивает личность человека! Вдумайтесь в собственную жизнь, дорогой мой Джон Ласт. Следуйте по стопам вашего коллеги, которого я только что похвалил. Подвергните себя гипнозу… Как? Вы уже делали это?.. Значит, недостаточно, недостаточно…

Никто не знал, что творится в душе у этого маленького колючего человечка. Нельзя было определить, весел он или печален, доволен жизнью или обижен. Он был всегда одним и тем же. С его лица не сходила глуповатая, лишенная всякого смысла улыбка. Он был неразрешимой загадкой, задачкой, которая никогда не сходится с ответом. Взрослые махнули на него рукой и мечтали поскорей дожить до конца смены, чтобы навсегда избавиться от него. Ребята подсмеивались над Селюженком, когда он им досаждал, но, в общем, относились к нему терпимо. А малыши, завидя его, весело кричали:

- Селюженок-медвежонок! Селюженок-медвежонок!

Директор продолжает осмотр. Он входит в зал репортажа. Полторы тысячи репортеров, сидя перед полутора тысячами телефонных аппаратов, сообщают подписчикам новости, полученные за ночь со всех концов света. Организация бесподобного бюро репортажей описана уже не раз. Перед каждым репортером — несколько коммутаторов,[13] дающих возможность устанавливать связь с той или иной телефонной линией. Абоненты, таким образом, не только слышат, но видят репортаж. Когда же речь идет о «происшествиях», которые уже закончились, главнейшие эпизоды иллюстрируются выразительными фотографиями.

Селюженок не сердился и не щелкал малышей по выпуклым лбам.

Фрэнсис Беннет окликнул одного из десяти репортеров по отделу астрономии. Этой службе предстояло значительно расшириться в связи с последними открытиями, сделанными в звездном мире.

Он улыбался. И они принимали его улыбку за чистую монету. Да так оно, возможно, и было.

— Ну как, Кэтч? Что получили?

Чашу терпения взрослого населения пионерского лагеря переполнил случай с пластилином. В один прекрасный день руководительница изокружка обнаружила, что в студии пропал большой кусок зеленого пластилина: весь запас кружка лепки. Сомнений не было:

это мог сделать только Селюженок.

— Фототелеграммы с Меркурия, Венеры и Марса, сэр.

Расстроенная Татьяна Павловна в отчаянии прибежала к начальнику лагеря.

— С Марса есть что-нибудь интересное?

- Так больше нельзя! - быстро заговорила она, и лицо ее покрылось красными пятнами. - На прошлой неделе он вылил весь скипидар. Теперь пластилин! Надо что-то делать!

— Как же! Революция в Центральной империи — победа реакционных либералов над республиканскими консерваторами.[14]

Татьяна Павловна не назвала имя похитителя пластилина, но начальник лагеря безошибочно определил, о ком шла речь.

— То же, что и у нас… Ну, а с Юпитера?

- Позвать Селюженка! - крикнул он дежурному, и настроение его сразу стало портиться.

— Пока ничего. Непонятна их сигнализация! Быть может, наша до них не доходит?

Через несколько минут на пороге кабинета уже стоял виновник очередного происшествия. Он стоял молча и смотрел на начальника невидящими глазами, словно начальник был прозрачным и мальчик видел сквозь него спинку стула.

- Селюженок! - В голосе начальника лагеря звучали недобрые нотки. - Что ты молчишь? Отвечай, зачем ты взял пластилин?

— Разберитесь, мистер Кэтч. Всю ответственность я возлагаю на вас, — резко ответил Фрэнсис Беннет и, недовольный, направился в бюро научного репортажа.

- Я не брал, - спокойно ответил Селюженок.

Тридцать ученых склонились над счетными машинами. Одни были поглощены уравнениями девяносто пятой степени, другие, словно забавляясь формулами алгебраической бесконечности и пространства в двадцати четырех измерениях, напоминали учеников начальной школы, решающих примеры на четыре правила арифметики.

- Покажи руки.

Появление начальства в зале произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Мальчик охотно протянул руки.

— В чем дело, господа? — воскликнул Беннет. — Неужели до сих пор не получено ответа с Юпитера?.. Все, значит, по-старому?.. Послушайте, Корлей! Вот уже двадцать лет вы возитесь с этой планетой… Казалось бы…

- Разожми кулаки.

— Что поделаешь, — ответил ученый. — Наша оптика оставляет желать лучшего, и даже с трехкилометровыми телескопами…

Селюженок разжал кулаки.

- Поверни ладошками вверх.

— Вы слышите, Пир! — перебил его директор, обращаясь к соседу Корлея. — Но если не с Юпитера, то, по крайней мере, с Луны вести есть?

Селюженок выполнил и эту команду.

— Нет, мистер Беннет!

- Смотри! У тебя все руки в пластилине.

- Это не пластилин.

— И что же, опять станете ссылаться на оптику? Но Луна в шестьсот раз ближе к нам, чем Марс. С Марсом мы поддерживаем регулярную связь. Не в телескопах дело…

- А что это?

— …Дело в отсутствии жителей! — ответил Корлей с многозначительной улыбкой ученого, знающего цену «иксам».

- Это грязь.

— Вы смеете утверждать, что Луна необитаема?

- Ах вот оно что! Грязь. Завтра же я отправлю тебя в город.

— Во всяком случае, мистер Беннет, на стороне, обращенной к нам, жителей нет. Кто знает, быть может, на противоположной…

Ясно? - И, не дожидаясь ответа, начальник лагеря, в котором все внутри уже клокотало, почти крикнул: - Иди!

— Что же, Корлей, в этом проще простого удостовериться.

Селюженок спокойно повернулся и как ни в чем не бывало зашагал к двери.

- Селюженок!

— Каким образом?..

Мальчик остановился и повернулся к начальнику.

— Следует повернуть Луну…

- Я тебя в последний раз спрашиваю: ты брал пластилин?

И с этого дня ученые на заводе Беннета погрузились в изучение механических приемов, с помощью которых можно добиться поворота нашего спутника.

В этом вопросе не было никакого смысла. Все было ясно. Просто начальнику хотелось добиться признания. Селюженок молчал. Он стоял перед разгневанным начальником и следил глазами за жирной блестящей мухой, которая, проворно шевеля проволочными лапками, ползла по стене. В эту минуту у похитителя пластилина не было более важного дела.

В общем же Фрэнсис Беннет имел основание быть довольным положением дел в «Ирт геральд». Одному из его астрономов удалось определить свойства новой планеты Гандини. Она описывает вокруг солнца орбиту в двенадцать триллионов восемьсот сорок один биллион триста сорок восемь миллионов двести восемьдесят четыре тысячи шестьсот двадцать три метра и семь дециметров за пятьсот семьдесят два года сто девяносто четыре дня двенадцать часов сорок три минуты девять и восемь десятых секунды.

- Иди! - закричал начальник.

Директор был восхищен такой точностью.

Он был, в общем, не плохим человеком, но этот Селюженок пробуждал в нем зверя.

— Великолепно! — воскликнул он. — Поспешите сообщить об этом в бюро репортажа. И пусть дадут сразу в номер. Вам ведь известно, с каким страстным интересом публика относится к астрономическим проблемам.

Селюженок попрощался глазами с мухой и направился к двери.

...Он спал крепко, как обычно спят люди с чистой совестью. Он ложился на правый бок, поджимал ноги, подворачивал под плечо одеяло, и не проходило пяти минут, как начинал легонько посапывать. Во сне он ничем не отличался от других ребят. Селюженок засыпал, и в лагере выключался источник беспокойства и неприятностей. Взрослые облегченно вздыхали. Откровенно говоря, они были бы счастливы, если бы Селюженок так и проспал до конца смены. Как спящая царевна.

Покидая зал репортажа, Беннет заглянул туда, где работали интервьюеры, и обратился к одному из них, которому обычно поручались интервью со всякими знаменитостями.

Он спал на одном боку до тех пор, пока медный горн хриплым, словно со сна, голосом не пел подъем. Тогда Селюженок вскакивал на ноги и, как стрела, выпущенная из лука, устремлялся вперед, навстречу новым злоключениям.

— Вы беседовали с президентом Уилкоксом?

В эту ночь, в нарушение всех правил, Селюженок вдруг проснулся.

Не тревожные думы подняли среди ночи похитителя пластилина. Он проснулся от свиста.

— Да, господин директор, и я сегодня же сообщу в отдел информации, что характер его болезни установлен. Он страдает расширением желудка, необходимо тщательное промывание с помощью особой кишки.

Мальчик повернулся на другой бок и натянул одеяло на голову.

Свист не прекращался. Он, как пуля, пробивал тоненькое одеяло и не давал спать.

— Отлично! А дело убийцы Чапмена?.. Взяли интервью у присяжных?

Селюженок сел на постели и огляделся. Никого рядом не было. Все ребята крепко спали. А свист не утихал. Это был не простой свист.

Если вложить в рот четыре пальца или сложить губы трубочкой, так не засвистишь.

— Да. Все они убеждены в виновности Чапмена, и дело не будет представлено на их рассмотрение. Обвиняемого казнят еще до вынесения приговора…

Свист то замирал, то звучал с новой силой. В нем билась и клокотала картавая горошина. А порой слышалось частое пощелкивание, будто кто-то рубил свист на мелкие кусочки.

Это пели соловьи.

— Отлично!.. Отлично!..

Селюженок рассердился на птиц, которые не давали ему спать. Он на ощупь отыскал брюки, натянул их и бесшумно подошел к окну.

Соседнее помещение представляло собой обширную галерею длиною в полкилометра — она была целиком отведена отделу рекламы, а какую роль играет реклама в газете типа «Ирт геральд», вообразить нетрудно. Объявления приносят ей в среднем по три миллиона долларов в день, и распространяются они совершенно новым способом. Патент на его применение куплен за три доллара у бедняка изобретателя, который, кстати сказать, вскоре умер с голоду. Итак, это гигантские плакаты, отраженные в облаках, видные на огромном расстоянии. Из этой самой галереи тысяча прожекторов беспрерывно направляет свет в небеса.

В кармане лежал тяжелый камень. Селюженок зажал его в кулак и легко перемахнул через подоконник.

Соловьиный оркестр умолк. Теперь пел только один соловей.

Но сегодня, войдя в отдел, Фрэнсис Беннет видит, что механики стоят сложа руки возле бездействующих прожекторов. Он спешит узнать, в чем дело. Вместо ответа ему указывают на безоблачную небесную лазурь.

К нему с камнем в руке шел Селюженок.

Звезд не было видно, и казалось, что в темноте небо опустилось и прилегло на землю.

— Да… Ясная погода, — огорченно шепчет Беннет. — Спроецировать воздушные объявления просто не на что. Где же выход? Дождь, если понадобится, можно изготовить… Но нужен не дождь… Нужны облака…

Селюженок чувствовал на щеке влажное прикосновение неба и его ознобный холодок. Он вздохнул поглубже и весь наполнился свежестью. Это потому, что он дышал небом.

— Да, хорошие, белые облака, — подтверждает главный механик.

Осторожно переставляя босые ноги, мальчик с камнем в руке шел на соловьиный свист. Теперь соловей пел так громко, что было удивительно, как он не разбудил всех ребят. Селюженок подошел к дереву и запрокинул голову. Напрягая зрение, он стал всматриваться в густые темные ветки. Соловей пел рядом, но его не было видно, словно он надел шапку-невидимку. Звуки падали из его горлышка чистыми, хрустальными каплями. И хотелось подставить руку, чтобы поймать хоть одну такую каплю. Поющие капли сливались в одну серебристую нить, которая тянулась к разбуженному мальчику.

Селюженок стоял под деревом затаив дыхание. Он забыл про камень и не шевелился, потому что боялся неосторожным движением порвать серебряную нить. Вокруг него было темное небо. Наверное, небо держится на звездах, как на гвоздях. А когда звезд нету, оно опускается на землю.

— Так вот! Вам, мистер Семюэль Марк, следует обратиться в научную редакцию, в отдел метеорологической службы. Передайте от моего имени что необходимо заняться вопросом искуственных облаков. Нельзя же, в самом деле, зависеть от погоды!

Он стоял до тех пор, пока краешек неба не стал светлеть. Соловей разбудил мальчика, а сам уснул. Но его свист все еще звенел в ушах, похожих на ручки сахарницы. Может быть, Селюженок выучил соловьиную песню наизусть и теперь напевает сам себе?

* * *

Селюженок обрадовался рассвету: теперь ему удастся хоть взглянуть на соловья. Но сколько он ни вглядывался в сплетение веток, увидеть соловья так и не смог.

Он вспомнил о камне и почувствовал, что камень в его кулаке потеплел и стал мягким. Он разжал кулак и удивился: это был вовсе не камень, а кусок зеленого похищенного пластилина. Остаток. Селюженок взвесил его на ладони и стал мять. Пластилин стал совсем податливым. И мальчику неожиданно пришло в голову слепить соловья. Он принялся за дело. Сначала его пальцы были неловкими, деревянными, но постепенно потеплели, разошлись и стали передавать пластилину то, что им приказывал мальчик.

Окончив обход всех отделов газеты, Фрэнсис Беннет направился в приемную, где его ждали послы и полномочные министры государств, аккредитованные при американском правительстве. Господа эти явились к всемогущему директору за советом.

Он лепил соловья таким, каким, ему казалось, должен быть исполнитель беспокойных ночных песен. Соловей оживал в руках мальчика. Он был зеленым. У него была узкая голова и большие распростертые крылья.

— Чем могу быть полезен, сэр?.. — обратился Беннет к английскому консулу.

Селюженок посмотрел на соловья и улыбнулся. Ему показалось, что он сделал открытие - своими руками создал птицу-певца, и она молчит лишь потому, что время песен прошло и небо поднялось с земли высоко, до самых облаков.

— О, «Ирт геральд» может оказать нам неоценимую услугу, — ответил англичанин. — Не поднимет ли ваша газета кампанию в нашу защиту?

Утром Селюженок появился в дверях художественной студии. Он робко переступил порог этого маленького пионерского храма искусств и лицом к лицу столкнулся с Татьяной Павловной. Увидев незваного гостя, Татьяна Павловна строго сдвинула брови и недовольно спросила:

- Селюженок? Что тебе надо?

— То есть?

Мальчик молчал. Он держал руку за спиной и смотрел в землю.

— Вы могли бы просто выразить протест против аннексии[15] Великобритании, которую произвели Соединенные Штаты…

Ему ничего не нужно было. Он стоял и молчал.

- Ты пришел извиниться? - пыталась догадаться преподавательница рисования.

— «Просто»! — воскликнул директор, пожимая плечами. — Аннексия, произведенная сто пятьдесят лет назад! Неужели господа англичане никогда не примирятся с тем, что, в силу справедливого круговорота вещей на земном шаре, их страна стала американской колонией? Как могло ваше правительство даже предположить, что я затею столь антипатриотическую кампанию? Это было бы чистейшим безумием!

Селюженок покачал головой. Он пришел совсем за другим.

— Мистер Беннет! Согласно доктрине Монро[16] «Америка — американцам», им должна принадлежать только Америка.

Татьяна Павловна пожала плечами. Она уже была готова взять маленького похитителя пластилина за плечи и вытолкать из мастерской, но тут Селюженок поднял глаза и протянул ей руку. В руке лежало какое-то странное существо с узкой головой и большими крыльями.

— Однако Англия — всего-навсего наша колония, сударь; одна из прекраснейших колоний! Не надейтесь, что мы когда-либо согласимся отдать ее.

- Что это? - спросила Татьяна Павловна.

- Соловей, - ответил мальчик.

— Вы отказываетесь?

Татьяне Павловне захотелось засмеяться над этим зеленым уродцем. Но она сдержалась. Она взяла из рук мальчика его работу и стала ее внимательно рассматривать, словно искала в ней то, что было незаметно с первого взгляда. А Селюженок следил за каждым ее движением.

— Отказываюсь! А если будете настаивать, мы можем создать casus belli[17] на основании простого интервью одного из наших репортеров.

- Это твоя скульптура? - тихо спросила преподавательница.

- Это не скульптура, это соловей, - отозвался мальчик и, заглядывая в глаза Татьяне Павловне, робко спросил: - Что, не похож?

— Итак — конец! — прошептал в отчаянии консул. — Соединенное Королевство,[18] Канада и Новая Британия[19] принадлежат американцам, Австралия и Новая Зеландия — независимы… Что же осталось из того, что некогда было Англией?.. Ничего!..

Татьяна Павловна испытующе посмотрела на мальчика и ответила:

— Ничего? — с возмущением воскликнул Беннет. — Вот еще новости! А Гибралтар?[20]

- Похож! Очень похож! А ты видел соловья?

* * *

Селюженок запнулся. Сперва он по привычке решил соврать:

Пробило двенадцать. Директор «Ирт геральд» сделал жест, означавший конец аудиенции, вышел из зала и, усевшись в катящееся кресло, через несколько минут оказался уже в столовой, расположенной на расстоянии километра, в противоположном конце здания.

видел! Но потом ему захотелось сказать правду.

- Нет, не видел... Я слышал соловья.

Стол накрыт; Фрэнсис Беннет занимает свое место. Под рукой миллиардера несколько кранов, а прямо перед ним — зеркало фонотелефота, отражающее сейчас столовую в его парижском особняке. Несмотря на разницу во времени, мистер и миссис Беннет сговорились завтракать в один и тот же час.

- Слышал?

Что может быть приятнее, чем оказаться наедине друг с другом, невзирая на расстояние, и беседовать с помощью фонотелефота?

- Ну да, слышал. Сегодня ночью.

Татьяна Павловна все еще не могла разобраться, что же всетаки произошло с этим мальчиком, чье имя внушало всем лагерным работникам неприязнь. Но она догадалась, что ночные соловьи разбудили в душе мальчика нечто такое, о чем никто даже и не подозревал. Она сказала:

Но парижская столовая пуста.

- Ты приходи, будешь учиться лепить.

«Эдит, наверное, запоздала, — говорит себе Беннет. — О, женская пунктуальность! Во всем прогресс. Только не тут!»

Увы, можно ли оспорить эту истину? Директор поворачивает один из кранов.

Селюженок кивнул головой. И вдруг на его лице отразилась чуть заметная тень расстройства.

Как и все состоятельные люди нашего времени, Беннет, отказавшись от домашней кухни, стал абонентом солидного общества «Питание на дому». По сложной сети пневматических труб общество доставляет клиентам множество самых разнообразных блюд. Система обходится, разумеется, недешево, но зато еда отменная, а главное, можно избавиться от невыносимой породы домашних поваров и поварих.

- Так пластилина-то нет, - сказал он.

Итак, магнату пришлось завтракать в одиночестве, что его несколько огорчило. Он уже допивал кофе, когда миссис Беннет, вернувшись домой, показалась в зеркале.

- А мы будем лепить из глины.

— Откуда ты, дорогая Эдит? — поинтересовался Беннет.

Селюженок оживился.

— Как? — произнесла супруга. — Ты уже позавтракал? А я прямо от модистки. Шляпы в этом сезоне восхитительны! Это даже не шляпы, а целые соборы! Я, верно, несколько задержалась…

- Глины я вам натаскаю, - сказал он, - целую гору!

- Вот и хорошо, - подхватила Татьяна Павловна.

— Да, дорогая, немного.

Уже уходя из мастерской, Селюженок вдруг обернулся и сказал:

— Тогда иди, мой друг… Вернись к своим занятиям. Мне предстоит еще один визит — к портному.

- Только меня, наверное, выгонят.

Эти слова поставили Татьяну Павловну в тупик, но она быстро нашлась:

Портным был не кто иной, как прославленный Вормспайр, тот самый, который остроумно заметил: «Женщина — это лишь вопрос формы».

- Посмотрим. Может быть, еще не выгонят.

Поцеловав миссис Беннет в щеку, отраженную в рефлекторе, директор «Ирт геральд» направился к окну. Там его ожидал аэрокар.

- Тогда приду, - сказал Селюженок. - И глины притащу.

— Куда прикажете, сэр? — спросил водитель.

Когда Селюженок, ушел, Татьяна Павловна взяла со стола зеленого уродца-соловья и направилась к начальнику лагеря.

— Дайте подумать… Я, пожалуй, успею… — задумался Фрэнсис. — Вот что — на фабрику аккумуляторов, к Ниагаре!

- Что это? - спросил начальник лагеря, рассматривая скульптуру. - Что это за художество?

Аэрокар, чудесная машина тяжелее воздуха, ринулась в пространство со скоростью шестисот километров в час. Внизу мелькали города с их движущимися тротуарами, деревни и поля, прикрытые паутиной переплетающихся электрических проводов.

- Это соловей.

Начальник рассмеялся.

Через полчаса Фрэнсис Беннет долетел до своей ниагарской фабрики, с которой, используя силу водопада, продавал энергию различным потребителям. Закончив осмотр, через Филадельфию, Бостон и Нью-Йорк магнат вернулся в Центрополис, где аэрокар высадил его около пяти часов.

- Хорош соловей! Это зеленая ворона.

- Это соловей, - упрямо сказала Татьяна Павловна. - Его вылепил Селюженок.

* * *

При одном имени Селюженка начальник лагеря поморщился.

- Пусть он забирает своего зеленого соловья-ворону и отправляется. Завтра наш завхоз поедет в город и захватит его.

В приемной «Ирт геральд» теснились люди: ждали Беннета в обычный час, отведенный для посетителей. Здесь были изобретатели, мечтавшие получить необходимые субсидии, маклеры, предлагавшие богачу деловые комбинации — необычайно выгодные, по их словам. Нужно уметь сделать выбор среди этой массы предложений — отбросить негодные, рассмотреть сомнительные, принять выгодные и удачные.

Татьяна Павловна села на стул.

Директор быстро выпроводил тех, чьи замыслы казались ему неосуществимыми или бесполезными. Один из посетителей, например, предлагал не более-не менее, как возродить живопись — искусство, дошедшее до такого упадка, что «Анжелюс» Милле[21] был недавно продан за пятнадцать франков! И все благодаря успехам цветной фотографии, изобретенной в конце XX века японцем Аруцисва-Риочи-Никомэ-Саньюкомац-Кио-Баски-Ку; имя его приобрело теперь широкую известность. Другой проситель очень гордился открытием биогенной бациллы, которая должна сделать человека бессмертным. Третий, химик по специальности, хвастал, что изобрел новое вещество, «Нигилиум».[22] «Грамм его будет стоить всего-навсего три миллиона долларов». Какой-то врач утверждал — поверите ли? — что обладает средством излечивать насморк!

- Отправить его мы еще успеем.

От подобных фантазеров магнат отделался, не теряя времени.

- Постойте, - начальник лагеря встал со стула. - Кто, как не вы, настаивал на том, чтобы его отправить домой? Я не ошибаюсь?

- Нет, не ошибаетесь. И все-таки я прошу оставить Селюженка.

Некоторые другие посетители встретили более дружелюбный прием, особенно один молодой человек, высокий лоб которого свидетельствовал о выдающихся умственных способностях.

- Что, у него открылся талант? - спросил начальник и недоверчиво покосился на зеленого соловья.

— Сэр, — обратился он к Фрэнсису Беннету, — если некогда считали, что существует семьдесят пять простых тел,[23] то в наше время их количество доведено до трех. Вам это известно?

Татьяна Павловна покачала головой.

— Разумеется, — ответил магнат.

— Так вот, сударь, я в состоянии свести эти три к одному. Имея деньги, я уже через несколько недель добьюсь успеха.

- Таланта у него никакого. Но сегодня ночью его разбудили соловьи, и я думаю... Я обещаю вам, что он больше не утащит ни булавки.

— И тогда?..

- Педагогический опыт?

— И тогда найду абсолют![24]

- Допустим.

— Чем это обернется на практике?

Никто не заметил, что произошло с Селюженком с той ночи, когда его разбудили соловьи. Вот если бы у него изменились глаза, или нос, или уши, это бы сразу заметили. А когда меняется что-то внутри, разглядеть трудно.

— Можно будет с легкостью создать любое вещество — камень, дерево, металл, фибрин…[25]

По-прежнему юркий головастик носился по всему лагерю. И попрежнему в него, как копья, летели восклицательные знаки:

- Селюженок, убери ботинок с постели!

— Не считаете ли вы себя способным создать и существо человеческое?

- Селюженок, не наступай на пятки!

- Селюженок, кто тебе разрешил трубить в горн!..

— Безусловно!.. В нем не будет только души.

А малыши по-прежнему кричали ему вслед:

— Только и всего? — с иронией осведомился Фрэнсис Беннет, но все же отправил химика в научную редакцию газеты.

- Селюженок-медвежонок! Селюженок-медвежонок!

Другой изобретатель, основываясь на древних опытах, производившихся еще в XIX веке и с тех пор неоднократно повторявшихся, носился с мыслью передвинуть с места на место сразу целый город. Речь шла в первую очередь о Саафе, расположенном милях в пятнадцати от моря. Предполагалось превратить его в первоклассный курорт, подтянув по рельсам к морю. Естественно, при этом поднимутся в цене земельные участки, не только застроенные, но и удобные для застройки.

Да, собственно, ничего в нем и не изменилось, просто у человека появился в жизни интерес. Ему расхотелось тащить все, что попадается под руки. Он сбросил с себя старую, негодную шкурку и стал самим собой.

Беннета соблазнила такая перспектива, и он согласился участвовать в деле на равных с изобретателем условиях.

Ежедневно он приходил в художественную студию, садился за стол и лепил какие-то странные, несуразные существа, которые оказывались собаками, оленями, серенькими козликами.

— Вам, разумеется, известно, сэр, — начал третий кандидат, — что благодаря нашим аккумуляторам, а также солнечным и земным трансформаторам удалось уравнять времена года. Я же намерен достичь большего! Превратить часть энергии в тепло и направить в полярные страны, чтобы растопить льды.

...Вскоре в лагере открылась выставка работ юных художников.

— Оставьте ваш проект, — ответил директор, — и зайдите через неделю.

Любопытные зрители толпились в художественной студии и нетерпеливо разглядывали работы своих товарищей. Никогда еще в студии не было так шумно. Здесь вспыхивали горячие споры об искусстве, и каждый отряд стоял насмерть за своих художников.

Наконец, четвертый ученый сообщил, что один из вопросов, волновавших мир, будет окончательно решен именно сегодня вечером.

И вдруг кто-то крикнул:

Известно, что сто лет назад смелый опыт, произведенный доктором Натаниэлем Фэтберном, привлек к себе внимание широких кругов общественности. Горячо убежденный в реальности «зимней спячки человека», другими словами — в возможности приостановить все жизненные функции организма, а затем восстановить их, — доктор Фэтберн решился проверить предлагаемую им методу на самом себе.

- Смотрите, Селюженок вылепил соловья!