– Кончай дурить, – как можно спокойнее сказал Хасин.

Солнце светило ему прямо в лицо, но он прекрасно видел квадратную голову Антони, его сжатый кулак, дуло пистолета. Дома вокруг них наблюдали сцену с изящной отстраненностью. Хасину было страшно, а страх, как известно, плохой советчик. Вот и теперь он нашептывал ему умолять о пощаде или бежать. Но с самого детства он по личному опыту знал, что в мире, где он живет, трусость стоит гораздо дороже, чем боль. Убегая от опасности, уворачиваясь от кулака, ты приговариваешь себя к жалкой доле вечной жертвы. Лучше рискнуть, полезть на рожон, даже если потом придется об этом пожалеть. Этот урок, повторенный сотни раз, и сейчас удерживал Хасина под дулом направленного на него пистолета.

Антони взвел курок и почувствовал, как спусковой крючок под его пальцем обретает чуть ли не сексуальную чувствительность. Он был по-прежнему спокоен, мотор скутера слабо вибрировал под его ягодицами. Кто-то закричал из окна. Стреляя с такого расстояния, он точно не промажет. Достаточно только чуть-чуть нажать пальцем. Последует негромкий звук и выброс восьмиграммовой металлической колючки, которой не понадобится и двух десятых секунды, чтобы вонзиться в череп Хасина. Начиная с входного отверстия диаметром около десяти миллиметров пуля сожжет значительную часть желеобразных тканей, позволявших Хасину дышать, есть биг-маки и влюбляться. В конце же своего пути пуля вылетит из башки обратно на свет божий, фактически в нетронутом виде, оставив позади себя зияющую красную дыру неопределенной формы и хруст костей и плоти. Такая вот анатомическо-механическая цепочка связывала на данный момент обоих ребят, определяя характер их взаимоотношений. И пускай они не в состоянии были сформулировать ее с такой же точностью, оба прекрасно понимали ее суть. Антони вздохнул. Сейчас он сделает это, он должен – ради отца. Капля пота скатилась у него по шее. Вот, сейчас.

И тут скутер заглох.

Удивительно, но эта незначительная перемена в мизансцене вдруг сделала его поступок невообразимым. Антони почувствовал, как слабеет рука с пистолетом. Он взмок с головы до ног. Но он не мог этого так оставить. Хасин все так же стоял перед ним, пылая от стыда, но ссаться со страха не собирался. Антони не нашел ничего лучшего, как плюнуть ему в лицо.

Чтобы уехать, ему нужно было пустить в ход отвертку и на какое-то время на глазах у всех снова стать «юным техником». Момент был тяжелый. Хасин стоял, не смея утереться. Нос и губы у него были в слюне. Наконец Антони пустился наутек. Под навесом никто не шелохнулся. Такое не прощается.

Часть II. 1994

You Could Be Mine[16]

1

Антони нашел Соню в кладовке. Ему бы раньше догадаться, что она именно там, хуже места, чтобы спрятаться, было не найти. Вставив в уши наушники и разглядывая свои обкусанные ногти, она слушала рок, полностью отгородившись от внешнего мира. Она даже не слышала, как он вошел.

– Ты чем занимаешься? Я уже полчаса тебя ищу.

Она не реагировала, и он пощелкал у нее под носом пальцами.

– Эй, я с тобой разговариваю…

Она соблаговолила поднять глаза. И так не бог весть как выглядит, а тут видок прямо ужасный: глаза красные, в черных кругах, ни капли макияжа.

– Ну, что с тобой такое?

– Ничего.

– Сирил достает?

– Нет.

Соне было четырнадцать лет, поэтому она не могла быть ни вожатой в детских летних лагерях, ни смотрителем в бассейне, у нее не было ни аттестата о среднем образовании, ни водительских прав, ни нужного возраста, чтобы просто пойти вкалывать. Другими словами, она мало на что годилась, и делать ей тут было абсолютно нечего. Это ее отец настоял, чтобы ей нашли работу. Он был финансовым директором в ассоциации, управлявшей акваклубом, и Сирил, управляющий, не смог поступить иначе. Так что она была на подхвате – то помоет посуду в баре, то сходит куда-нибудь с поручением, – но большей частью она слонялась по пляжу в убийственном настроении, без конца слушая всякую хрень типа Барбары или «Depeche Mode» – самое то для подъема духа.

Последний учебный год оказался для нее не из лучших: трудности с математикой плюс сердечные драмы, да не одна. Родители были очень обеспокоены, особенно из-за математики. Антони нравилась эта девчонка. Умная, прикольная, да и внешне супер, несмотря на все усилия: стальные глаза, рот такой пухлый, да и потрепаться с ней можно. Только вот последние два-три дня она была сама не своя, пряталась по углам, будто ждала, что все само пройдет, бледнющая, осунувшаяся – смотреть страшно.

– Парень, что ли? Да?

Она помотала головой. А что же еще? Больше всего Антони боялся, что она втюрится в Сирила, управляющего. Полный идиот, но выглядит что надо, вполне способен задурить пацанке голову своей благородной сединой и крутыми часами. Из тех старых извращенцев, что набрасываются на малолеток, чтобы скрасить раннее облысение. От этой мысли у Антони руки опускались. Блин, ей же всего четырнадцать.

– Ладно, пошли. Не сиди тут. Сегодня будет полно народу.

Он протянул ей руку, и она поплелась за ним в бар. Звук в плеере она все же убавила, и на том спасибо.

– Что будешь пить?

– Ничего.

– Слушай, кончай ломать комедию. Ты же не будешь вены себе резать, так что кончай.

Девушка пожала плечами. Эта и вены вскроет, если захочет.

Антони взял из холодильника «Швепс», налил ей стакан, а сам глотнул прямо из бутылки. Она была уже какое-то время открыта, газа оставалось мало. Ну, хоть холодная – и то ладно.

С самого утра Антони только и делал, что бегал. День был душный. Сплошная тяжесть, застой, небо низкое, редкие дуновения приносили с собой только запах тины, суккулентов или бензина.

– Слушай, ты сегодня не строй тут козью морду. Сирил и так на ушах из-за вечерней «фиесты». Похоже, он собирается тут устроить настоящее шоу.

Соня уставилась, не мигая, на висевшую над кофемашиной табличку «Лицензия IV»[17]. По лицу ее пробежала судорога. Может, улыбка? Но нет, глаза наполнились слезами.

Антони вдруг стало ее жалко. Он попытался найти выход.

– Слушай, иди-ка ты спрячься в какое-нибудь бунгало. Там тебя никто искать не будет.

Потом, немного помолчав, спросил:

– Влюбилась, что ли?

Лицо девушки резко изменилось. Вопрос так ее возмутил, что она забыла, насколько несчастна.

– Ты и правда болван или только прикидываешься? – презрительно спросила она. – Тебе сколько лет, без дураков?

– Да ладно тебе, – проговорил Антони убирая бутылку «Швепса» и стакан, к которому она не притронулась. – Мне это до лампы, поняла?

– Но друзья у тебя есть? Ты с людьми разговариваешь? По крайней мере, в школу ты ходил?

Антони показал ей палец, сопроводив этот жест улыбкой. Соня хотела продолжить, но тут появился Сирил.

– А, вы тут, ох…

Он влетел с улицы на всех парах, в светлых джинсах и мокасинах, за ним по пятам следовал Ромен Ротье. Соня снова насупилась.

– Что вы тут делаете, туристы?

– Ничего. У нас как раз был перерыв.

Сирил тут же завел одну из своих директорских речей, на которые был большой мастер. Он часто использовал этот свой талант как бы в лечебных целях, как средство от собственной наиполнейшей беспомощности, поскольку, ничего не умея делать как надо, был обречен на зависимость от работы, выполняемой другими, не так высоко оплачиваемыми, как он. Вот она – главная драма его жизни, завидная для многих кабала. Когда-нибудь она доведет его до язвы желудка, он прекрасно осознавал это. На этот раз речь была посвящена преодолению трудностей и личному вкладу каждого в общее дело. Соня и оба парня молча слушали. Они привыкли.

И все же Антони было интересно, что такое могло произойти между Сирилом и девушкой. Судя по тому, как он ее не замечал, как у нее вытягивалась при нем физиономия, вопрос напрашивался сам собой. Антони надеялся, что ничего не было. Он дорожил этой работой и не имел ни малейшего желания участвовать в каких-то разборках. Во-первых, начинал он не раньше десяти утра, что было огромным плюсом. Потом, главной задачей его было выводить лодки из ангаров. Работа тяжелая и мало оплачиваемая, но он имел дело с огромным количеством хорошо воспитанных людей, которые давали ему шикарные чаевые. Все остальное время он шатался по пляжу, клеил на пару с Роменом папенькиных дочек или попивал пивко в кладовке в ожидании, когда все это кончится. К тому же с Роменом у них было полное взаимопонимание. Как ни удивительно. Антони он когда-то запомнился как спесивый идиот и задира. Но на деле, при более близком знакомстве, оказался классным чуваком. За два года он еще больше вымахал – аж до метра девяноста. Бездельник был еще тот, но когда он принимался за дело, ему не было равных. Антони сам видел, как он в одиночку затаскивал на ведущую к ангару эстакаду яхты по триста кило весом, это было впечатляюще. И потом он был не жадный, всегда в хорошем настроении, швырялся деньгами направо и налево и знал буквально всех в округе. Антони обожал рассекать с ним по городу в «Ауди Кватро» его отца. Они врубали «Guns N’ Roses» на полную мощность при открытых окнах и понтовались по полной, короче, чувствовали себя королями.



Закончив промывать им мозги, Сирил выразил надежду, что его поняли. Антони ответил: «Ага», Ромен: «Не парься».

– Я хотела поговорить с тобой, – сказала Соня.

– О чем?

– Пять минут, не больше.

– Нет у меня времени.

– Это важно.

Сирил вспомнил, что у Сони есть еще и отец, и повернулся к ребятам.

– Вы оба, идите расставлять стулья, ко́злы, столы. И проследите, чтобы садоводы сделали все именно так, как я им сказал. А то я велел им украсить летнее кафе бугенвиллеями, а они мне притащили клематисов.

– В любом случае, будет дождь, – сказал Ромен.

– Что?

– Да нет, ничего.

Сирил кивнул Соне, чтобы та шла за ним, и они закрылись у него в кабинете. Антони еще какое-то время смотрел на дверь, на которой на высоте человеческого роста красовалась табличка: «Посторонним вход воспрещен».



Ребята вертелись как белка в колесе, невзирая на жару, и скоро все было готово. На лужайке между пляжем и зданием клуба они установили столы для «шведского стола» и десять рядов пластмассовых стульев. Летнее кафе будет баром. Поскольку бугенвиллеи так и не привезли, а клематисы не подходили, постройку украсили пальмовыми листьями – тоже красиво.

Позже два грузовика привезли жратву. Сирил, естественно, обратился к Белленже, лучшему поставщику кейтеринговых услуг в долине, который имел по магазину в Эйанже и в Этанже и питал честолюбивые планы относительно освоения рынка в Люксембурге. Его сотрудники, в безупречно белой униформе, словно посыпанные тальком, принялись сновать туда-сюда, выгружая подносы с морепродуктами, свежими овощами, колбасами и ветчинами, свежими фруктами, «хлебы с сюрпризом» и целую кучу стеклянных посудин с закусками, которые едят ложкой. Еды было на целый полк, мсье Беллинже даже явился собственной персоной. В тот вечер к своим функциям приступал новый директор ассоциации, по этому поводу ожидался весь бомонд, ведь членами акваклуба состояли все юристы, врачи, предприниматели и влиятельные чиновники округи. Так что кулинар был начеку. Сегодня он никак не мог ударить в грязь лицом.

Антони с Роменом, вооружившись тачками, разгружали напитки. Шампанское – десять ящиков «Мумма». Было также белое мозельское вино, которое пьют ледяным, бордо, сансерр, разная минералка, кока-кола, фруктовые соки. К четырем часам дня все было расставлено по местам, и ребята позволили себе перекур в тени под соснами. Сони по-прежнему не было видно, а по поверхности озера скользили теперь жирные тучи. Погода портилась. Кожа была влажная и чесалась, что-то назревало. Даже официанты стали выглядеть как-то неряшливее.

– Сейчас как жахнет, – сказал Антони, имея в виду грозу.

– Слушай, кстати, тут вчера вечером о тебе разговор был.

– С кем?

Антони и сам прекрасно знал с кем, поэтому сердце у него зачастило.

– Со Стеф. Мы вчера встретились в «Альгарде». Она с предками там лопала.

Антони, покусывая травинку, смотрел на небо, скрестив ноги и опершись о локти. Он ощущал собственный запах и легкую расслабленность, которую обычно чувствуешь после физической работы. Было так пасмурно, что казалось, вот-вот стемнеет.

– Ну и что?

– Ну и ничего. Она сегодня вечером зайдет.

– Круто.

Ромен заржал.

– Ага, круто. Она о тебе вспоминала.

– Да?

– Ага. Спрашивала, как ты поживаешь.

– Серьезно?

– Нет, шучу.

– Придурок…

Потом через секунду Антони спросил:

– Она точно придет?

– Думаю, да. Во всяком случае, ее отец сюда собирался.

– А, да, точно, ее отец.

Антони почти забыл. Отец Стеф был не кто иной, как Пьер Шоссуа, новый президент ассоциации, управлявшей клубом. Годом раньше он выставлял свою кандидатуру на муниципальных выборах и в первом туре получил по башке. Потом раздобыл себе местечко в муниципальном совете, в оппозиции, и с тех пор все старался поглубже внедриться в местные общественные структуры. Антони подумал, что неплохо бы принять душ.

– Пойду помоюсь. А то я весь провонял по́том.

– Погоди. Нам еще эти четыреста двадцатые затаскивать.

Ромен показал пальцем на две яхты, застывшие на средине озера.

– Надо взять «Зодиак». Сами они никогда не дойдут. Ветер на нуле.

– Ага, – сказал Ромен. – Чур я поведу.

– Да что ты говоришь? – отозвался Антони.

И, толкая друг друга плечами и локтями, они кубарем скатились по склону до самого пляжа. Антони закончил спуск в воде. Ромен встал за руль.



Гости начали появляться в начале седьмого. Они приходили парами или по одному, реже – с детьми. Большей частью одеты в светлых тонах. Встречать их Сирил вышел в элегантном пиджаке фиалкового цвета. Учитывая прогноз погоды, в последний момент пришлось взять напрокат навесы, чтобы в случае грозы прикрыть буфет. Все это монтировалось в спешке, и Антони так и не успел помыться. Просто ополоснулся на кухне и надел чистую футболку. Но этого было явно мало.

Снаружи расставленные тут и там факелы распространяли сильный запах мелиссы. Скатерти, стулья, тенты – все было белое. Ведерки для шампанского ждали бутылок. Все вместе производило впечатление порядка и чистоты. Из колонок лилась негромкая музыка. Сирил пригласил диджея из Люксембурга. Когда стемнеет, начнутся танцы. В общем, все шло как надо. За исключением разве что целого кубометра измельченного льда, заготовленного для подносов с морепродуктами, который таял со страшной скоростью. Антони со все большим нетерпением ждал появления Стеф. Заметив Соню, он набросился на нее.

– Эй, ты где была? Все в порядке?

– Я уволилась.

– Как?

– А вот так. Ухожу. Хватит. Финита ла комедия.

Тем не менее настроение у нее явно было не из лучших.

– И когда?

– Прямо сейчас.

– Ну ты даешь. Могла бы и мне сказать.

– Да нечего тут говорить.

И все же она не забыла переодеться к вечеру, надев топик в цветочках и вставив по бриллиантику в каждое ухо.

Правда, наушники от плеера она с шеи так и не сняла. И «доки» тоже.

– Тебе так хорошо, – сказал Антони.

– Спасибо.

– Лучше, чем черное.

– Я так и поняла.

– Ты останешься ненадолго?

– Ага. Мне надо еще с Сирилом повидаться по одному делу.

– Что там у вас с ним за фигня?

Она пожала плечами. Никакой фигни не было.

– Ладно, давай. Привет, – сказала она.

– Только не смойся, не попрощавшись со мной, – напомнил Антони.

– Ладно, будь спок.

Она надела наушники и ушла.



Пьер Шоссуа с супругой прибыли в начале восьмого. Он был довольно упитанный, любезный, с подвижными чертами и гладкими седеющими волосами. Когда он говорил и улыбался, казалось, что невидимый кукольник дергает за веревочки, привязанные к его лицу, которое от этого всячески сокращается и содрогается. Рядом с ним излучала умеренное сияние Каролин Шоссуа, унизанная кольцами крашеная блондинка с полными коленями и всегда безупречным и величавым лицом шведки. Сирил какое-то время приставал к ним с любезностями, но потом они перешли к более значимым рукопожатиям. Два официанта принялись циркулировать среди гостей, разнося бокалы с шампанским. Сирил подошел к Антони:

– Как-то все медленно движется. Разыщи-ка своего приятеля, будете в буфете на подхвате. Постарайтесь сделать так, чтобы они пили воду. Что-то они разгулялись.

Действительно, гости уже говорили на повышенных тонах, хватали друг друга за руки, смеялись без всякого повода, а официанты не успевали наполнять их бокалы. Все тонуло в невыносимо ярком электрическом свете, сверху угрожающе нависало низкое небо. Что же до льда, то он уже почти полностью обратился в воду и потоками стекал по стойке, превращая подносы с ракообразными в подобие болота. У подходивших к стойке гостей промокали ноги. Несколько женщин даже сняли туфли, пользуясь возможностью немного освежиться.

Антони с Роменом принялись разливать вино по бокалам. Они предлагали гостям и газировки, но все отказывались. Вскоре за очередным бокалом к ним подошла Каролин Шоссуа. Узнав Ромена, она воскликнула:

– Я и не знала, что ты тут работаешь!

– Да вот.

– В общем, не такой уж плохой вариант для лета.

Ромен согласился из вежливости и протянул ей бокал.

– Ах, чудесно! – обрадовалась блондинка.

Антони был бы не против, если бы Ромен представил его, но тот об этом даже не подумал. Правда, у него хотя бы хватило соображения спросить у матери, скоро ли придет Стеф.

– Ой, знаешь, с ней…

Они еще поболтали недолго, главным образом об общих знакомых, потом в колонках раздалось потрескивание. На маленькую эстраду, возведенную специально по такому случаю, взобрался новоиспеченный президент.

– Пожалуйста! – произнес он.

Разговоры прекратились. Пьер Шоссуа еще раз, подняв вверх руки, призвал к тишине, и присутствующие быстро перегруппировались, чтобы его послушать.

– Я буду краток. Для начала я хочу поблагодарить вас всех за то, что вы пришли сюда, несмотря на надвигающуюся грозу.

За этой благодарностью последовали другие. Речь продолжалась – гладкая, непринужденная, с умело расставленными акцентами, подмигиваниями и эффектными жестами. Временами какая-нибудь острота подразумевала ответную улыбку, и тогда застывшие в неподвижности влажные зрители позволяли себе коротко переглянуться с соседом. Сирил выбрал себе местечко в последнем ряду, откуда с глубокой тревогой наблюдал за выражением лиц присутствовавших. Время от времени он одобрял слова президента согласным кивком. Каролин Шоссуа слушала мужа, стоя немного в стороне и вертя на запястье браслет белого золота. Вдруг Антони показалось, что среди гостей пробежал кто-то вроде белки. Это была Соня. Он поискал ее взглядом, но она уже исчезла.

Президент обещал, что будет краток, и обманул. Вместо этого он изложил историю клуба, оказавшегося когда-то под угрозой, потом спасенного, потом санированного и теперь процветающего. Его судьба, естественно, вписывалась в более широкую экономическую панораму – национальную, глобальную.

Он произнес слова «деиндустриализация», «ставки» и «новейший». Все захлопали.

– Эй!

Подойдя к Антони сзади, Сирил взял его за руку. Он был в полной панике.

– Ты лед видел? – сказал он. – Все же потекло, креветки валятся на пол, мерзость какая. Ну-ка, убери тут все. Живо на кухню за ведрами. Можешь все морепродукты отправить в помойку. Все равно они пропали на сегодня. Давай!

Антони побежал. На эстраде Пьер Шоссуа рылся в кармане в поисках бумажки, на которой записал кое-какие мысли.

– Да… Главное, что я хотел сказать вам, это что время траура прошло. Уже десять лет мы оплакиваем «Металор». Каждый раз, говоря об Эйанже, люди вспоминают кризис, нищету, социальную катастрофу. Хватит. Сегодня мы вправе думать о другом. Например, о будущем.

И снова раздались аплодисменты. Антони, которому эти аргументы были не совсем безразличны, остановился по дороге в кухню, чтобы услышать продолжение. В конце концов, он и сам был сыт по горло этими заводскими воспоминаниями. У тех, кто не застал то время, создавалось впечатление, будто они прошли мимо самого главного. По сравнению с тем, что было, любое начинание выглядело смехотворным, любой успех ничтожным. Эти «железные люди» со своими «старыми добрыми временами» давно уже всех вокруг достали.

Президент продолжал. В сущности, акваклуб – это прекрасный пример имеющихся в долине возможностей. Недавние реновационные работы преобразили и кемпинг, который теперь работает почти на полную мощность. На будущий год там будет построен водный комплекс: бассейн с морской волной, водная горка и двадцатипятиметровый плавательный бассейн. Хватит вспоминать о росте производства. Настало время отдыха и развлечений. Это – то что надо, это дает доход, каждый сможет на этом заработать. А у долины Энны в этой гонке развлечений преимуществ больше, чем где бы то ни было. Летом здесь очень высок процент солнечных дней. Озеро, леса, пейзажи ничуть не хуже, чем в других регионах. Кроме того, долина унаследовала от прошлого развитую систему автомагистралей. Ну, и неоспоримой удачей является ее близость к таким высокоразвитым странам, как Люксембург и Германия. Не говоря уже о давних, испытанных традициях гостеприимства, ведь для работы на ее знаменитых заводах сюда стекались когда-то нищеброды со всего континента и из Средиземноморья. Еще он вспомнил Нидерланды, Бельгию и Швейцарию, которые, в сущности, не так уж и далеки и могут поставлять восхитительно платежеспособную клиентуру. Можно также рассчитывать на субсидии со стороны Парижа и Брюсселя. Пострадавшие от кризиса зоны вправе ожидать национальных щедрот. Очень скоро его слова будут подтверждены растущими доходами региона. А там и субсидии подоспеют. Короче говоря, соблазнительная программа. Снова раздались аплодисменты, продолжительные. Собравшиеся в этот вечер важные персоны устали от окружавшей их меланхолии. В конце концов, самим им не с чего было отчаиваться. Разруха, которая в течение последних тридцати лет переформатировала мир труда, природа занятости и основы богатства во Франции – все это они приняли к сведению, сочувственно, но с предпринимательским размахом. Пора было действовать. Сначала экономика, а потом уже политика.



– Привет.

В тот момент, когда Стефани входила в дверь, Антони стоял перед баром, держа в каждой руке по ведру с подтаявшим льдом.

– Привет, – сказал он.

Поскольку Ромен куда-то смылся, ему пришлось заниматься уборкой в одиночку. Он вынес на помойку морепродуктов тысячи на четыре, что равнялось его месячной зарплате. Руки у него провоняли. Чтобы убрать то, что осталось от льда, ему пришлось сделать пять ходок туда и обратно, он весь взмок.

– Я слишком поздно? – спросила Стеф, услышав раздававшийся снаружи гомон.

– Нет. Скорее, они слишком рано начали.

Речь президента действительно высвободила неожиданные запасы оптимизма. Теперь всеобщее веселье приобрело почти политический характер, так что не обошлось без эксцессов. Одного аллерголога вырвало, одна дама-менеджер швырнула свой бокал через плечо. Шампанского не осталось ни капли. Сирил уже смирился с этими беспорядками. Людям, по крайней мере, весело.

– Так ты тут работаешь? – нерешительно спросила Стефани.

– Ага.

– Прикольно.

– Что?

Она не торопилась с ответом.

– Ты вырос.

Слышать такое было приятно, пусть даже она обращалась с ним, как с маленьким. Они не находили что сказать. Просто смотрели друг на друга.

– Ты теперь в универе? – спросил Антони.

– Нет, – ответила она, – я только что сдала выпускной экзамен.

– Ну и как?

– С отличием.

Она неопределенно махнула рукой, что должно было означать, насколько все это несерьезно. Но все равно она гордилась. Антони она казалась еще красивее, чем прежде. Лицо ее утратило детскую пухлость, зато она сохранила свою обалденную шевелюру и конский хвост. Глаза стали как будто больше, должно быть она теперь красилась по-новому, лучше. Плюс ко всему на ней была белая блузка без рукавов, с глубоким вырезом, в котором виднелась ложбинка между грудями. Антони прилагал неимоверные усилия, чтобы смотреть ей прямо в лицо.

– Я пойду, пожалуй, – сказала девушка.

– Ага. До скорого.

– Ага. Пока.

Когда она проходила мимо него, он подумал о креветочной вони и, как дурак, задержал дыхание. Он надеялся на последний взгляд, перед тем как она выйдет за дверь. Но такое бывает только в кино.



С этого момента вечеринка превратилась для юноши главным образом в поиски Стеф среди гостей под предлогом сбора пустых бокалов. Он то замечал ее конский хвост, то угадывал ее плечо, то видел ее глаза, лицо – там, где ее не было. Он воссоздавал ее образ, лепил из ничего, короче, фантазировал напропалую, а потом вдруг случайно сталкивался с ней в водовороте праздника. Стеф быстро окосела и не замедлила включиться в игру. Внутри у Антони все искрилось. Она строила ему глазки. Отвечала улыбкой на улыбку. Ложбинка между ее грудей сверкала как солнце.

Знаменитый диджей из Люксембурга пытался в это время заинтересовать приглашенных самой разной музыкой, но его усилия были напрасны: народ танцевать не хотел. Было слишком жарко, все устали, да и набрались не на шутку. Поднявшийся ветерок собирал темные воды озера в муаровые складки. Под действием алкоголя мужчины, вынужденные обычно держаться в узде собственных амбиций, позволяли себе в разговорах некоторые вольности. Жены старались их утихомирить, но часто безрезультатно. Так что окончательную разборку оставляли на потом – в машине. Позже, уже дома, будет, возможно, ссора, душ или постельная сцена с предосторожностями, чтобы не разбудить детей. Так что вечер в целом останется в памяти как приятный.

За полночь дело со Стеф пошло быстрее. Она и сама стала искать с ним встречи. Строила рожи, они даже пару раз прикоснулись друг к другу. Надо сказать, что другой молодежи, кроме них, на вечеринке не было. Так что Антони пользовался своей исключительностью временно, и это было чудом. Упускать такое было нельзя. В какой-то момент она даже пришла за ним на кухню, где он мыл посуду. В резком неоновом свете Антони увидел ее совершенно по-новому, как не видел никогда раньше. Пушок на ляжках, блестящая кожа, каркас бюстгальтера, а под макияжем, на лбу и на скулах, мельчайшие прыщики. От естественной реальности этого несовершенного тела ему захотелось ее еще больше.

– Ты что потом будешь делать? – спросила Стеф.

– Ничего особенного.

– Сможешь отвезти меня домой? Я весь вечер бухала. А теперь, похоже, полицейские повсюду.

– Да, конечно.

Все это она произнесла с обезоруживающим равнодушием, стоя чуть нетвердо и опираясь на правую ногу. Ногти у нее на ногах и на руках были накрашены. От всех этих деталей у него ехала крыша: это же надо, до чего у этих девчонок доходит желание нравиться, быть красивой. Ничем не хуже каких-нибудь брачных игр в древние времена. И ведь в конечном счете от этих тонкостей зависело существование человека как вида.

– Ты через сколько заканчиваешь?

– Полчаса, тебе это нормально?

– Ага, полчаса – хорошо.

– Класс.

– Ну пока.

Она вышла из кухни, а он смотрел ей вслед, на ее попку, на бедра, и от всего этого его пробрал страх. Все казалось таким возможным и вместе с тем было так эфемерно. Сейчас или никогда – это шанс всей его жизни. А он воняет креветками и «Фейри» с запахом лимона. Нет, душ просто необходим.

Убедившись, что Сирил не шпионит за ним, он бросился к бунгало. Это так называлось – бунгало, а на самом деле речь шла о раздевалках улучшенного типа – трех деревянных кабинках на отшибе, у шоссе, каждая с туалетом, душем и террасой с шезлонгами – чисто для красоты. Они придавали всему комплексу вид как бы «сафари», что ужасно нравилось клиентам. Антони взял с собой кусок мыла и чистое кухонное полотенце, чтобы вытереться. Чистой футболки на смену у него больше не было, и это его сильно беспокоило. Он очень спешил, даже побежал бегом. Голова кружилась от нетерпения.

Но свет там, впереди, заставил его притормозить.

Он пробивался сквозь окна первого бунгало, выхватывая из мрака очертания ставня, двери. Антони осторожно подошел ближе. Делать тут было некому и нечего. Он подумал о «головастиках». О бродягах. Можно было бы развернуться и уйти, но такая трусость показалась ему вдруг не самым благоразумным решением. Он подошел, ступая как можно тише. Послушал через дверь. Попытался открыть, но она была закрыта изнутри на задвижку.

– Кто там?

Он продолжал трясти ручку, налегал на дверь, но запор не поддавался. Внутри слышались шаги, шепот, какие-то шорохи – смутные звуки беспокойства.

– Откройте!

Антони орал скорее для храбрости. Он вложил кусок мыла в полотенце, чтобы получилось нечто вроде пращи, но мыло оказалось слишком легким.

– Сейчас, сейчас, две секунды, – раздался чей-то голос.

Дверь открылась. Антони увидел Ромена, за спиной у него стояла, опустив глаза, Соня.

– Ты спятил? – проговорил Антони.

– А что?

Ромен вдруг показался ему не таким симпатягой, как раньше.

– Ей же четырнадцать лет. Ты дурак или что?

– Да не парься ты. Все о’кей…

– Блин, да ты что в самом деле? – сказал Антони.

Ромен шагнул прямо на него и сильно толкнул.

– Спокойно, я сказал.

От толчка Антони отступил на пару шагов. Все тело его еще вибрировало. Такая сила удивила его и унизила. Он разозлился.

– Я пойду, – сказала Соня, увидев, что дело принимает серьезный оборот.

– Я тебя провожу, – сказал Антони.

– Да ну?

Она вышла, Антони хотел пойти следом, но тут тяжелая рука Ромена удержала его за плечо.

– Ты останешься.

Другой рукой Ромен ухватил его за шкирку, как щенка. Антони стал вырываться, брыкаться, от оскорбления и бешенства он совершенно съехал с катушек. Ему хотелось дать Ромену в морду, но морда оказалась слишком далеко и высоко, короче, он попался, да и видно было плохо. Ромен влепил ему оплеуху, попав по глазу. Тот наполнился слезами, в носу защипало.

– Перестаньте! – крикнула Соня.

Но было поздно. Гордыня подвела его противника. Антони сопротивлялся что было сил, нащупывая пальцами глаза, рот, чуть ли не кусаясь. Потом оба повалились на пол и стали лупить друг друга наугад. Удары не получались, им не хватало размаха, точности. Они били то в пол, то в темноту. Антони с Роменом катались по полу, Соня кричала. Все это – два сцепившихся тела, неуклюже катающихся по земле, – представляло довольно нелепое зрелище. Антони укусил наугад. Тогда Ромен приподнял его и повалил на спину, дважды ударив кулаком.

– Совсем обалдели?! Перестаньте!

Рот Антони наполнился вкусом крови – металлическим, сильным, как йод, как эфир. Этот отвратительный вкус сразу его успокоил.

Свет в бунгало погас.

Он подумал о Стеф. Надо же еще и ее отвезти.

2

Хасин вел «Вольво»-универсал, и если бы его сейчас спросили, какого он цвета, то он не смог бы ответить.

Он возвращался.

Два года назад они с отцом уехали. Машина была набита под завязку. Они везли с собой духи, кофе, мыло, одежку для «мелких» родственников, купленную в магазине «Киаби», и несколько пар джинсов «Levi’s» для продажи на месте. На пароходе отец подстриг его. Достал из чемодана новые шмотки и кожаные ботинки. Чтоб Хасин принарядился.

По ту сторону Средиземного моря их ждала мать. Она встретила сына объятиями. В его возрасте это было довольно неудобно, тем более что чуть поодаль стояли родные в полном составе – жуткие рожи, все как на подбор. Хасину они сразу показались уродливыми и какими-то замшелыми, как будто вылезли всем скопом из могилы. И во всем – в морщинах, в одежде, в обманчиво крепких фигурах, в том, как они на него смотрели, – ему виделся какой-то упрек.

Дом, который отец уже много лет строил на родине, все еще не был закончен. Они побывали на стройке. Смех, да и только. Один намек на стены, торчащие огрызки труб, стальные распорки, висящие в пустоте. И на каждом отдельном участке у мастеров свои отговорки. Времени не хватает, о погоде вообще говорить не приходится, плюс местные власти. Все время требуются какие-то новые разрешения, все время приходится платить новый неожиданный бакшиш. Отец Хасина ничего не говорил. Это была его вина. Он должен был находиться здесь и сам следить за работами. Даже во Франции за мастерами нужен глаз да глаз, иначе сроки затягиваются до бесконечности: можно всю жизнь прождать, пока столяр сделает обещанное или водопроводчик подаст признаки жизни. Этот дом без крыши был обвинительным актом. Отец жил отдельно от жены. Жил как неженатый.

Так они оказались вдесятером в дядиной квартире, которая, если честно, выглядела ненамного лучше. Тут тоже из стен торчали провода, а на лестнице зияли дыры. Вода текла эпизодически. Ванны поэтому держали постоянно заткнутыми – на всякий случай. Как-то ночью раздался крик: «Пошла!» После чего трубы застонали, краны закашляли. Потекла вода – тонкой коричневой струйкой, потом она посветлела, стала чистой и теплой. Дети с восторгом смотрели на нее, как на чудо.



Прошло два года, и вот Хасин возвращался обратно.

На подъезде к Ньору он съехал с трассы, чтобы выпить кофе на маленькой автозаправке «Тоталь». Был уже седьмой час вечера, он ехал с самого утра, не останавливаясь, не произнеся ни слова, тщательно соблюдая правила дорожного движения. Когда захотелось писать и терпеть стало невмоготу, он облегчился в бутылку из-под воды, которая каталась теперь по полу перед пассажирским сиденьем.

Он возвращался один с карманами, полными денег, такой же молодой и такой же бессердечный. Лицо стало решительнее. Не было больше пушка над губой, волосы он теперь зачесывал назад. На нем была дорогая рубашка от «Армани» и белые брюки. Один только ремень тянул на половину минимальной зарплаты.

Он залил полный бак самого дорогого бензина, выбросил бутылку с мочой и припарковался у кафетерия. Через огромные окна было видно стойку с почтовыми открытками, полку с глянцевыми журналами, холодильники с напитками и невкусными сэндвичами. Два чела в форменной одежде возились за стойкой бара. Открылась дверь, и из кафетерия вышла девушка лет двадцати. Она не глядя прошла мимо «Вольво» – блондинка, сандалии на веревочной подошве, маленькая грудь, джинсовые шортики. У сандалий смяты задники, спутанные волосы – как солома. Она подошла к внедорожнику «Мерседес». В зеркало заднего вида Хасин видел бензоколонку, желтое сияние искусственного света, грузовики, издающие гидравлические вздохи, сменяющие друг друга автомобили с пустыми бензобаками, усталых водителей, следящих за мельканием литров и франков на табло. Над линией горизонта угасал последний свет, перечеркнутый линиями электрических проводов. И надо всем этим сверкала красно-оранжево-синяя вывеска «Тоталь». Внедорожник маневрировал перед выездом на автостраду. На номере значилось: 75. Парижанка, подумал молодой человек.

Он вошел в кафетерий, прошел к стойке и заказал кофе. Один из типов в форме спросил, нужен ли ему сахар.

– Один кофе, – повторил Хасин.

Каждое слово давалось ему с трудом. Тип в форме обслужил его не моргнув глазом.

Там по вечерам люди болтали без конца, попивая на террасах кофе из крошечных чашечек. Хасин провел таким образом немало восхитительных часов в компании дяди и кузенов. Кофе с автозаправки имел очень отдаленное отношение к тому терпкому напитку, который он пил на родине предков. Он фыркнул и стал смотреть на улицу. На него будто навесили замок, устал до посинения. Он встал и спросил, можно ли отсюда позвонить.

– Телефон там, – проговорил парень, указывая на укромный уголок между сортиром и банкоматами.

Хасин заплатил за кофе, он и выпил-то всего глоток, потом пошел в указанном направлении. Опустил в щель пять монет, набрал длинный номер. Ему ответил надтреснутый голос. Молодой человек поинтересовался у матери, как дела. Да, он едет нормально. Все хорошо. Он спросил про котов. Голос снова успокоил его. Хасин дышал спокойно. Надтреснутый голос умолк. Он повесил трубку, постоял какое-то время не двигаясь. Эта пустота больше не удивляла его. Он снова сел за руль. Ехать еще далеко.



Уезжая из Тетуана, отец попросил его позаботиться о матери и проследить за строительством дома. Он рассчитывал на него. Хасин обещал. Хотя предпочел бы, чтобы отец остался и сам занялся всем этим.

– А если ты опять возьмешься за старое, я убью тебя своими руками, – сказал отец.

Эти слова, искренние, тяжелые как свинец, ничего не стоили. Он слишком часто говорил их. К примеру, после той истории с мотоциклом, когда к ним нагрянула полиция. Вообще-то легавые повели себя тогда очень корректно. Отец Хасина сидел на стуле с видом упрямого достоинства, который всегда принимал, когда имел дело с властями, например с социальной помощью. В какой-то момент полицейский спросил у него документы, и он достал толстенную красную папку на резинках. Виды на жительство, натурализация, трудовое соглашение – здесь были все доказательства, терпеливо собиравшиеся в течение тридцати лет. Хорошо, хорошо, сказал тогда полицейский. Потом, прежде чем забрать Хасина, они захотели осмотреть подвалы. В любом случае, у них против него ничего не было, кроме двух-трех брикетов шмали и ножа, спрятанного между пружинами матраса. Они продержали его в комиссариате пять часов. Это и долго, и недолго. Хасин ничего не сказал, ни слова. Его освободили. На следующий день отец объявил, что они уезжают в Тетуан.

Прикольно. Люди того же поколения, что и его предок, уезжали из Марокко, потому что им там нечего было делать, потому что не могли решить там ни одну из своих проблем. А теперь это стала просто какая-то земля обетованная, идеальная родина, место, где они смывали с себя зло после всех французских мерзостей и обломов. Что за дурь…



С этого момента у Хасина не было времени ни на что. Они с предком отправились по магазинам. Набили машину огромными трехцветными сумками. А дальше – два дня в дороге. Где-то на полпути, в нескольких километрах от Перпиньяна, они остановились на придорожной площадке для отдыха, чтобы поспать. Три или четыре часа дурного сна, в нижнем белье, при открытых дверях, на расстеленных на сиденьях банных полотенцах. Хасин до сих пор помнит эти бесконечные потоки фур, мотающихся между Францией и Испанией. Их глухой рев и свет фар, прочесывающих темноту. Падающих от усталости туристов, которые пили кофе, дрожа от холода под кондиционером. Их детей со слипающимися глазами, подростков, читающих журналы про баскетбол: «Dream Team» взяла все призы на Олимпийских играх в Барселоне, а Майкл Джордан – вообще полубог.

На рассвете он обнаружил отца стоящим на холме в шортах и сандалиях, тот наблюдал за еще относительно спокойным движением.

– Надо ехать, – сказал старик своим бесцветным хрипловатым голосом.

Он осунулся, под впалой грудью яйцевидной выпуклостью выступал живот. Черные волосы на плечах, на спине стали белыми. Он был похож на психа, сбежавшего из дурки, или на пенсионера, так и не нашедшего себя на пенсии. Хасин пару мгновений разглядывал это воплощенное бессилие. И сказал «нет».

– Тебя не спрашивают.

– Я не поеду. Мне там нефиг делать.

Старик повернулся к сыну. Выражение его лица прекратило все дебаты. Никакого бессилия не было и в помине.

– Такой стыд я пережил в последний раз. Ты будешь делать то, что я сказал.

Тысячу километров до Гибралтара они проехали, не обменявшись друг с другом и парой слов. А потом, когда на пароме прибыли в Сеуту, им пришлось вести долгие переговоры с марокканскими таможенниками. Хасин оставался в машине, пережевывая свою обиду. На улице было градусов пятьдесят. Кругом тысячи машин, люди, прибывавшие наплывами, толпились, орали, протягивая вперед руку с паспортом. Какое-то великое переселение народов, нищета, бесконечная болтовня, короче, жесть.

Остальное было делом привычки. В частности, надо было привыкнуть к постоянному человеческому присутствию: все эти дядья, кузены все время торчали рядом, даже ночью. А еще жара. Неделями он спал в трусах прямо на плиточном полу, чтобы было хоть чуточку прохладнее, а вокруг – сплошной храп, сопение и этот крепкий мужской дух, когда пахнет одновременно ногами, членом, по́том и жратвой. Квартирка была крошечная. Всё, буквально всё приходилось делить с окружающими – даже воздух, даже каждый квадратный метр жилплощади.

А еще надо было терпеть постоянные попреки матери, которая без конца доставала его, потому что он, видите ли, лентяй, его вечно где-то носит, а еще он врун и вообще себе на уме. Ее беспокоило, что о нем скажут соседи, она боялась за свою репутацию. Да насрать на них, говорил Хасин. Ты меня с ума сведешь, говорила мать. Она хотела побить его, но он был слишком большой. Несколько раз он прятался на лестнице и плакал.

К счастью, там еще было море, бесстрастная мощь синевы, пляж и томный шорох листвы, обжигающий лицо горячий воздух. К счастью, там еще была Гизлан, его кузина.

На самом деле она была дочкой соседа, но ему ее представили как кузину, чтобы он сразу понял, что рассчитывать на нее не надо. С самой первой встречи они стали пристально присматриваться друг к другу. Она была кругленькая, вся такая мягкая, с янтарными глазами, веселая, игривая и безграмотная. Волосы ее никогда не знали ножниц, и она вытворяла с этой бесконечной шевелюрой просто немыслимые вещи. То заплетала ее в толстые косы, то в тонкие, то завязывала узлом, то распускала водопадом по плечам. Стоило ей куда-нибудь зайти, как эта дикая растительность заполняла все вокруг, лезла вам в рот, а потом ее находили на коврах и креслах. Плюс запах – медовый, звериный с примесью аргании, который потом еще несколько часов кружит вам голову. За все время они не разговаривали друг с другом и трех раз, и Хасин в конечном счете только и делал, что ждал ее. Целый год он мечтал о ее полном животике, о груди, которая жила самостоятельной жизнью и которую не могла скрыть никакая одежда. Она подарила ему как-то тайком двух полосатых котят. А потом почти сразу, без всякого предупреждения, выскочила замуж за Язида, школьного учителя. И они уехали жить в Фес.

Этот облом был не первым. Он вверг Хасина в новую страсть. Он решил разбогатеть. А что, если жизнь так устроена, что все вокруг мельчает, уходит сквозь пальцы, рассыпается в прах. Только материальная выгода, казалось ему, способна удержать смерть на каком-то расстоянии. Против этих постоянных жизненных кровопусканий он решил бороться накопительством. Правда, в Тетуане было не так уж много способов заработать денег. И он посвятил себя этому делу целиком.



Пуатье, Тур, Орлеан. По этой дороге, от Эйанжа до Гибралтара, отец проехал за свою жизнь раз тридцать, еще до него. Теперь настала очередь Хасина сочинять новую сложную историю с участием Марокко. Его отправили туда, чтобы он исправился, научился жить и стал мужчиной. Он же возвращается оттуда с сорока пятью килограммами смолы каннабиса.

Где-то в районе Труа он заблудился, когда искал место, где у него была назначена встреча. Пришлось снова возвращаться на юг по A26, а потом опять выезжать на A5. Так прошел целый час, но он не переживал и не дергался. Куда ему торопиться? Шведская тачка грузно катила вперед, решетка огромного радиатора была вся облеплена мертвыми насекомыми. С такими машинами начинаешь верить, что будешь жить вечно.

Уже почти стемнело, когда он подъехал к зоне благоустройства Плен-Деван. Он сбавил скорость и через открытое окно попытался определиться на местности. При взгляде на нее возникало ощущение примитивной новизны. Огромные ангары, смонтированные за пару дней, соседствовали с безликими отелями. Сетевые рестораны поджидали клиентов гипермаркета чудовищных размеров. Плюс два магазина товаров для сада, два игрушечных магазина, один – быстрозамороженных продуктов, два – аудио-, видеотехники. Дорога вилась между ними, то и дело упираясь в перекрестки с круговым движением, обеспечивавшие логичный проезд среди многочисленных паркингов. Неудобные промежуточные пространства были засеяны редкой травкой. Хасин ехал на низкой скорости, перебирая про себя такие знакомые и успокаивающие названия с вывесок: «Сен-Маклу», «Дарти», «Каргласс», «Киаби», «Интерспорт». В непривычной вечерней тишине эти безлюдные магазины выглядели зловеще, как красивые гробницы. И надо всем этим нависало бездонное небо. Хасин курил «Винстон» с фильтром и слушал по радио «Девушку из Ипанемы». Чудесный момент, такие редко выдаются.

Наконец он въехал на парковку гипермаркета «Каррефур», бескрайнюю, как американская прерия. Через автоматические двери выходили с полными тележками последние покупатели. Хасин поставил «Вольво» на приличном расстоянии от выхода. Было тепло, с автострады доносился приятный гул машин. Он чувствовал себя немного усталым, эти звуки убаюкивали его – короче говоря, ему было совсем неплохо. Какая-то пара на «Фиате Панда» проехала через паркинг по диагонали. Там был еще открыт кафетерий. За окнами, исчерченными белыми отсветами, виднелись силуэты посетителей, диванчики, оранжевые луковицы старых пластмассовых абажуров. За торговым центром садилось солнце. От земли поднималась коммерческая печаль.

Охранник у входа в магазин посоветовал ему поторопиться, магазин закрывается. Он сразу прошел в отдел товаров для сада, выбрал себе мотыгу и ручную пилу. Его подошвы поскрипывали в безлюдных проходах. Тихая классическая музыка успокаивающе действовала на запоздалых покупателей. Работали только две кассы. Он расплатился, вежливо отвечая на вопросы кассирши.

Выйдя на улицу, он увидел, что окружающий ландшафт изменился радикальным образом. Собственно, и видеть-то было уже нечего. Темнота конкретизировалась, и равнина, сколько хватало глаз, была теперь усеяна светящимися точками: каждый фонарь зажег в вечерней синеве свою искру. Красные и желтые огни машин обозначали медленные кочевья. Неон вывесок – зеленый, голубой, яркий, ледяной – выглядел как иней. Рекламы сверкали дурацким матовым светом. Все это световое кишение внушало неясные мысли о судьбах человечества, о бренности жизни. Хасин положил мотыгу на задний бампер «Вольво» и отпилил рукоятку под корень. Потом спрятал пилу в багажник, а рукоятку положил на переднее пассажирское сиденье. Завтра, в восемь утра у него назначена здесь встреча. В воскресенье. У него еще есть время. А сейчас – время есть.

Он проехал в ресторан драйв-ин, заказал мак-наггетс, кока-колу и большую порцию жареной картошки и съел это все прямо в тачке, слушая десятичасовые новости. Там говорилось о «Хаммасе», о Балладюре[18] и о Янн Пиа[19]. Ну и о футболе, конечно. В четвертьфинале в тот день играли Италия с Испанией и Бразилия с Нидерландами. Бразильцы ему нравились, как и всем.

Потом он взял номер в автоматическом отеле. Перед тем как залечь спать, он подумал было забрать товар с собой, но вообще-то зелью и в багажнике было нормально, а он плохо представлял себе, как будет бегать туда-сюда. Туалет в номере был, но душ находился в конце коридора. Он пошел туда, прихватив с собой рукоятку от мотыги. Ему надо было привыкнуть к этой штуке. Чистивший зубы дальнобойщик взглянул на него в зеркало, не говоря ни слова. Вода была – кипяток, и он долго стоял под душем. Потом выкурил косяк и уснул перед телевизором.

Проснувшись, он не мог вспомнить, видел ли что-нибудь во сне. Это всё из-за шмали. Вот уже несколько лет он считал, что не видит снов.

Он ждал у «Каррефура» уже десять минут, когда с противоположной стороны подъехал белый фургончик. Было еще рано, и «Вольво» стоял совсем один посреди паркинга. Зона благоустройства в воскресенье – гиблое место, так что такая же пустота царила на километры вокруг. Фургончик описал широкую дугу, подъехал к нему и припарковался рядом. За рулем сидел заурядный араб-коротышка в светлой куртке и в очках-авиаторах. Он взглянул на Хасина сверху вниз и спросил:

– Так это ты?

– Там что? – спросил Хасин, показывая на кузов фургончика.

– Ничего.

Они быстро оглядели друг друга. Араб отметил наличие рукоятки от мотыги на переднем сиденье. Из его радио доносилась музыка «техно», что-то такое убойное, супербыстрое. Сам он с такой же бешеной скоростью жевал резинку, не закрывая рта. Сразу было видно, что он принимает себя за этих понтующихся придурков, что торчат на Ибице. Хасин знаком велел ему приглушить звук, чтобы можно было расслышать друг друга.

– Какой-то ты больно молодой, – заметил тип.

– И что?

– Не знаю. Я тебя иначе себе представлял.

Хасин не стал его спрашивать, что ему там наговорили. Он и так догадывался. В Тетуане, Альхесирасе или на дороге A9 он удивлял многих. Даже поставил рекорд. Проехал от Жироны до Лиона меньше чем за три часа с пятьюстами килограммами товара в багажнике. А что для этого надо? «Ауди С2», ну и не слишком цепляться за жизнь.