– Охранники на досмотре были просто сумасшедшие, – сообщил он Леону. – Причем не в том смысле, что очень строгие, а буквально выжившие из ума. Они вручную проверяли сэндвичи. – Он протянул ему руку. – Извините. Добрый день. Я Майкл Сапарелли.

– Приятно познакомиться. Я Леон Превант.

– Вы же когда-то были воином дороги?

– Был, уже давно. – Раньше я даже не замечал, как пересекал океан.

– Лично я не выносил частых поездок. Для меня идеальные выходные – это когда вообще не нужно выходить из дома. Ну что ж. В чем ваша роль в этом деле?

В этот момент к ним подошел стюард с напитками, и возникла пауза, пока Сапарелли заказывал кофе, а Леон – имбирный лимонад со льдом.

– Отвечая на ваш вопрос, – просто наблюдатель. Вы проводите допрос, а я сижу и смотрю.

– Правильный ответ, – сказал Сапарелли. – Я могу выносить только напарников, которые молчат.

– Я понял, – сказал Леон как можно более дружелюбным тоном.

Сапарелли стал рыться в своем багаже. У него была большая сумка в стиле молодых людей лет двадцати с чем-то в кедах Converse, имеющих обыкновение доезжать в метро до Бруклина, но внезапно Леон осознал, что слишком долго не был в Нью-Йорке, и эти хипстеры за двадцать из его воспоминаний успели стать людьми среднего возраста. Они превратились в Сапарелли.

– Я поискал информацию про Джеффри Белла, – сказал Сапарелли. Он извлек из сумки записную книжку со страницами, которые были усеяны миниатюрными печатными буквами. – Похоже, когда его брали на работу, никто не изучил его биографию.

– А это входит в стандартную процедуру?

– Да, они должны это делать. Кто-то там облажался. В общем, я задействовал местные контакты, чтобы поднять записи об арестах, и похоже, что еще в Ньюкасле он был замешан в насилии. Ничего особенно ужасного, но его дважды арестовывали за драки в баре за год до того, как он стал работать в море.

– Вероятно, мы должны это учесть, – сказал Леон.

– Вот так удача, правда? Можно только надеяться, что не раскопаем чего-нибудь похуже.

Остаток рейса они почти не разговаривали. Леон снова перечитывал файлы, хотя и без того запомнил их содержание.

Он изучил фотографию с бейджа Винсент Смит. У него оставались сомнения. Казалось вполне логичным, что Винсент Алкайтис и Винсент Смит – один и тот же человек, но гламурная девушка рядом с Джонатаном Алкайтисом на старых фото в интернете имела лишь отдаленное сходство с коротко стриженной, неулыбчивой женщиной средних лет на бейдже. Жена Алкайтиса стала поваром на контейнеровозе – такой поворот казался неправдоподобным, но если это и впрямь был один и тот же человек, возможно, она сделала ставку как раз на неправдоподобность; будь он женой Алкайтиса, подумал Леон, он бы тоже захотел уйти в море. Он бы захотел сбежать с планеты Земля. Когда он перечитал все файлы, то взялся за журналы, купленные в аэропорту; отчасти потому, что находил их интересными, и отчасти ради того, чтобы произвести на Сапарелли впечатление серьезного человека, читающего Economist и Foreign Policy. Возможно, он разыгрывал спектакль, выставлял себя в лучшем свете и прочее, но, надевая костюм и причесываясь, люди преследует примерно такую же цель. Сапарелли тем временем что-то набирал на телефоне и читал Ницше.



В аэропорту Бремена Леона и Сапарелли встретил черный автомобиль, который повез их под низким серым небом на север, через прелестные районы Бременхавена с домиками из красного кирпича, прямиком в то место, о котором все говорили в судоходстве, когда упоминали этот город: огромный терминал между морем и городом, не совсем в Германии и не где-нибудь еще, а в одном из пограничных пространств, что размножились на нашей земле. Когда Леон был моложе, он проводил много времени в подобных местах, но теперь, шагая рядом с Сапарелли и охраной на Neptune Cumberland, он будто гнался за призраком своей прошлой жизни. Он был здесь самозванцем.

Ему стало не по себе, когда перед ним вырос корабль, спустя неделю после того, как он столько раз слышал и видел его название. Над их головами работали краны, поднимая с подвесных мостов и трюмов грузовые контейнеры размером с комнату. Корабль был выкрашен в такой же скучный красный цвет, как и все суда Neptune-Avramidis; после того как его наполовину разгрузили, он высоко поднялся над водой. На берегу Леона и Сапарелли встретили два матроса с несчастными лицами и сопроводили их до моста.

Моральный дух на корабле несколько сломлен, подтвердил капитан, австралиец лет шестидесяти, глубоко потрясенный случившимся. Он разделял подозрения многих других о том, что Джеффри Белл причастен к исчезновению Винсент.

– Он вам когда-нибудь доставлял неприятности? – спросил Сапарелли. Они сидели втроем за столом в каюте капитана и наблюдали за движением кранов и контейнеров за окном, пока по одной и той же схеме шел допрос: Сапарелли разговаривал с интервьюируемым, а Леон писал заметки и чувствовал себя глубоко лишним.

– Нет, неприятностей он никогда не доставлял. Но был немного со странностями, так сказать. Слегка сторонился других. Не особо общался с людьми. Свою работу выполнял хорошо, но мало с кем разговаривал. У меня было впечатление, что другие парни его не сильно любят.

– Ясно. Насколько я знаю, в день, когда она исчезла, была плохая погода.

– Сильный шторм, – подтвердил капитан. – На палубу запретили выходить.

Другие интервью:

«Я однажды видел, как они держались за руки на палубе, – сообщил старший помощник. – Но они никогда не сходили на берег вместе. Смит обычно уезжала одна на три месяца. Такое ощущение, что иногда они были парой, а иногда нет».

«Они были довольно скрытные, – рассказывал главный инженер. – То есть все знали, что они встречаются; когда торчишь на корабле, все все знают друг про друга, но они не выставляли свои отношения напоказ».

«А вы знали, что она была художница? – спросил третий помощник капитана, напарник Джеффри Белла. – Или не знаю, как сказать точнее. Она делала всякий видеоарт, по-моему, довольно прикольный».

– Она хорошо работала, – сказал стюард, бывший начальник Винсент. Его звали Мендоза. – Вообще-то даже очень хорошо. Она любила свою работу. Мне нравилось с ней работать. Никогда не жаловалась ни на что, отлично справлялась, со всеми ладила. Может, немного странная была. Любила снимать видео ни о чем.

– Ни о чем? – переспросил Сапарелли, его ручка застыла над блокнотом.

Мендоза кивнул.

– То есть как это?

– То есть буквально стояла на палубе и снимала сраный океан, – ответил стюард. – Пардон за выражение. Никогда в жизни такого не видел. Однажды я увидел, как она стояла и снимала, и спросил, что она делает, но…

– Но?

– Она просто пожала плечами и стояла там дальше. – Он замолчал и уставился в пол. – И я ее даже зауважал за это. Пускай она занималась чем-то странным, но она не считала себя обязанной кому-то что-то объяснять.

– Вам никогда не казалось, что она была в депрессии? – спросил Сапарелли. Леон слышал этот вопрос в каждом интервью и уже знал, каким будет ответ. – Трудно предсказать чужую реакцию на стресс, но если бы вам сказали, что она исчезла с корабля по собственной воле, спрыгнула, – вам бы показалась правдоподобной такая версия, зная ее характер?

– Нет, она была счастливым человеком, – ответил Мендоза. – Она работала по девять месяцев, потом на три месяца уходила в отпуск и всегда рассказывала нам всякие захватывающие истории. Мы по большей части просто возвращались домой и надеялись, что нас хотя бы дети не забыли, но у нее не было семьи, поэтому она путешествовала. Она выходила из отпуска, я спрашивал, где она была, и она то ходила в поход в Исландии, то сплавлялась по реке в Таиланде, училась гончарному делу в Италии или еще что-нибудь. Мы подшучивали над ней. Я все спрашивал: когда ты собираешься выйти замуж, остепениться? А она смеялась и говорила: может, в следующей жизни.

Над столом повисло молчание. Мендоза потер глаза.

– Я говорил, что мне нравилось с ней работать? Мне очень нравилось с ней работать. Я считал ее своим другом. Знаете, как редко на работе встречаются люди, которые любят свою жизнь?

– Да, – тихо ответил Сапарелли. – Знаю.

Каюта Винсент осталась нетронутой с того дня, как она пропала. Постель была не заправлена. Личных вещей у нее было очень мало: кое-какие туалетные принадлежности, немного одежды, ноутбук, несколько книг. Книги были в основном о корабле «Колумбия» («Да здравствует Колумбия», «Путешествия Колумбии на северо-западном побережье» и так далее). Сапарелли быстро собрал вещи в ее чемодан и рюкзак, а Леон пролистал книги и потряс их над кроватью. Из них ничего не выпало. Леон и сам не знал, что он надеялся найти. Компрометирующие письма от Белла? Подозрительные пометки на полях?

– Давайте вы возьмете рюкзак, – сказал Сапарелли, – а я заберу чемодан.

Леон взял сумку, и они вышли на верхнюю палубу. Краны опускали новые контейнеры на подвесные мосты. Он вспомнил, что когда-то читал о «Колумбии», когда увидел это название. Корабль из Бостона 18-го или 19-го века. Надо потом почитать про этот корабль. Близился вечер, и краны отбрасывали на палубу причудливые тени. Несколько минут на борту запечатлелись в его памяти как необыкновенно яркие и значимые, потому что они же были последними минутами до появления Мендозы. Посреди шума, лязга, стука кранов и ящиков и постоянной вибрации двигателя Леон не замечал стюарда, пока тот не подошел вплотную.

– Я провожу вас на берег, – сказал он. Они стояли рядом с трапом.

– Не стоит, – сказал Сапарелли, но что-то во взгляде стюарда заставило Леона подчиниться, и он кивнул и уступил дорогу Мендозе.

Сапарелли бросил на Леона раздраженный взгляд.

Мендоза тихо сказал ему на ухо, когда они спускались вниз:

– Я однажды видел, как он ударил женщину.

Сапарелли вздрогнул.

– Кто? Белл?

– Пару лет назад, когда нас обоих перевели на другой корабль. На борту была одна женщина, инженер, у них с Беллом была интрижка. Как-то вечером мы жарили барбекю на палубе, и я слышал, как они ссорились с Беллом, поэтому я отвернулся, чтобы не мешать…

– Постойте, – прервал его Леон, – вы собрались все вместе на палубе?

– Да, это было еще до того, как на кораблях запретили распивать алкоголь. По вечерам после работы можно было спокойно выпить с коллегами, как нормальные взрослые люди. В общем, я отвернулся, притворился, что разглядываю горизонт, и вдруг услышал пощечину.

– Но вы этого не видели, – сказал Сапарелли.

– Я знаю, какой бывает звук от пощечины. Я быстро повернулся, и было понятно, что он ее ударил. Она стояла, прижимала руку к лицу и немного плакала, оба уставились друг на друга, как будто были в шоке. Я спросил, что за хрень у них стряслась, что происходит, а она смотрит на меня и говорит, мол, ничего, все в порядке. Я у него спросил: «Ты ее ударил?», а она: нет, мол, он меня не трогал. Хотя у нее на лице остался след от удара, явный красный отпечаток.

– Ясно, – выдохнул Сапарелли. – Что сказал Белл?

– Чтобы я не лез не в свое дело. Я там стоял и пытался понять, что случилось, но, раз она настаивает, что все нормально, кто я такой, чтобы спорить? Я же не видел, что, собственно, произошло. – Мендоза очень медленно спускался по ступенькам, и Леон с Сапарелли тоже замедлили шаг, чтобы его расслышать.

– Она посмотрела на меня, – тихо говорил Мендоза, – посмотрела и сказала: меня никто никогда не бьет. Думаете, я бы позволила кому-то меня ударить? И я даже немного вышел из себя, потому что, да, никто не спорит, черт побери, но что я тут мог сказать? Я оставил их одних, немного отошел и услышал, как она ему сказала: «Еще раз так сделаешь, я тебя сброшу за борт».

– И что дальше. Что он сказал, – глухим голосом произнес Сапарелли.

– Он сказал: «Если я не сброшу тебя первым».

Они дошли до конца лестницы. У Леона колотилось сердце, а Сапарелли выглядел так, словно его мутит. Леон мысленно представил отчет о произошедшем: В ходе расследования выяснилось, что ранее Джеффри Белл угрожал женщине выбросить ее за борт.

– Когда это случилось? – спросил Сапарелли.

– То ли восемь, то ли девять лет назад.

– И с тех пор ничего подобного не происходило?

– Нет, – ответил Мендоза, – но вам не кажется, что одного случая достаточно?

– Вы сообщили об этом капитану?

– Я поговорил с ним на следующий день. Он велел мне проследить за Беллом, но если женщина утверждает, что ничего не произошло, что мы можем сделать? Раз я не видел, значит, это просто домыслы, мои слова ничего не значат.

– Верно, – согласился Сапарелли. – Где сейчас эта женщина? Инженер, с которой он встречался?

– Я слышал, она живет с детьми на Филиппинах. – Мендоза отвернулся. – Только не упоминайте мое имя, ладно? Когда будете составлять отчет.

– Хорошо, – сказал Сапарелли, – но почему вы промолчали об этом в интервью?

– Потому что мне нравится Джеффри. То, что я вам сейчас рассказал, не означает, что Джеффри как-то связан с исчезновением Винсент. Но после интервью я все думал о том случае и не мог успокоиться. Решил, что вам стоит знать.

– Спасибо. Я вам признателен, что вы об этом рассказали.

В машине Леон и Сапарелли не смотрели друг на друга и делали записи у себя в блокнотах. Леон старался как можно точнее записать по памяти их беседу и был уверен, что тем же самым был занят и Сапарелли. Они зарегистрировались в отеле недалеко от аэропорта, и Сапарелли забрал у него рюкзак Винсент.

– Доброй ночи, – сказал Сапарелли, когда им выдали ключи от номеров. Он впервые заговорил с Леоном с того момента, как они уехали из порта.

– Доброй ночи.

Леон не стал подниматься наверх, а решил посидеть в баре, потому что ему было уже за семьдесят, у него не было денег на путешествия, и это вполне могла быть последняя возможность выпить в баре в Германии, хотя все здесь разговаривали по-английски – сказывалась близость аэропорта. Ему захотелось, чтобы рядом с ним сейчас была Мари. Он допил свой бокал и пошел в номер, погладил сменную рубашку и немного посмотрел телевизор. Потом он попытался представить, как будет выглядеть в отчете последний разговор: интервьюируемый сообщил, что Джеффри Белл однажды угрожал выбросить за борт свою коллегу. На тот момент он и его коллега состояли в романтических отношениях. Интервьюируемый сообщил о случившемся капитану. Однако в досье на сотрудников не был упомянут этот случай с Беллом, из чего следует, что компания не предприняла никаких действий. Он пролежал всю ночь без сна, встал в половину пятого утра, выпил четыре чашки кофе и спустился вниз, встретил там Сапарелли, и они сели в машину до аэропорта.



– На вас тот же костюм, что и вчера? – спросил Сапарелли. Они сидели рядом в бизнес-классе, полет длился уже час. Леон чувствовал себя отвратительно, но и Сапарелли выглядел ужасно. Ему хотелось спросить Сапарелли, не мучился ли он тоже от бессонницы прошлой ночью, но боялся показаться навязчивым.

– Поездка была короткой, – ответил Леон. – Не думаю, что была нужда брать два костюма.

– Знаете, о чем я подумал? – Сапарелли смотрел перед собой. – Дурная весть бросает тень на того, кто ее приносит.

– Это сказал Ницше?

– Нет, это сказал я. Можно взглянуть на ваш блокнот?

– Мой блокнот?

– Тот, в котором вы вчера писали в машине, – сказал Сапарелли.

Леон достал свою записную книжку из переднего кармана и протянул ее Сапарелли. Тот пролистал ее до последних записей, быстро пробежал их глазами, потом вырвал две последние страницы и положил их к себе во внутренний карман пиджака.

– Что вы делаете?

– На самом деле, у нас одинаковые интересы, – сказал Сапарелли. – Я думал об этом прошлой ночью.

– И как вашим интересам помогло то, что вы вырвали страницы из моего блокнота?

Леон чувствовал, что должен быть взбешен из-за записной книжки, но он так устал, что ощущал лишь смутный страх.

– Я знаю, что вы не на пенсии, – сказал Сапарелли.

– Что, простите?

– Я знаю, что вы живете в кемпинге и подрабатываете на складах перед Рождеством. Я знаю, что прошлым летом вы работали в парке развлечений Adventureland. Где вы остановились, в Индиане? – Он все так же смотрел вперед.

Леон молчал.

– В Айове, – тихо сказал он.

– А позапрошлым летом вы с женой работали в палаточном лагере в Северной Калифорнии. Я знаю, что вы недавно устроились разнорабочим в отель Marriott в Колорадо. Я знаю, что у вас всего один костюм. – Он повернулся к Леону. – Я вас ни в чем не виню. Я прочитал про схему Понци, когда наткнулся на ваше заявление пострадавшего. Очевидно, много умных людей попались на мошенничество.

– Тогда что конкретно вы хотите мне сказать? Я не уверен, что моя трудовая биография как-то связана…

– Я имею в виду, что вам нужны новые заказы на консультации, а я хочу ходить на работу, чтобы при этом никто не думал: вот он написал тот ужасный отчет, который просочился в прессу и из-за которого уволили людей. Кстати, и вам ведь хочется того же. Вам хочется ходить по улице, чтобы люди не смотрели на вас как на предвестника беды.

– Вы предлагаете не включать в отчет последний разговор.

– Мы не обязаны запоминать то, что не вошло в официальные интервью, ведь так? Я записал интервью и ничего, кроме них.

Леон потер лоб.

– Мы могли услышать подозрительную историю, а могли и не услышать, – мягко сказал Сапарелли. – Подозрительную историю, которая ничего не доказывает. Факты дела не изменились. Факт в том, что мы никогда не узнаем, что произошло, потому что никто ничего не видел.

– Там был Джеффри Белл.

– Джеффри Белл исчез в Роттердаме. Джеффри Белл уже списан со счетов.

– А вас не настораживает, что он сошел с корабля во время первой же остановки после того, как она…

– Я не имею представления, почему он сошел с корабля, Леон, и мы оба знаем, что никакие правоохранительные органы не будут его допрашивать. Посмотрите на ситуацию с другого ракурса, – сказал Сапарелли. – Неважно, что я напишу в отчете, – Винсент Смит останется мертва. У этой истории все равно не будет хорошего конца, даже если включить в отчет последний разговор. Будет только вред.

– Но вы же хотите составить точный отчет.

Все пошло не так. Солнце светило в иллюминатор слишком ярко, воздух был слишком душным, Сапарелли сидел слишком близко. У Леона болели глаза после бессонной ночи.

– Допустим, в отчет войдет все, что было сказано на корабле. Оживит ли это подругу Джонатана Алкайтиса?

Леон взглянул на него. Присмотревшись к Сапарелли, он убедился, что он тоже не спал. У него были красные воспаленные глаза.

– Просто я не был уверен, – сказал Леон. – Я не был уверен, что это одна и та же женщина.

– Много вы знаете женщин по имени Винсент? Послушайте, я был детективом, – сказал Сапарелли. – Я составляю досье на всех и вся, такая уж профессиональная привычка. Тут есть кое-какой конфликт интересов, вам не кажется? Вы беретесь за консультирование по делу, в котором замешана бывшая супруга мужчины, укравшего у вас все деньги. Миранда в курсе?

– Я никогда ничего не скрывал, – возразил Леон. – Все есть в открытом доступе.

– В открытом доступе – не то же самое, что взять самоотвод. Вы же ей не сказали, верно?

– Она могла бы сама узнать. Если бы только набрала мое имя в поисковике…

– А зачем бы она это делала? Вы ее бывший коллега, она вам доверяет. Когда вы в последний раз искали информацию о человеке, которому доверяете?

– Джентльмены, – обратился к ним стюард, – не желаете заказать напитки?

– Кофе, – попросил Леон. – С молоком и сахаром, пожалуйста.

– Мне то же самое, спасибо. – Сапарелли откинулся в своем кресле. Если вы подумаете над этим, – сказал он, – то поймете, что я прав.

Леон сидел у окна и смотрел на рассвет над Атлантикой; он был очень расстроен. Кораблей внизу не было, но вдалеке виднелся другой самолет. Им подали кофе. Сапарелли снова заговорил после долгой паузы:

– Я скажу Миранде, что вы мне крайне помогли и что мне очень понравилось с вами работать, и порекомендую вас в качестве консультанта на будущее.

– Спасибо, – сказал Леон. Решение далось ему поразительно легко.

4.

После поездки в Германию Леон впервые за некоторое время снова начал видеть страну теней. Последние пару лет он перестал ее замечать; после первого шока в первые месяцы жизни на колесах она потускнела, стала привычным фоном. Но спустя несколько дней после возвращения из Германии, на стоянке в Джорджии Леон выглянул в окно и случайно увидел, как из восемнадцатиколесного грузовика поблизости вышла девушка. Она была одета по-спортивному, в джинсы и футболку, но в первую очередь ему бросилось в глаза, что она была очень юной. Она исчезла между грузовиками.

В тот же вечер он увидел на автозаправке еще одну девушку, выходившую из грузовика, на этот раз автостопщицу с рюкзаком. Сколько ей было? Лет семнадцать. Шестнадцать. Максимум двадцать, если она выглядела младше своих лет. Трудно сказать. В резком голубом свете можно было разглядеть темные круги у нее под глазами. Она заметила, что он смотрит на нее, и бросила на него оценивающий взгляд. Когда смотришь на дорогу, она тоже смотрит на тебя. Леон знал, что им с Мари повезло больше, чем другим обитателям страны теней: они были вдвоем, у них был трейлер, были деньги (хотя и в обрез), чтобы выжить, однако суть страны теней для всех была едина: они отмежевались от общества, проскользнули за поверхность США, они пребывали в свободном полете.



Всю свою жизнь мы перемещаемся между разными странами, размышлял Леон. После краха схемы Понци он часто вспоминал эссе одного смертельно больного мужчины, который благодарил врачей, приехавших к нему, когда он однажды утром проснулся и понял, что не в состоянии двигаться; добрых людей, которые осторожно сопроводили его в страну больных. Позже Леон не раз возвращался к этой мысли и после Германии долгими тихими часами на колесах трейлера разрабатывал теорию стран, то пересекающихся, то существующих на разных уровнях. Если нездоровье отправляет тебя в страну больных – со своими ритуалами, традициями, обычаями и правилами, – то Алкайтис отсылает в край нестабильности, в страну обманутых. После Алкайтиса стал невозможен целый ряд вещей: пенсия, дом не на колесах, доверие к людям, не считая Мари. После поездки в Германию с Майклом Сапарелли стали невозможны: всякая уверенность в своей моральной непогрешимости; былая вера в собственную неподкупность; звонки Миранде с просьбой подыскать для него новые контракты на консультирование.

Через неделю после возвращения из Германии он получил электронное письмо от Сапарелли со ссылкой на защищенное паролем видео. В письме говорилось: «Мы изучили ноутбук мисс Смит и обнаружили видеозаписи общей продолжительностью несколько часов. Несколько видео наподобие приложенного были сняты во время шторма. Мы подумали, что оно может вас заинтересовать; видео подтверждают нашу версию о том, что ее смерть, скорее всего, была несчастным случаем. Насколько мы помним, в ночь, когда она исчезла, была плохая погода».

Это было короткое видео, длиной около пяти минут, снятое ночью на задней палубе. Над водой сияла полная луна. Винсент несколько минут снимала океан и кильватер корабля в лунном свете, затем угол камеры изменился: она шагнула вперед и нагнулась над поручнем – на палубе он был невысоким. Она наклонилась угрожающе низко, направив объектив прямо на океан.

Леон дважды посмотрел видео и закрыл ноутбук. Он понимал, что Сапарелли сделал ему одолжение, отправив доказательство, чтобы успокоить совесть Леона и подкрепить версию в отчете. Той ночью они с Мари остановились в штате Вашингтон в частном кемпинге, который в мертвый сезон был почти безлюдным. Смеркалось, ветки елей и кедра вырисовывались черными силуэтами на фоне бледного неба. Видео ничего не доказывало, кроме некоторого безрассудства оператора, но в то же время с легкостью вписывалось в принятую версию: шторм на море, сильный ветер, неосторожная женщина на скользкой палубе, низкий поручень. Возможно, Белл сошел с корабля, потому что убил свою подругу, но, с другой стороны, он мог сойти с корабля, потому что его любимая женщина пропала.



«Здесь так красиво», – сказала как-то ночью Мари через год после возвращения Леона из Германии. Контракты на консультирование ему больше не предлагали. Они провели время перед Рождеством на складе в Аризоне: десять дней носились по бетонным полам и вручную сканировали товары, наклонялись и поднимали коробки, а потом остановились передохнуть в кемпинге недалеко от Санта-Фе. Работа была тяжелой, и с каждым годом становилось все труднее, но зато они заработали достаточно денег, чтобы починить двигатель и отложить на черный день, и теперь отдыхали в пустынном высокогорье. Через дорогу было маленькое кладбище с деревянными и бетонными крестами, огороженное белым забором.

– Все могло быть гораздо хуже, – сказал Леон. Они устроили пикник на скамейке рядом с трейлером, смотрели на горы вдалеке в фиолетовой закатной дымке, и в эту минуту Леону казалось, что в окружающем мире наступила гармония.

– Мы идем по свету, как невесомые тени, – произнесла Мари, неточно цитируя одну из любимых песен Леона, и сначала он почувствовал теплоту от мысли, что она говорит обо всем человечестве, тех людях, что скользят по земной поверхности, почти не оставляя после себя следа, но потом понял – она имеет в виду их двоих, Леона и Мари, и по нему пробежал холодок, который он списал на ночной воздух. Когда им было ближе к сорока, они сочли разумным не заводить детей, чтобы избежать лишних трудностей и душевной боли, и это во многом облегчило им жизнь, принесло блаженное чувство необремененности, которое он всегда ценил. Но бремя бывает и якорем, и ему пришло на ум, что он не возражал бы, если бы его хоть что-то связывало с землей.

Они смотрели на гаснущий за горами закат, потом еще долго сидели в темноте, пока на небе не засверкали звезды, но в конце концов надо было возвращаться в трейлер, они неохотно встали, вернулись в тепло, подготовились ко сну и пожелали друг другу спокойной ночи. Мари отвернулась от света и через несколько минут спала. Леон лежал в темноте без сна.

XIV

Офисный хор

Декабрь 2029 года

– Работа, которая мне больше всего запомнилась? – говорит Симоне на коктейльной вечеринке в Атланте, где она живет с мужем и тремя детьми и работает в онлайн-магазине одежды. – О, это легкий вопрос. – Она стоит в окружении коллег, которые смотрят на нее с восхищением. – Кто-нибудь помнит про Джонатана Алкайтиса? Схема Понци, та, что рухнула в 2008 году?

– Нет, – отвечает ее ассистентка. Ее зовут Кейша. Когда Алкайтис сел в тюрьму, ей было три года.

– Тот самый Джонатан Алкайтис? – переспрашивает старшая коллега. – Он украл пенсионные сбережения моего дедушки.

– Надо же, какой ужас, – восклицает Кейша. – И что он сделал?

– Дедушка? Провел последние десять лет жизни в гостевой спальне моей мамы. После этого он настолько ожесточился, что хуже некуда. Симоне, а ты знала Алкайтиса?

– Я работала у него секретаршей до того, как его посадили в тюрьму.

– Не может быть.

– О боже, – ахнула Кейша и посмотрела на свою начальницу, как смотрят административные помощники на начальников, когда их осеняет, что те тоже когда-то работали ассистентами.

– Я только-только переехала в Нью-Йорк, – рассказывала Симоне, – мне было около двадцати, и город меня притягивал, как магнит. Я довольно быстро нашла офисную работу в центре – администратор на ресепшен плюс кое-какие обязанности секретаря. Через три недели я уже помирала со скуки, и вот однажды захожу с кофе на совещание…

– Вы приносили кофе? – Кейша готовит кофе дважды в день.

– Это было еще не самое скучное из того, что мне приходилось делать, – говорит Симоне, сделав вид, что не заметила тона Кейши. – В общем, Алкайтис проводит совещание со своими подчиненными и просит подать кофе, и я приношу ему поднос с кофе. Захожу в комнату, а там такая напряженная атмосфера. Как будто все чем-то напуганы. Даже не знаю, как лучше объяснить, была такая… Кейша, помоги мне, ты же специалист по поэзии.

– Атмосфера нависшей угрозы?

– Да, точно, спасибо. Атмосфера нависшей угрозы, как будто кто-то сказал или сделал что-то ужасное. Я ставлю чашки и уношу поднос, закрываю за собой дверь, и Алкайтис говорит: «Послушайте, мы все знаем, чем мы здесь занимаемся».

– Ого. Это случилось незадолго до его ареста?

– Буквально за день. Через час он приходит ко мне и просит купить шредеры для бумаг.

Она годами упражнялась в рассказывании своей истории, добавляла в нее все больше остроты и занимательных подробностей и на этот раз, как обычно, мысленно отмахнулась от образа Клэр на заднем сиденье черного джипа, который на следующий день довез ее до дома. Что стало с Клэр? Она не хочет знать.

– А кем именно вы работали? – спросила Кейша ближе к финалу. – Его секретарем или администратором?

– И то и другое, всего понемногу, – ответила Симоне. – Но скорее второе. А есть разница?

– Ну, может, разве что в плане значения слова, – пояснила Кейша, поколебавшись, потому что среди всех окружающих такие нюансы были интересны только ей, и разговор продолжился дальше. Симоне забыла спросить, что она имела в виду, но позднее, лежа в кровати рядом с мужем, она нашла это слово в словаре. Она осознала, что в действительности никогда не была секретарем Алкайтиса. Секретарь – человек, который хранит секреты.



В то время когда Симоне было около сорока пяти, большинство из нас уже отбыли срок – четыре года, восемь лет, десять лет – и вышли из тюрьмы, за исключением Оскара: его снова отправили за решетку по новому обвинению. Мы вышли на свободу в разные годы из разных тюрем. Все мы попали в изменившийся мир растерянными, сжимая в руках свои пожитки. Харви вышел первым, потому что благодаря своей неоценимой помощи следствию он был приговорен к фактически отбытому сроку – четырем годам перемещений между организованным адом исправительного центра Метрополитен в нижнем Манхэттене и роскошными кабинетами назначенного судом управляющего активами в центре; четырем годам в роли гида по схеме Понци в дневное время и одиноких ночей и выходных дней в камере. После приговора инспектор по надзору разрешил ему уехать из штата, и Харви переехал к сестре в Нью-Джерси, которая владеет магазином мороженого. Он продает мороженое у пляжа и живет в подвале в ее доме.

Рон избежал приговора, но не развода. Он живет с родителями в Рочестере на северо-западе штата Нью-Йорк и работает билетером в кинотеатре.

Оскар и Джоэль высадились на автобусных станциях – в разные годы и в разных штатах. Джоэль уехала из Флориды в Шарлотт, штат Северная Каролина, и долго сидела в зале ожидания автобусного вокзала «Грейхаунд», глядя на женщин с детьми, пока ее не встретила сестра; как всегда, она опоздала, болтала о пробках и погоде, и о комнате, в которой Джоэль может жить сколько угодно, пока не встанет на ноги, что бы это ни значило. Оскар стоял перед табло на станции в Индианаполисе и наконец сел на автобус до Лексингтона, потому что тот скоро отправлялся и ему как раз хватало денег на билет. Он заснул и проснулся, проезжая мимо гор под облаками, мимо окутанных туманом сосен, которые высились на крутых откосах, и от совершенной красоты мира у него выступили слезы на глазах. Он вспоминает этот пейзаж, когда его арестовывают за наркотики год спустя, надевают на него наручники в два часа ночи на улице и заталкивают в полицейскую машину, где он закрывает глаза и мысленно возвращается в автобус до Кентукки, к соснам, туману и крутым склонам.

У Энрико есть две дочери и жена, которая думает, что его зовут Хосе. Счастливым их брак не назовешь, но они живут в красивом доме рядом с пляжем. Все мы одержимы Энрико. В нашем воображении он стал героическим персонажем, чья жизнь где-то за пределами южной границы полна энергии и тайны. В реальности он наблюдает за тем, как его жена и дочери бегают в сумерках наперегонки по пляжу, и думает, что с ними случится, если – вернее, не «если», а «когда» – его наконец поймают и увезут. Он не может избавиться от чувства страха. Раньше он гордился тем, что сумел сбежать от судьбы, но теперь ему все чаще кажется, что судьба неотвратимо надвигается, приближается к нему издалека. Он постоянно ждет, что за ним приедет машина с тонированными стеклами, что кто-то похлопает его по плечу или постучит в дверь.

XV

Отель

1.

Поздней весенней ночью в отеле «Кайетт» ночной уборщик подметал пол в лобби, когда с ним заговорила одна из гостей.

– Вы пропустили пятно, – сказала она. Пол выдавил из себя подобие улыбки и возненавидел свою жизнь.

– Я пошутила, – сказала гостья, – извините, шутка вышла ужасная. Если серьезно, можете ко мне подойти на секунду?

Женщина стояла у окна и пила скотч. Она была уже немолода – во всяком случае, так показалось Полу, хотя на самом деле ей было около сорока, – но что-то в ней производило сильное впечатление. Глядя на нее, можно было подумать, что в ее жизни все под контролем, о чем Пол мог только мечтать. Он неловко поволок за собой швабру и встал рядом с ней.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – Он с гордостью произнес эти слова. Ему казалось, что они прозвучали совершенно в духе дворецкого, к чему он и стремился.

Время от времени он смутно чувствовал если не удовольствие от работы в гостиничном бизнесе, то, по крайней мере, удовольствие от собственного профессионализма. Ему было понятно чувство удовлетворенности от добросовестного выполнения своих обязанностей – скажем, Винсент отлично справлялась со своими. Сам он всегда был довольно безучастным работником. В тот момент Винсент была на другом конце лобби и смеялась над историей гостя, который рассказывал ей об одной крайне неудачной рыбалке.

– Можно поговорить с вами с глазу на глаз? – спросила женщина.

Пол покосился на ресепшен, где Уолтер прикладывал все мыслимые усилия, пытаясь смягчить пару американцев, которые пришли в ярость от того, что комната с джакузи оказалась комнатой с джакузи, а не апартаментами с огромной ванной.

– Меня зовут Элла Касперски, – сказала она. – А вас?

– Пол. Приятно познакомиться.

– Пол, как долго вы здесь работаете?

– Недолго. Несколько месяцев.

– Вы планируете здесь задержаться?

– Нет.

Он выпалил ответ, даже не успев подумать, но правда была в том, что именно так он и считал. Разумеется, Пол не планировал задерживаться в этом месте. Он уехал из Ванкувера, чтобы избавиться от влияния друзей с дурными привычками, а Винсент работала в отеле и сказала ему, что здесь приличное место, но он пожалел о своем решении уже к концу первой недели. Он ненавидел «Кайетт». Он терпеть не мог жить и работать с коллегами в одном здании, его почти охватывала клаустрофобия. Официант в соседней комнате каждую ночь занимался сексом с су-шефом, и Пол, пребывая в полном одиночестве, слышал каждый звук. Ему не нравился его начальник Уолтер, так же как и начальник Уолтера Рафаэль. Он скучал по отцу, умершему несколько месяцев назад, и по-прежнему надеялся его увидеть, когда заходил в деревню.

– На самом деле, – добавил он, – я собирался скоро уехать. Может быть, уже очень скоро.

– А чем вы хотите заниматься?

– Я композитор.

Он рассчитывал, что, произнесенное вслух, это слово сделает желаемое реальностью, но лишь почувствовал себя мошенником. Он сочинял музыку, которую никому не показывал. Он писал вещи на грани между классической музыкой и электроникой и не был уверен, что делал хоть что-то стоящее.

– Наверное, композитору довольно трудно пробиться.

– Еще как, – сказал он. – Я буду все так же работать в отелях и в свободное время писать музыку, но хочу вернуться в город.

– Одно дело – отдохнуть, отвлечься от суеты в глуши, – заметила Элла, – но жить здесь – пожалуй, совсем другое.

– Да, это точно. Ненавижу здесь жить.

Ему пришло в голову, что он не должен вести такие разговоры с гостями – Уолтер бы взбесился, – но какая разница, если уж он все равно решил уходить?

– Я хочу рассказать вам одну историю, – сказала Элла, – и сделать деловое предложение, на котором вы сможете немного заработать. Вам это интересно?

– Да.

– Стойте здесь, мы вместе выглянем в окно, а если тот напряженный управляющий потом спросит, чем вы занимались, скажете, что я попросила вас рассказать про рыбалку и местную географию. Идет?

– Идет.

Восхитительное чувство интриги укрепило его желание уволиться; даже если бы она сейчас замолчала и на этом все кончилось, за последние недели в его жизни не происходило ничего интереснее.

– В Нью-Йорке живет один человек по имени Джонатан Алкайтис, – начала она. – Нас с ним объединяет одна вещь, а именно то, что мы оба часто останавливаемся в этом отеле. Он приедет сюда через два дня.

– Вы детектив или кто-то вроде того?

– Нет, я просто даю эксцентричные поручения сотрудникам на ресепшен, которые ненавидят свою работу. Итак. Я бы хотела оставить ему послание, когда он приедет.

– Вы хотите, чтобы я его передал?

– Да, но речь не о том, чтобы просунуть под дверь конверт. Я хочу, чтобы послание было незабываемым. Чтобы оно потрясло его до глубины души. – Ее глаза засверкали.

Он вдруг понял, что она уже довольно сильно опьянела.

– Я знаю девушку, которая однажды оставила надпись несмываемым маркером на окне школы, – сказал он. – Что-то вроде такого?

– Идеально, – ответила она.



Когда Пол писал послание, в его груди взрывались звезды. Он как будто бежал под летним ливнем с грозой. В назначенную ночь он ушел с обеденного перерыва и прокрался наружу к стене, где была спрятана мешковатая толстовка с капюшоном и маркером в кармане, потом тайком добрался до передней террасы, стараясь не наступать в лужицу света, который лился из отеля. Той ночью дул бриз, поэтому ему было проще передвигаться незамеченным: шум от его шагов тонул в звуках из леса, скрипе ветвей и шелесте ветра. У двери долго стоял ночной портье, почти вплотную, и Пол едва не отчаялся выполнить свою миссию, но потом Ларри взглянул на часы, вернулся в лобби и пошел по направлению к служебной комнате. Кофе-брейк. Над луной нависло облако, словно это был знак, сама ночь вступила с ним в сговор и решила его спрятать. Он достал маркер и быстро зашел на террасу, опустив голову; у него забилось сердце. Почему бы тебе не поесть битого стекла? Он написал эту фразу в зеркальном отражении, предварительно потренировавшись у себя в комнате, а потом проскользнул обратно в лес, облако, будто в танце, отошло от луны, и она осветила надпись. Он прокрался к стене отеля, чтобы вернуться к служебным комнатам. Передвигаться абсолютно бесшумно не удавалось, но лес в ночи и без того был полон звуков. В крыле для персонала была вечеринка, на втором этаже горел свет, и оттуда доносилась музыка: работники с дневной смены выпивали, чтобы приглушить агонию скуки от обслуживания гостей.

Он стянул с себя толстовку и перчатки, скатал их в комок, затолкал его в кусты рядом с пнем, ступил на тропинку, ведущую к крылу для сотрудников, и вышел со стороны леса к яркой луже света из отеля. Если бы его сейчас увидели в отеле, то сочли бы, что он решил прогуляться и возвращался в свою комнату. Он посмотрел на часы и замедлил шаг на пути к боковому входу: мол, нечего на него глазеть, он просто вышел подышать свежим воздухом. Он испытывал вдвойне приятное возбуждение от самого действа и окружавшей его атмосферы тайны, но приподнятое настроение испарилось в тот же миг, когда он вошел в отель и увидел картину: посреди лобби стоит ошарашенный гость; из-за стойки выходит ночной управляющий; сестра перестала натирать бокал в баре; все уставились на надпись на окне, а на лице у Винсент застыло болезненное выражение, смесь неприкрытого ужаса и печали. Гость отвернулся, и Винсент отвела глаза, пока Уолтер усиленно излучал готовность помочь и успокоить гостя: «Не хотите еще напиток, за счет заведения, разумеется? Я очень сожалею, что вы стали свидетелем этого» и тому подобное. Винсент не отрывала глаз от бокала, который натирала салфеткой. Пол по-прежнему стоял у двери, никем не замеченный. Ему не приходило в голову, что надпись увидит кто-то еще. Он прошмыгнул обратно в ночной холод, немного постоял снаружи с закрытыми глазами, пытаясь взять себя в руки, и решился на второе, более явное появление: громко захлопнул за собой дверь и попытался вести себя как ни в чем не бывало, но его взгляд невольно упал на рододендрон, который кто-то – возможно, Ларри – поставил у окна.

Уолтер наблюдал за ним из-за стойки.

– Что-то случилось с окном? – спросил Пол. Собственный голос прозвучал для него неестественно и слишком высоко.

– Боюсь, что да, – ответил Уолтер. – Там какое-то отвратительное граффити.

«Он думает, это сделал я», – подумал Пол и отчего-то почувствовал себя оскорбленным.

– А мистер Алкайтис видел?

– Кто?

– Ты знаешь, о ком я. – Пол кивнул в сторону гостя, мужчины лет пятидесяти с чем-то, который сверлил взглядом свой стакан со спиртным.

– Это не Алкайтис, – ответил Уолтер.

О боже. Пол нашел предлог удалиться и отправился к бару, где Винсент покончила с натиранием до блеска бокалов и теперь принялась смахивать несуществующую пыль с бутылок.

– Привет, – сказал он, и когда она повернулась, его поразило, что в глазах у нее блестели слезы. – Все нормально?

– Надпись на стекле, – прошептала она.

Ему захотелось немедленно уйти, сбежать от коллег, вызвать водное такси по телефону прямо в лобби, пойти к пристани, уехать в Грейс-Харбор и не возвращаться.

– Наверное, это натворил просто какой-то пьяный подросток.

Она украдкой вытерла глаза салфеткой.

– Извини, – сказала она, – я сейчас слишком расстроена, не могу разговаривать.

– Конечно, – ответил он, все глубже погружаясь в пучину отвращения к самому себе, вопреки советам терапевта в клинике. Он заметил в лобби оживление: Уолтер вышел из-за стойки администратора, Ларри вытаскивал тележку для багажа из потайного шкафчика рядом с пианино. Винсент поспешно сварила себе чашечку эспрессо. Обычно лобби отражалось в стеклянной стене отеля почти с зеркальной точностью, но сейчас отражение было залито белым светом от приближавшейся лодки. В отель приехал Джонатан Алкайтис.

2.

Три года спустя, в декабре 2008-го, Уолтер прочитал на ресепшен новость об аресте Алкайтиса и почти потерял сознание. Халиль, работавший в ту ночь в баре, тотчас примчался к нему со стаканом холодной воды: «Уолтер, на, попей, сделай глубокий вдох…», и Уолтер попытался снова задышать, отпить воды, не упасть в обморок, а в глазах у него заплясали звезды. Коллеги Уолтера столпились вокруг, спрашивали, что случилось, галдели и предлагали вызвать водное такси, чтобы довезти его до больницы, а потом взгляд Ларри упал на статью New York Times на экране компьютера, и он громко выдохнул.

– Я был его инвестором, – объяснил Уолтер.

– Алкайтиса? – спросил Ларри.

– Помнишь, он приезжал сюда прошлым летом? – Уолтера замутило. – Вместе с Винсент. Мы с ним разговорились, потом речь зашла об инвестициях, я сказал, что у меня есть кое-какие сбережения…

– О господи, – воскликнул Ларри. – Уолтер. Я сочувствую.

– Он себя так вел, как будто делал мне одолжение, – продолжал Уолтер. – Потому что разрешил мне инвестировать в свой фонд.

Ларри наклонился над ним и положил ему руку на плечо.

– Они не могли пропасть, – твердил Уолтер. – Не могли же они пропасть. Это были все мои сбережения.

Затем последовал провал в памяти: как он добрался до своей комнаты? Уолтер не помнил, но спустя какое-то время он лежал на кровати и смотрел в потолок, полностью одетый, но без обуви, а на тумбочке рядом стоял стакан воды.

Было уже почти восемь утра, поэтому Уолтер оделся и пошел в офис к Рафаэлю.

– Я ничего не знаю, – сказал ему Рафаэль. Он нервно вертел ручку на костяшках пальцев, и Уолтер с недоумением наблюдал за этим трюком. Как получалось, что ручка не падала? – Нам придется подождать вестей от Соединенных Штатов.

– Вестей от кого? – Уолтер уставился на ручку.

– Ну, вестей о нашей судьбе, как бы мелодраматично это ни звучало. Я только что говорил по телефону с управляющим активами в Нью-Йорке, каким-то юристом, которого назначил судья, чтобы он разобрался с бардаком в фонде Алкайтиса. Думаю, он и будет решать, как поступить с отелем.

Ожидание оказалось недолгим. К концу следующей недели по отелю разнеслась новость о том, что управляющий решил его продать, чтобы в кратчайшие сроки получить максимально возможную сумму для возмещения ущерба инвесторам. Ходили слухи, что управляющая компания может выкупить отель, но Рафаэль к ним отнесся скептически.

– Скажу тебе кое-что по секрету, – сообщил он Уолтеру. – Отель уже четыре года не приносит прибыли. Если его кто-нибудь купит, то явно не человек из гостиничного бизнеса.

– А кто тогда вообще его купит?

– Вот именно, – ответил Рафаэль.

Когда их судьба стала ясна – здание выставят на продажу без надежды продать его в обозримом будущем, отель закроется уже через три недели, – Уолтера посетила странная мысль. Все уезжали, но означало ли это, что и он непременно должен уехать? Тихим утром за стойкой ресепшен, перед самым концом смены, он в четвертый раз попытался дозвониться до управляющего активами, и наконец трубку взял секретарь Альфреда Сэлвина.

– Сэлвин, слушаю.

– Мистер Сэлвин, это Уолтер Ли. Извините за настойчивость, – сказал Уолтер, – но я бы хотел обсудить с вами один срочный вопрос, по крайней мере, для меня он срочный…

– Чем могу вам помочь, мистер Ли?

Уолтер сам не знал, чего ожидать. Наверное, чего-то в духе юридической драмы, двуличного и хищного, как акула, человека с вызывающе американским акцентом, но Альфред Сэлвин говорил мягким голосом, был любезен и, казалось, внимательно слушал Уолтера.

– Насколько я понимаю, – уточнил Сэлвин, – здание расположено в довольно отдаленном месте?

– Можно и так сказать, – ответил Уолтер. – До Грейс-Харбор можно добраться на водном такси примерно за час.

– А Грейс-Харбор – это крупный населенный пункт? Прощу прощения, секунду, – на фоне послышался шум, и Сэлвин прикрыл трубку рукой. «Мистер Александр, – донесся до Уолтера приглушенный звук его голоса, – присядьте, пожалуйста, я сейчас освобожусь. Грейс, будьте добры, сделайте кофе для меня и Харви». Снова послышался шум, и Сэлвин заговорил в трубку. – Извините. Рискну показаться чересчур прямолинейным, но я сейчас пытаюсь выяснить, не сойдете ли вы с ума, если будете жить в одиночестве в пустом отеле в глуши.

– Я понимаю ваши опасения, – ответил Уолтер, – но, честно говоря, мне правда очень нравится здесь жить.

Неожиданно для себя он завел монолог о прелестях жизни в тихом, невероятно живописном местечке, о дружелюбии людей в соседней деревушке Кайетт – что явно было преувеличением, большинство из них терпеть не могли приезжих, – а сам думал только об одном: пускай ему разрешат здесь остаться, пожалуйста, ну пожалуйста. На мгновение повисла тишина.

– Что ж, – сказал Сэлвин, – вы меня вполне убедили. Не могли бы отправить мне к концу недели пару рекомендаций? В том числе, если возможно, от вашего нынешнего руководителя.

– Разумеется, – ответил Уолтер. – Спасибо, что выслушали. – Он повесил трубку, и на душе у него впервые полегчало с той ночи, когда он прочитал новость об аресте. Он обвел взглядом лобби и представил, что здесь больше никого нет.



– Ты правда этого хочешь? – спросил Рафаэль, когда к нему зашел Уолтер. На столе у него лежал раскрытый альбом. Уолтер увидел на развороте таблицу с заголовком «ВырНДН 2007–2008». Выручка на доступный номер. Рафаэль собирался перейти в отель в Эдмонтоне и теперь изучал о нем информацию.

– За отелем кто-то должен присматривать, – ответил Уолтер. – Сэлвин тоже считает, что никто не заинтересован в том, чтобы здание превратилось в руины.

– Послушай, Уолтер, я буду только рад написать тебе самую хвалебную рекомендацию, просто не могу поверить, что ты хочешь здесь остаться совсем один. Ты ведь когда-нибудь планируешь отсюда уехать?

– Ну конечно, я не останусь здесь навсегда, – ответил Уолтер, не желая спорить, но подумал по пути в служебное крыло, что не так уж его и страшит подобная перспектива. Кайетт был первым местом, которое он искренне полюбил. Ему больше не хотелось никуда переезжать. Дайте мне тишину, думал он, дайте мне леса, океан, и не надо никаких дорог. Дайте мне летние прогулки по лесной тропе до деревни, дайте мне шелест ветра в ветвях кедра, дайте мне туман над водой, дайте мне вид зеленых кустов из окна ванной по утрам. Дайте мне пожить там, где не будет людей, потому что я больше никогда не смогу доверять людям.

3.

Спустя десять лет Пол заказал бокал вина в баре в Эдинбурге, развернулся, чтобы вернуться в толпу, и перед ним сидела она.

– Это вы, – сказал он, потому что не мог вспомнить ее имя.

– Здравствуй, Пол.

Она выглядела точно так же, какой он ее помнил, – маленькая собранная женщина со строгой стрижкой, одетая в элегантный костюм с ожерельем, на котором было что-то вроде подвески из куска янтаря размером с грецкий орех с застывшим внутри комаром. Но кто она? Он устал после перелета и был немного пьян, к тому же у него была настолько плохая память на лица и имена, что недавно он стал задаваться вопросом, нет ли у него какого-нибудь расстройства, социопатии – «Может, я настолько зациклен на себе, что не замечаю других людей?» – или легкой формы слепоты на лица, когда не можешь узнать даже собственную жену с новой стрижкой, пускай даже у него не было никакой жены. Череда мыслей проносилась в его голове, пока загадочная женщина терпеливо его дожидалась со стаканом виски в руке.

– Не хочу вас торопить, – сказала она наконец, – но я как раз собиралась пойти покурить на террасе. Не хотите присоединиться? Там вы сможете вспоминать дальше.

Она говорила с американским акцентом, но это не слишком помогло ему узнать ее. На вечеринке собралась пестрая публика с Эдинбургского фестиваля, и у большей части зрителей был американский акцент. Он пробормотал что-то невнятное и проследовал за ней сквозь толпу, но сумел вспомнить ее имя лишь тогда, когда они остались одни на террасе и она закурила сигарету.

– Элла, – произнес Пол. – Элла Касперски. Простите. Я немного устал с дороги…

Она пожала плечами.

– Когда встречаешь человека вне контекста… – Она не закончила мысль. – К тому же столько времени прошло.

– Тринадцать лет?

– Да.

На террасе было холодно, и ему хотелось вернуться обратно. Только не в бар, а в отель. Беда была не в холоде. С практической точки зрения было неудивительно, что он не спал два дня, ведь он летел из Торонто в Эдинбург эконом-классом – еще один пункт из списка вещей, которые он мог с легкостью делать в восемнадцать, но ближе к среднему возрасту – уже с трудом. После встречи с Эллой Касперски он почувствовал себя еще хуже. Судя по всему, внутреннее смятение отразилось на его лице, потому что Элла вдруг смягчилась и легко дотронулась до его руки.

– Все эти тринадцать лет я хотела перед вами извиниться, – сказала она. – Я была зла в Кайетт и слишком много выпила, и то и другое повлияло на меня не лучшим образом. Не стоило просить вас это делать.