Симоне не знала, что ответить.

– 1/70 Грэхем-Авеню, – сказал водитель.

– Хорошо, – сказала Симоне, – я выхожу. С вами все хорошо?

– Нет, – сонно ответила Клэр.

Симоне посмотрела на водителя, и он пожал плечами.

– Что ж, ладно, спасибо, что подвезли.

Она оставила Клэр в джипе и прошла через железные ворота, потом миновала парадную и попала в тускло освещенный, вечно грязный холл. Над лестницей раздражающе мигала лампочка. Ее соседка Ясмин была на кухне, ела лапшу рамэн и что-то читала на ноутбуке.

– Как все прошло? – спросила Ясмин.

– Я максимально неловко проехалась на машине вместе с Клэр Алкайтис.

– Это его жена?

– Дочь.

– И какая она?

– Как будто приняла тройную дозу снотворного, – ответила Симоне. – И еще слегка враждебная. Мол, «ты вынесешь из этого историю для коктейльных вечеринок. Через двадцать лет будешь рассказывать про нее за бокалом мартини».

– Но вообще-то она права, – возразила Ясмин. – Если посмотреть объективно. Через двадцать лет ты правда будешь рассказывать эту историю на вечеринках с коктейлями.



Оскар вышел из Gradia Building, когда началась снежная буря, и на него посыпались первые легкие хлопья снега. Он не замечал детективов, пока они не приблизились к нему почти вплотную, в квартале от офиса. Их было двое – мужчина и женщина со сверкающими бейджами вышли из машины без номеров, которая плавно остановилась у пожарного гидранта.

– Оскар Новак?

В параллельной версии событий он бы убежал, а в призрачной жизни, жизни честного человека без схемы Понци, его бы и вовсе там не было. Но в реальности Оскар остановился и, стоя на тротуаре под первым зимним снегом, за секунду до того, как на него впервые надели наручники, неожиданно для себя почувствовал облегчение.

– ФБР, – представилась женщина. – Я детектив Дэвис, а это детектив Ихара. Позже он понял, что они проявили к нему сочувствие; они наверняка следили за ним с того момента, как он вышел из Gradia Building, но решили подождать, пока он скроется из поля зрения инвесторов и репортеров.

– Вы арестованы, – мягко сказал детектив Ихара. Пара прохожих украдкой бросили на него взгляд или открыто на него уставились, но все старались держаться от него подальше. Детективы проговаривали стандартные фразы: «У вас есть право хранить молчание, все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде, у вас есть право на адвоката», и Оскар стоял молча, безропотно протянув руки для наручников, пока на его лицо падал снег, а в других районах города и пригородах арестовывали всех остальных.

6.

Шесть месяцев спустя, на вынесении приговора, адвокат Алкайтиса просил судью проявить снисхождение по соображениям гуманности. «Будем честны с собой, – сказал адвокат, – кто из нас никогда не совершал ошибок?» Неудачный ход, Оливия это сразу поняла. Судья скептически посмотрел на адвоката, словно говоря: да, бесспорно, все совершают ошибки, например, забывают оплатить счет за телефон, оставляют на пару часов включенной духовку после обеда или вносят неправильные цифры в таблицу. Но больше десяти лет заниматься мошеннической схемой с миллиардами долларов – немного другое дело.

Понимал ли сам адвокат, что совершил оплошность? С виду было не определить. Вир Сети был элегантным, дорого одетым мужчиной с сединой и манерами харизматичного человека. Мужчина, сидевший рядом с Оливией, – еще один инвестор, бывший зубной врач, которого трясло от гнева, когда он говорил о мошенничестве, – сообщил, что Алкайтис нанял одного из самых дорогих адвокатов в городе, но Клэр он показался не слишком убедительным. Он сделал неудачный ход, но упрямо развивал свою мысль, как безрассудный мальчишка, который в полночь пробирается сквозь лесную чащу: жила-была одна семья, Джонатан и Сюзанна и их дочь Клэр (к слову, где была Клэр? Оливия посетила уже три заседания и ни разу ее не видела). Они жили в маленьком домике в забытом богом пригороде, потом переехали в дом побольше, Джонатан работал с утра до вечера, Сюзанна тоже подрабатывала; ненадолго ездили летом на дешевые курорты, до которых можно было добраться на машине, проводили Рождество с ее родственниками в Вирджинии или с его семьей в округе Уэстчестер, пытались открыть свой бизнес, дела пошли в гору, Клэр отучилась в Колумбийском университете и устроилась в брокерскую компанию отца – законопослушную компанию, подчеркнул Сети, компанию, которая не была замешана ни в каких преступлениях, – а потом у Сюзанны диагностировали агрессивную форму рака.

«Я не хочу сказать, что все это оправдывает действия моего подзащитного, – сказал адвокат. – Но я прожил со своей женой тридцать пять лет и как муж могу представить, что пережила эта семья». На заседание пришла Винсент, что было довольно смелым поступком с ее стороны, подумала Оливия. Она неподвижно сидела в сером костюме в ряду выше на другой стороне зала.

«И хотя никакое горе не способно оправдать его действия, именно в тот период, – продолжал защитник, – начала действовать мошенническая схема». Казалось, он пытался создать впечатление, будто схема Понци случилась сама собой, как погодное явление, а не была спланированным и трезво рассчитанным преступлением при посредничестве специально нанятого персонала. (Если бы только здесь был этот персонал! Оливии хотелось лично их уничтожить. Она бы начала с Харви Александра. Он бы умолял. Она бы не знала пощады.) Судья стал что-то писать. Сети продолжал рассуждать о больницах, операциях, химиотерапии, Алкайтисе, который неделями не появлялся в офисе, забросил дела и не уследил за тем, что происходило на работе. Он вложил кучу денег в интернет-стартапы и оказался на мели, когда пузырь доткомов лопнул. Уже тогда появились признаки грядущего взрыва технопузыря, но он был поглощен мыслями о болезни жены и не успел отреагировать.

«И как раз в этот момент, – подчеркнул адвокат, – мой подзащитный совершил роковую ошибку». Сколько раз он собирался повторить в своей речи слово «ошибка»? Видел ли судья его стратегию насквозь, как видела ее Оливия? Она не могла понять. Судья казался бесстрастным. «Мой подзащитный понес убытки, но подумал: ничего, я смогу все исправить. Он допустил ужасную, ужасную оплошность в своих суждениях, ужасную ошибку. Он решил покрыть свои убытки за счет средств новых инвесторов. Он был в растерянности. Он думал, что сможет восполнить потери за пару месяцев и никто об этом не узнает. Почему он пошел на это? Почему он совершил такую ошибку?» Пауза для драматического эффекта. Виру Сети поручили невыполнимую задачу. Он справлялся с ней как мог.

«Я полагаю, ваша честь, что в данном случае причина в страхе. В жизни каждого человека случаются моменты, когда его охватывает ужас. Мой подзащитный потерял жену. Он был в отчаянии. Все, что у него осталось, – это его работа, его бизнес. И он начал мошенническую схему, эту страшную ошибку, потому что не мог потерять еще и работу – единственное, что у него осталось». Не слишком лестные слова для Клэр, подумала Оливия. Возможно, ей стоило выучиться на юриста, как ее сестра Моника. Ей показалось, что даже она справилась бы лучше, чем этот мужчина. В зале суда было душно. Оливия на миг погрузилась в забытье и вспомнила тот день в студии в Сохо, когда они сидели с Ренатой на диване во время жуткого ливня в августе, отдыхали от работы над картиной, слушали шум дождя и пили вино, и Рената сказала: «Я бы не смогла работать на обычной работе, даже если бы захотела». Ее слова прозвучали так, будто она хотела убедить себя саму, вероятно, именно поэтому Оливия их запомнила. Ренаты не стало в 1972-м, когда зависимость взяла над ней верх. Или в 1973-м? Нет, точно в 1972-м: Оливия помнила, как смотрела репортажи об Уотергейтском скандале и задавалась вопросом, что бы сказала Рената, будь она жива, Рената, сбежавшая из пригорода в Мэриленде от отца-политика и матери – тайной алкоголички, Рената, которая делала вид, что ей наплевать на реальный мир, но всегда следила за политическими событиями.

Тем временем Вир Сети продолжал свою речь в зале суда. «Глядя на моего подзащитного, – говорил он, – вы не увидите злого человека. Вы видите глубоко несовершенного человека, которому не хватило смелости в решающий момент, когда он понял, что не сможет покрыть убытки. Вы видите достойного человека, который совершил ошибку».

Невозможно было не заметить, что, когда Сети поблагодарил судью за внимание и вернулся на свое место за столом, государственные адвокаты ухмылялись и качали головой. Алкайтис старательно делал пометки в блокноте. Сети и двое его младших помощников-юристов переговаривались между собой и шуршали бумагами, стараясь ни на кого не смотреть, особенно на судью. Судья поднялся из-за стола, за которым сидела сторона обвинения, судья застегнул свой пиджак, судья начал речь, едва скрывая презрение и стремясь уложиться в график после затянутого выступления защиты. Любопытно, отметил судья, что схема Понци начала работу во время краха доткомов, хотя один из сотрудников Алкайтиса, Харви Александр, признался, что участвовал в схеме еще с конца 70-х. Мысли Оливии блуждали. Она плохо спала прошлой ночью. Она переехала из съемной квартиры к сестре Монике, и ей было некомфортно в комнате для гостей. Был ли смысл оставаться на заседании и выслушивать дальше эти речи?

Но Оливия осталась до конца. Приговор прозвучал как сказочный зачин: жил на свете человек, запертый в замке на сто семьдесят лет.

Было слышно, как вся аудитория резко выдохнула. Сто семьдесят лет, воскликнули в зале. Кто-то тихо присвистнул. Раздались приглушенные аплодисменты. Оливия сидела не шелохнувшись и не чувствовала ровным счетом ничего.

Она шла сюда на рассвете с ощущением, будто направляется на важную миссию, но после вынесения приговора почти пожалела, что не осталась дома. Трудно было рассчитывать на более суровое наказание, но, как ни странно, после суда с ней осталось лишь чувство неудовлетворенности. Она незаметно покинула здание и стала блуждать по улицам. На ней словно был плащ-невидимка, и сейчас ее это вполне устраивало. Ей было нехорошо. Раньше духота в Нью-Йорке ей не мешала, но былые времена прошли. Вокруг других инвесторов столпились журналисты. «Послушайте, это на самом деле ничего не меняет», – сказал репортерам зубной врач. Он прав, подумала Оливия. Джонатан проведет остаток жизни в тюрьме, а она так и останется в гостевой комнате своей сестры. Она добралась до жилого района в раскаленном от жары вагоне метро и смотрела на раскинувшийся вокруг город, бесстрастный и ни на миг не замедляющий свое суетливое движение. Когда она утром ехала в деловую часть города, ей казалось, что она станет свидетелем исторического события, но оставит ли Джонатан Алкайтис след в истории? Еще одна пустышка времен краха и распада, создатель поразительно примитивной схемы, которая продержалась несколько лет и рухнула. Жара была невыносимой. Метро переполнено. Когда она наконец оказалась в Верхнем Ист-Сайде, в нескольких кварталах от квартиры сестры, ей пришлось идти очень медленно, чтобы не потерять сознание. Навстречу ей шел мужчина и чуть не врезался в нее; он насупился и едва успел отступить с таким видом, будто она сама была виновата.

«Это формальность, – сказал судья, – но я обязан в рамках процедуры добавить срок освобождения под надзор после отбывания наказания». Сюжет для истории про призраков: над одним человеком три года вели надзор после того, как он отбыл 170 лет в тюрьме. И еще один сюжет про призраков: одна женщина брела по улицам Нью-Йорка, никем не замеченная, пока не растворилась в толпе и в жарком воздухе.

XII

Антижизнь

Однажды утром в ФИУ «Флоренс Медиум 1» Алкайтис вышел во двор и увидел в толпе вспышку цвета. Красный цвет, но разве возможно? Здесь запрещен красный цвет. Не просто красный, а деловой костюм красного цвета, каких он не встречал на женщинах с начала 90-х, в лучшем случае середины 90-х; огненно-красный, с огромными накладными плечами. Женщина в костюме необычайно быстро движется, всего за пару шагов она пересекает двор, встает рядом и смотрит на него.

– Мадам Бертолли, – тихо произнес он, стараясь не выдать себя.

– Ты что-то сказал? – спросил у него стоявший рядом заключенный.

– Нет, ничего.

Очевидно, Иветт Бертолли не могла здесь оказаться, потому что это невозможно и потому что ее бы заметили остальные. И все-таки она здесь. Она медленно обходит двор по кругу, периодически мерцая. На вид она гораздо моложе, чем в день их последней встречи. Возможно, в этом самом костюме она была, когда он с ней познакомился – то ли в 1986 году, то ли в 1987-м. Они обедали в Париже. Она только начала работать консультантом в области инвестиций и дала его контакты нескольким богатым французам и итальянцам из числа своих клиентов. На момент ареста Алкайтиса ее клиенты вложили в схему Понци в общей сложности 320 миллионов долларов. Иветт Бертолли скончалась от сердечного приступа в тот же день.

Теперь она кружила по двору и не сводила глаз с Алкайтиса. Он закрыл глаза и ущипнул себя, надеясь на избавление, но час спустя она по-прежнему была там и переговаривалась под деревом с Файзалем.



– Я бы хотела узнать побольше о ваших сотрудниках, – сказала журналистка Джули Фримен во время одной из встреч.

– Они были хорошими людьми, – ответил он. – Преданными.

– Интересно, что вы считаете их хорошими людьми, хотя они участвовали в преступлении.

– Нет, я сам во всем виноват. – Он решил настаивать на такой версии до конца жизни, хотя трое из пяти его сотрудников в отделе управления активами тоже были осуждены. Он уловил в ее жестах легкое раздражение, когда она делала пометки в блокноте.

– Вы, наверное, слышали, что Ленни Ксавье проиграл апелляцию, – сообщила она. – Виновен в девяти эпизодах, все связаны со схемой Понци.

– Я бы предпочел не говорить о нем, – сказал Алкайтис.

– Тогда давайте сменим тему. Я бы хотела задать вам вопрос по поводу того, что сказал в суде один из ваших сотрудников. На перекрестном допросе Оскара Новака спросили про историю поиска на его компьютере, и он ответил, цитирую: «Можно одновременно что-то знать и не знать».

– А что было не так с его историей поиска? – Алкайтис не слишком часто задумывался об Оскаре и всех остальных. Он годами платил им зарплату. Они могли уйти в любой момент.

– Он провел девять с половиной часов, изучая требования к виду на жительство в странах, у которых нет договора об экстрадиции с США, – ответила Фримен.

– Ох. Бедняга. – Оскар навсегда остался в его памяти девятнадцатилетним студентом, который вылетел из колледжа и явился на собеседование в мешковатом костюме. – Добром для него это вряд ли кончилось.

– Так и есть.

Он помолчал, но не стал ничего спрашивать. В действительности ему не особенно интересно, что случилось с Оскаром, в какую тюрьму его посадили и на какой срок.

– В общем, – продолжила она, – мне интересно, что вы думаете по поводу высказывания о том, что можно что-то одновременно знать и не знать.

– Занятная мысль, Джули. Я подумаю.



В этих словах и вправду что-то есть, размышлял он позже, стоя в очереди за обедом. Можно осознавать, что ты преступник, лжец, аморальный человек, и вместе с тем не знать, точнее, ощущать, что не заслужил наказания, что, вопреки сухим фактам, все же заслуживаешь человеческого тепла и особого отношения к себе. Можно знать, что ты виновен в серьезном преступлении, что украл огромную сумму денег у множества людей и часть из них потерпели полный крах, часть покончили с собой, можно все это знать и тем не менее чувствовать, что твой приговор несправедливо жесток.

В перерывах между визитами Фримен Алкайтис мысленно возвращается к истории поиска на компьютере Оскара. Горько думать, как парнишка ищет в интернете страны без соглашения об экстрадиции и строит в голове планы, которые ни за что не решится осуществить. Другое дело – Энрико, он остался на свободе.



Он стоит в очереди в магазин, когда перед ним возникает Оливия. Она блуждает вокруг и трогает разные вещи на полках, не глядя на него. На ней синее платье, которое она носила последним летом перед его арестом; она была в нем на прогулке на яхте. Он отворачивается и, глубоко потрясенный, уходит без покупок. Он возвращается в камеру и ложится, прикрыв глаза рукой. Слава богу, рядом нет Хэзелтона. Ему невыносимо хочется побыть в одиночестве, но отныне никто не может ему гарантировать одиночества, где бы он ни находился. Границы начинают размываться.



– Вы не могли бы узнать про одного человека? – спросил он Джули Фримен во время очередной встречи. Прошло два дня с тех пор, как он видел Оливию в тюремном магазине. – Одна из инвесторов – моя давняя подруга, художница, она была знакома с моим братом. Ее зовут Оливия Коллинс. Можете поискать о ней информацию и узнать, как она сейчас поживает?



Спустя две недели, когда его снова навещает Фримен, он уже знает, что она скажет.

– У меня плохие новости, – говорит она, усаживаясь. – По поводу той женщины, о которой вы меня спрашивали, Оливии Коллинс. Она умерла в прошлом месяце.

– Ох, – вздыхает он. Но он знал заранее. Он дважды видел Оливию – сначала в тюремном магазине, а потом во дворе, где она беседовала с Иветт Бертолли.

– Мне очень жаль, – сказала Фримен и приступила к интервью.

– Можно я задам вам один вопрос? – спросил он ее чуть позже, прервав серию утомительных вопросов об отчетах по счетам.

– Давайте.

– Почему вы захотели написать обо мне книгу?

– Меня всегда интересовали случаи массовых заблуждений, – ответила она. – Я писала дипломную работу о религиозном культе в Техасе.

– Не совсем понимаю связь.

– Попробую объяснить. Любой опытный инвестор догадался бы, что вы занимаетесь мошеннической схемой, правда ведь?

– Я всегда так считал, – сказал Алкайтис.

– Значит, чтобы ваша схема так долго работала, масса людей должна была поверить в историю, которая, по сути, была бессмысленной. Но все получали деньги и ни о чем не задумывались, кроме Эллы Касперски.

– Люди могут поверить во все что угодно, – возразил он. – Само по себе заблуждение денег не приносит. Если уж говорить о массовых заблуждениях, у меня есть куча знакомых, которые разбогатели на субстандартных ипотечных кредитах.

– Вас можно назвать олицетворением эпохи, вы так не считаете?

– Вы немного жестоки со мной, Джули. Не я вызвал глобальный кризис. Я и сам стал жертвой экономического коллапса, как все остальные. Когда обанкротился Lehman Brothers, я уже понимал, что долго не протяну.

– Я бы хотела поговорить с вами об Элле Касперски, – сказала Фримен.

– Не самая приятная для меня личность.

– Вы помните, как с ней познакомились?

Он встретил Касперски в 1999 году в отеле «Кайетт». Поездка не задалась с самого начала. Сюзанна уже была больна и осталась дома в Нью-Йорке, и когда он добрался до отеля, то почти сожалел, что вообще уехал, и подумывал вернуться раньше. Но ему были нужны новые инвесторы, поэтому каждый месяц, когда он уезжал из Нью-Йорка, он проводил неделю в поисках в гостиных и барах отелей. Отель «Кайетт» ему нравился особенно сильно, ведь сам факт того, что он им владеет, придавал ему убедительности: разговаривать с хозяином здания, в котором находишься, – совсем другой уровень. Нельзя сказать, что он участвовал в управлении отелем, но это и неважно.

Когда он спустился вниз на второй вечер в отеле «Кайетт», там сидела Элла Касперски – элегантная женщина средних лет, она пила виски и смотрела на поблескивающую в сумерках бухту за стеклом, в котором отражалось лобби. Алкайтис расположился рядом и кивнул, когда она посмотрела на него. О чем они разговаривали? Об Италии, если он правильно помнит. Она коллекционировала предметы искусства. Она нигде не работала. Она путешествовала, изучала языки, посещала аукционы и художественные ярмарки. Она недавно вернулась из Рима, где три месяца учила итальянский язык, поэтому они завели беседу о прелестях Италии, а потом зашел разговор о его работе. Она заинтересовалась. Тут же выяснилось, что у нее были свободные средства для инвестиций; ее отец умер пару месяцев назад и завещал почти все состояние семейному благотворительному фонду, а Элла участвовала в принятии инвестиционных решений.

– Расскажите о вашей инвестиционной стратегии, – попросила она.

Он посвятил ее в некоторые детали. Он рассказал, что использует стратегию синтетического фьючерса: покупает набор акций вместе с опционными контрактами и позже продает эти акции по фиксированной цене, чтобы минимизировать риски. При покупке он отслеживает колебания на рынке, сказал он, и иногда уходит с рынка, чтобы инвестировать деньги клиентов в правительственные ценные бумаги, казначейские векселя США и прочее, а затем выбирает подходящий момент и возвращается на рынок. На вид она внимательно его слушала, но выпила уже три стакана, и ему бы даже в голову не пришло, что она запомнила каждое слово. Спустя несколько недель в его офис в Нью-Йорке пришло письмо. Она изучила его стратегию и методы трейдинга. Она проанализировала показатели фонда, которым он управлял. Она поговорила с двумя экспертами в области инвестиционной стратегии, которую он использовал, и ни один из них не смог объяснить, каким образом прибыль Алкайтиса оставалась такой высокой и неизменной; она слышала о двух взаимных фондах с подобной стратегией, но их прибыль была куда менее стабильной. Она не могла понять, как он мог продавать акции в таком количестве, не влияя при этом на рыночные цены. Судя по его прибыли, у него был дар предсказания, когда именно рынок пойдет на спад. «Я не хочу сказать, – говорилось в письме, – что абсолютно не допускаю возможности существования загадок во вселенной или людей с необычайным талантом предсказывать динамику на рынках, но все же замечу, что для вашей торговой стратегии в тех масштабах, которые вы описываете, понадобилось бы больше пут-опционов OEX, чем на всей Чикагской бирже опционов». Возможно, по-человечески он бы мог понять ее ужас, когда она изучила вопрос и выяснила, что фонд ее семьи – на случай, если она не упомянула об этом в «Кайетт»: он финансировал исследования рака толстой кишки, от которого десять лет назад умерла ее мать, – вложил значительные средства в фонд Алкайтиса. «Разумеется, – писала она, – я довела это до сведения директора фонда, он разделил мои опасения и немедленно направил вам запрос на снятие средств. Катастрофы удалось избежать, но я содрогаюсь от мысли, что фонд моей семьи был на грани краха. Страшно даже подумать, под какой угрозой оказалось наследие моих родителей». Она взяла на себя смелость направить копию письма комиссии по ценным бумагам.

Алкайтис позвонил в офис Энрико. Было занятно наблюдать за Энрико, пока он читал письмо Касперски; он не изменился в лице, но его руки немного затряслись. Он вздохнул и вернул ему письмо.

– Она не сможет ничего доказать, – сказал Энрико. – Тут просто домыслы и спекуляции.

– Она отправила письмо в КЦБ. Они могут к нам заявиться в любой момент.

– Будем решать проблемы по мере их поступления, босс.

Гораздо позже, когда Алкайтис провел несколько лет своей новой жизни в ФИУ «Флоренс Медиум 1», он задавался вопросом: почему Энрико не ушел тогда, зимой 1999 года, когда Элла Касперски раскрыла обман?

Как бы то ни было, в версии событий, которую он излагает Джули Фримен в интервью в стенах тюрьмы, он не стал никому показывать письмо Касперски.

– Что произошло потом? – спросила Фримен.

– Мы получили письмо от КЦБ. Они начали расследование.

– Почему они вас не раскусили?

– Даже не знаю, честно говоря. Проявили некомпетентность, или им было наплевать, или и то и другое. Я думал, они нас выведут на чистую воду. Хватило бы одного звонка. Буквально один телефонный звонок – и они бы убедились, что на самом деле не было никаких сделок.

– «Нас» – вы имеете в виду, вас и ваших сотрудников?

– Что?

– Вы сказали: «Я думал, они нас выведут на чистую воду».

– Я оговорился. Я хотел сказать, меня.

– Ясно. Наверное, вы испытали приятный шок, когда они закрыли расследование и оставили вас в покое.

– Да уж, весьма.

– Вы с ней виделись после этого?

– С Касперски? Нет.

Они виделись, но ему было не слишком приятно вспоминать тот вечер. Они с Сюзанной ужинали в своем любимом ресторане Le Veau d’Or. Вернее, он ужинал. Сюзанна только прихлебывала куриный бульон. Они только что были у онколога и, казалось, вошли в тоннель, уводивший во тьму. Они на полной скорости неслись во мрак. Алкайтис пытался поддерживать разговор, но перед Сюзанной открылся другой тоннель, еще темнее; она отвечала односложно, и он уже предвидел, как пропасть между ними будет расти, как Сюзанна будет все стремительнее отдаляться от него. Он думал, что уже ничто не способно испортить им вечер, но даже самый ужасный вечер всегда может стать еще хуже. За одним из столиков послышался звон стекла, и когда он обернулся, то увидел Эллу Касперски. Она ужинала в одиночестве. Официант уронил бокал, и он разбился о тарелку для хлеба.

– Ты ее знаешь? – спросила Сюзанна, заметив его выражение лица.

– Не поверишь, но это Элла Касперски.

(Одно из множества отличий его жизни с Сюзанной от жизни с Винсент: он рассказывал Сюзанне все.)

– Не думала, что она такая элегантная женщина.

Касперски не смотрела на них. Она была всецело поглощена тем, что оттирала белое вино с отворота своего пиджака.

– Я представляла ее себе как растрепанную сумасшедшую.

– Ты еще будешь есть? – Ему хотелось, чтобы его жена что-нибудь съела, почувствовала себя бодрее, а еще ему очень хотелось, чтобы она перестала смотреть на Касперски.

– Нет, пусть принесут счет.

Он попросил счет и стал его изучать, пока жена рассматривала Касперски, которая отмахнулась от извинений официанта и снова принялась читать какой-то документ – клочок бумаги с зажимом. Ему не нравилось, как на нее смотрела Сюзанна.

– Давай уйдем, – мягко сказал он, расплатившись за ужин, но по пути к выходу из ресторана им пришлось пройти мимо столика Касперски.

Когда они приблизились к ней, на лице Сюзанны заиграла пугающая улыбка. Касперски подняла глаза, как только они почти вплотную подошли к ней. Она превосходно изобразила равнодушие, разве что немного сощурилась, узнав Алкайтиса.

– Добрый вечер, Элла, – сказал Алкайтис. На той же неделе КЦБ закрыла расследование в отношении его фонда. Как победитель, он мог позволить себе великодушие.

Она откинулась на спинку стула, внимательно посмотрев на него, и отпила вина. Она долго сидела молча, он решил, что она не собирается ничего говорить, и собрался уходить, но вдруг она произнесла:

– Вы недостойны моего презрения.

Алкайтис замер. Он не знал, что на это ответить.

– Ах, Элла, – сказала Сюзанна.

Из хлебной корзины выглядывал осколок стекла от разбитого бокала. Сюзанна вытащила его и аккуратно опустила в стакан с водой на столе Касперски. На их глазах он опустился на дно.

Сюзанна наклонилась над ней и тихо проговорила:

– Почему бы тебе не поесть битого стекла?

На секунду все замолчали.

– Я уверена, вам и так постоянно это говорят, – сказала Элла, – но вы двое идеально подходите друг другу.

Алкайтис взял жену под руку и стремительно вышел из ресторана на холодную улицу, где их уже ждала машина. Он посадил ее на заднее сиденье и сел рядом. «Домой, пожалуйста», – сказал он водителю. Он повернулся и увидел, что Сюзанна тихо плачет, закрыв лицо руками. Он крепко обнял ее, на его пальто закапали ее слезы, и они сидели молча всю дорогу до Коннектикута.



В другой жизни, в библиотеке ФИУ «Медиум 1», приглашенный преподаватель неожиданно сделал отступление от Ф. Скотта Фицджеральда. «Сегодня я хочу поговорить об одной аллегории, – начал он. – Все знают историю о лебеде на замерзшем пруду?»

«Да, я вроде бы слышал», – сказал Джеффрис. Он работал полицейским, пока не заказал убийство своей жены. – Лебедь не успел вовремя улететь, правильно?»

Позже Алкайтис раздумывал над лебедем в очереди за порцией картофеля с мясом неясного происхождения. Это была любимая история его матери, она постоянно рассказывала ее, когда он был ребенком. Глубокой осенью на озере собралась стая лебедей. Когда по ночам стало холодать, они все улетели. Все, кроме одного: один-единственный лебедь не заметил приближения опасности, или слишком сильно любил озеро и не хотел его покидать, даже когда настала пора, или страдал от самоуверенности, – мотивы лебедя оставались неизвестными и, как подозревал Алкайтис, менялись в зависимости от того, какую мораль хотела ему преподнести мать, – но финал был неизменным: наступала зима, и лебедь покрывался льдом, потому что не улетел вовремя.



– Я думал, что смогу все исправить, – рассказывал он Фримен, когда она снова пришла к нему в тюрьму. – Я был растерян. Я не хотел никого подвести. Все они были такие алчные, эти люди, они ждали прибыли…

– У вас есть ощущение, что инвесторы подтолкнули вас к мошенничеству, – вежливо сказала она.

– Нет, не совсем, я бы так не сказал. Я беру на себя полную ответственность за свои преступления.

– Но создается впечатление, что вы отчасти вините в них инвесторов.

– Они рассчитывали на определенную прибыль. Я чувствовал себя обязанным приносить им эту прибыль. Кошмар, на самом деле.

– Для вас, вы хотите сказать?

– Да, конечно. Представьте себе стресс, – сказал он, – постоянное давление, когда понимаешь, что рано или поздно наступит конец, но продолжаешь держаться на плаву. Мне бы даже хотелось, чтобы меня поймали раньше. Лучше бы еще в 1999-м, во время первого расследования КЦБ.

– И вы утверждаете, что никто больше не знал о вашей схеме. – Голос Фримен звучал максимально бесстрастно. – Выписки со счетов, мошеннические действия, банковские переводы – во всем виноваты только вы.

– Только я, – повторил он. – Я ни о чем не рассказывал ни одной живой душе.

В другой день Иветт Бертолли кружила по двору чуть позади справа от пожилого мафиози, чье имя некогда вселяло ужас в Нижний Ист-Сайд, а теперь он неловко семенил в замедленном темпе вместо бега. В другом уголке Оливия и Файзаль разговаривали с человеком, которого Алкайтис не узнал; это был не заключенный, вероятно, покойный мужчина средних лет в красивом шерстяном костюме серого цвета.

Алкайтису было известно о четырех случаях самоубийства из-за схемы Понци: четыре человека потеряли больше, чем сумели вынести. Один из них – Файзаль, но кто этот второй мужчина? Если Алкайтис правильно помнил, там были австралийский бизнесмен и бельгиец. Сколько еще призраков появится в ФИУ «Флоренс Медиум 1»? Он смотрит на Оливию, и его переполняет злость. Какое право она имеет его преследовать? Какое право они все имеют его преследовать? Не его вина, что Файзаль решил так поступить. По правде говоря, он подозревал, что сердечный приступ Иветт Бертолли был связан со схемой Понци, но она могла давно распознать обман и выйти из этой схемы, как и все остальные. Смерть Оливии тоже не может быть на его совести: он уже несколько лет провел в тюрьме, а она умерла месяц назад. Когда Алкайтис думает о том, сколько денег он выплатил, сколько чеков отправил им за эти годы, его охватывает слепая ярость.

– Я не хочу сказать, что поступал правильно, но, если судить объективно, я делал и хорошие вещи, – написал он в письме Джули Фримен. – За несколько десятилетий я заработал много денег для многих людей, благотворительных организаций, фондов национального благосостояния, пенсионных фондов и так далее; да, может показаться, что я оправдываюсь, но цифры говорят сами за себя, и если вы посмотрите на прибыльность инвестиций, большинство этих людей и организаций получили гораздо больше, чем вложили или чем если бы инвестировали в фондовый рынок, так что, полагаю, неверно называть их «жертвами».



– Что ж, – сказал он Сюзанне в хосписе, – по крайней мере, теперь тебя не посадят в тюрьму, когда пирамида рухнет.

– Только подумай, как ты сэкономишь на адвокатах, – парировала она. Так они провели последние несколько месяцев, соревнуясь в бахвальстве и глупой браваде, пока она не замолчала, а вслед за ней замолчал и он и стал часами безмолвно сидеть у постели, держа ее за руку.



Когда пирамида наконец рухнула, когда он окончательно попал в ловушку, рядом с ним была не та женщина. Хотя под конец Винсент тоже произвела на него впечатление, пускай и не могла сравниться с Сюзанной. Сцена: его офис в Мидтаун, последний день в этой комнате. Он сидел за столом, Клэр плакала на диване, Харви сверлил глазами пустоту, Винсент возилась с пальто и сумкой, и когда она уселась на стул и впилась в него взглядом, он наконец спросил: «Винсент, ты знаешь, что такое схема Понци?»

– Да, – ответила она.

Клэр спросила сквозь слезы:

– Откуда ты знаешь про схему Понци, Винсент? Он тебе рассказывал? Ты знала? Клянусь богом, если ты знала, если он тебе говорил…

– Разумеется, он мне не говорил, – прервала ее Винсент. – Я знаю, что такое схема Понци, я же не идиотка, черт побери.

Тогда он подумал: какая умница.



В антижизни он идет по просторному коридору отеля с модернистскими канделябрами – коридору отеля на Палм-Джумейра – и спускается вниз по лестнице, медленно передвигаясь в прохладном воздухе. На каждом пролете стоит пальма в горшке. В лобби никого нет, кроме Винсент. Она стоит у фонтана и смотрит на воду. Когда он приближается, она смотрит на него; она его ждала. На этот раз все по-другому, он уверен, что это не воспоминание, потому что не сразу ее узнает. Она гораздо старше и странно одета: на ней серая футболка, серые рабочие брюки и поварской фартук. На голове у нее повязан платок, но он видит, что она коротко подстриглась и на ее лице нет макияжа. Теперь она выглядит совершенно другим человеком.

– Привет, Джонатан. – Ее голос звучит откуда-то издалека, будто она говорит с ним по телефону с подводной лодки.

– Винсент? Я тебя не узнал.

Она смотрит на него и молчит.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает он.

– Просто пришла в гости.

– Откуда ты пришла?

Но она уже не слушает, смотрит мимо него, и он оборачивается и видит, как у окна прогуливаются Иветт и Файзаль. Файзаль что-то говорит Иветт, и она смеется.

– Их не должно здесь быть, – говорит он с глубокой тревогой, – я еще ни разу их здесь не видел. – Но когда он оглядывается, Винсент уже нет.



Позже, лежа в своей неудобной кровати в не-антижизни, не-жизни, он потрясен несправедливостью происходящего. Если его навещают призраки, почему он не может видеть свою настоящую жену, свою первую спутницу вместо второй – свою сообщницу, возлюбленную Сюзанну – или Лукаса? Он плохо себя чувствует. Теперь он проводит больше времени в антижизни, чем в тюрьме, и знает, что реальность от него ускользает. Он боится забыть собственное имя, ведь если он забудет самого себя, то наверняка не сможет вспомнить и о брате. Такая мысль его крайне огорчает, поэтому он начертил на левой руке ручкой Черчвелла крохотную букву «Л». Он решил, что всякий раз, глядя на букву «Л», будет думать о Лукасе, и тогда мысль о брате войдет в привычку. Кто-то рассказывал ему, что привычки остаются с человеком до самого конца.

– Привычка вроде чистки зубов, – сказал Черчвелл.

– Точно.

– Но смотри, ведь есть разница. Каждый раз, когда ты чистишь зубы, они от этого не разрушаются.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не специалист, но где-то читал, что каждый раз, когда напрягаешь память, от напряжения воспоминания немного разрушаются. Ну, или, может, слегка меняются.

– Ну что ж, – сказал Алкайтис, – посмотрим, что у меня получится. Его встревожила эта новая информация, если ее можно назвать новой. Звучит знакомо, потому что в последнее время он вспоминает в основном один эпизод с Лукасом, вновь и вновь возвращается к одному и тому же воспоминанию, и ему страшно осознавать, что всякий раз его память слабеет, что образы незаметно, но необратимо изменились. Когда он не находится в антижизни, он любит вспоминать зеленое поле в своем родном городе в сумерках после семейного пикника. Последнее лето Лукаса. Джонатану было четырнадцать. Лукас приехал в полдень, на четыре поезда позже, чем планировал. Джонатан помнил, как ждал на станции один поезд, потом второй, третий, четвертый, и наконец Лукас вышел из поезда в лучах солнца, неожиданно исхудавший, как призрак в темных очках.

– Извиняюсь, – сказал он, – наверное, я сегодня утром потерял счет времени.

– Мы почти начали беспокоиться! – сказала мать с нервозным смешком, который Джонатан недавно стал за ней замечать. За час до встречи она плакала в машине, пока отец расхаживал туда-сюда и курил.

– Думали, ты уже не приедешь.

Разумеется, семейный пикник был ее затеей.

– Ни за что на свете не пропустил бы такое событие, – сказал Лукас, и челюсть отца сжалась. Как обычно, Джонатан не мог понять, всерьез Лукас что-то сказал или нет. Несправедливо, что Джонатан был настолько его младше. Он никогда не мог быть с ним наравне.

– Как у тебя дела с живописью? – спросил он, когда они сели на заднее сиденье машины, и спустя много десятилетий, в ФИУ «Флоренс Медиум 1», он по-прежнему помнил удовольствие, с каким задал этот вопрос, совсем как взрослый.

– Все отлично, дружище, спасибо, что спросил. Просто отлично.

– Тебе все так же нравится в этом городе?

Мама произнесла «в этом городе» тоном, каким проповедник произнес бы «Гоморра».

– Мне очень нравится. – Голос Лукаса звучал так, словно он был немного не в себе, даже в свои четырнадцать Джонатан это почувствовал. Родители обменялись взглядами.

– Может, как-нибудь захочешь побыть дома, – сказал отец. – Немного отвлечься, на неделю-две, подышать свежим воздухом…

– Свежий воздух переоценен.

Позже, в ФИУ «Флоренс Медиум 1», Алкайтис уже не мог вспомнить сам пикник. Ему запомнилось то, что было после: ощущение покоя в конце долгого странного дня, момент тишины, когда они всей семьей отдыхали в тени, а потом, когда солнце стало садиться и родители предложили подвезти Лукаса до станции («если не хочешь остаться на ночь, дорогой, ты же знаешь, для тебя всегда готова комната…»), он долгий прекрасный час играл с братом во фрисби в сумерках, бегал по траве, а в темноте кружился бледный диск.

XIII

Страна теней

Декабрь 2018 года

1.

В декабре 2018 года Леон Превант устроился на работу в отель Marriott на южной окраине Колорадо, недалеко от границы с Нью-Мехико. Хотя город был небольшим, в нем было целых два Marriott – они стояли по обе стороны широкого проспекта и парковки и отражались в стеклах друг друга. Отели находились на задворках деловой части города, напоминавшей мираж. В свой первый день здесь Леон прошелся по центру мимо огромного граффити, потом наткнулся на лучшее кафе среди всех, что видел за последнее время, – рядом с кофейней была огромная тенистая терраса. Он взял с собой кофе и отправился бродить дальше. Ему встретился громадный магазин армейских товаров из трех корпусов, но другие магазины по большей части пустовали. На дорогах не было машин. Перед ним открывалась перспектива двух улиц, на которых он заметил всего одного человека – мужчина в ярко-оранжевой футболке сидел на скамейке в квартале от него с невидящим взглядом. Столики на террасе кафе были пусты. Леон поспешил обратно в Marriott и снова принялся за работу – стал разбирать новую партию туалетных принадлежностей в кладовой и убирать утонувших жуков и листья в бассейне.

– Вот как я понял, что ты из прибрежного штата, – сказал ему коллега Наварро, когда Леон упомянул безлюдный деловой центр города. – Вы там думаете, что в городе обязательно должен быть деловой центр.

– А тебе не кажется, что в деловом центре должны быть хоть какие-то люди?

– Мне кажется, в городе вообще может не быть центра, – ответил Наварро.



Он пробыл там шесть месяцев, когда ему позвонила Миранда. Он сидел в трейлере после смены и разгадывал кроссворд, положив пакеты со льдом на правое колено и левую лодыжку, в одиночестве, потому что Мари нашла работу на складе в супермаркете Walmart через дорогу. Звонок оказался таким неожиданным, что, услышав имя Миранды, он растерялся. После странной затянувшейся паузы он собрался с мыслями.

– Леон?

– Привет, извини. Такой неожиданный сюрприз, – сказал он и почувствовал себя идиотом, потому что слова «неожиданный» и «сюрприз» в данном контексте явно были лишними, но можно ли его в этом винить?

– Рада тебя слышать спустя столько лет, – сказала она. – У тебя найдется минутка?

– Конечно.

Его сердце затрепетало. Сколько лет он с тоской ждал этого звонка? Десять. Он внезапно осознал, что провел в глуши целое десятилетие. Десять лет скитаний за пределами корпоративного мира и безнадежного желания, чтобы его пустили обратно. Пакеты со льдом соскользнули на пол, когда он потянулся за ручкой и бумагой.

– Боюсь, повод, по которому я звоню, не самый радостный, – сказала Миранда, – но сначала я хочу узнать, интересует ли тебя возможность снова стать консультантом? Ненадолго, всего на пару дней.

– Я бы с удовольствием. – Он был готов заплакать. – Да. Я бы сказал… да.

– Хорошо. Что ж, хорошо. – Судя по голосу, ее немного обескуражило его рвение. – Тут произошел… – Она откашлялась. – Я хотела сказать, тут произошел один несчастный случай, но пока мы не знаем точно, был это несчастный случай или что-то другое. Случился инцидент. С корабля Neptune-Avramidis пропала женщина. Она работала поваром.

– Какой ужас. Что за корабль?

– Да, ужас. Neptune Cumberland.

Название показалось Леону незнакомым.

– Послушай, – сказала она, – я создам комитет, чтобы проверить соблюдение правил безопасности на судах Neptune-Avramidis и заодно выяснить обстоятельства смерти Винсент Смит. Если тебе интересно, мне бы пригодилась твоя помощь.

– Подожди, – переспросил он, – ее звали Винсент?

– Да, а что?

– Откуда она?

– Гражданка Канады, постоянного места жительства нет. Из ближайших родственников – тетя в Ванкувере. А что?

– Нет, ничего. Я когда-то давно знал женщину, которую звали Винсент. Ну, точнее сказать, знал о ней. Не самое распространенное женское имя.

– Да уж. Думаю, стоит отметить, да ты и сам догадываешься, – больше никто не собирается проводить расследование ее смерти. Честно говоря, если бы у меня был бюджет, я бы заказала расследование во внешней юридической фирме.

– Звучит недешево.

– Мягко сказано. Все, что ее ждет, – внутреннее расследование в компании, в которой она работала. А компании часто хотят уйти от ответственности, правда?

– Тебе нужен человек со стороны, – сказал он.

– Я тебе доверяю. Как скоро ты сможешь быть в Нью-Йорке?

– Скоро, – ответил он. – Только соберу кое-какие вещи.

Он стал рассчитывать, сколько времени уйдет на дорогу из южного Колорадо. Они обсудили детали его поездки, и когда он положил трубку, то еще долго сидел за столом и моргал. Он проверил список звонков в телефоне, чтобы убедиться, что не выдумал этот разговор. NEPTUNE-AVRA, код 212, 21 минута. Надпись на дисплее казалась очень уместной: ему будто позвонили с другой планеты.

2.

После Алкайтиса началась другая жизнь. Когда рухнула схема Понци, Леон и Мари протянули в своем доме еще полгода – шесть месяцев просроченных ипотечных платежей и разрушительного стресса. Леон вложил все свое выходное пособие и все накопления в фонд Алкайтиса, и пускай разбогатеть на процентах по вкладам они не могли, на хорошую жизнь в южной Флориде им вполне хватало. Перед самым арестом Алкайтиса они купили фургон. В последующие месяцы Леон пытался получить больше заказов на консультации в Neptune-Avramidis, но компанию сотрясали увольнения, и контракты с консультантами заморозили, а Мари стала почти нетрудоспособной из-за тревожности и депрессии. В то время стоявший во дворе фургон казался им злой насмешкой, будто бы их финансовые трудности приняли материальную форму, припаркованную рядом с домом.

Как-то в начале лета они ели на ужин омлет при свечах – скорее из соображений экономии на электричестве, чем ради романтического настроения, – и Мари сказала:

– Я недавно переписывалась по электронной почте с Клариссой.

– Клариссой? – Имя показалось ему знакомым, но он не сразу вспомнил, о ком речь. – А, твоя подруга из колледжа, да? Ясновидящая?

– Да, та самая Кларисса. Мы ужинали вместе в Торонто много лет назад.

– Я помню. Как у нее дела?

– Она осталась без жилья, поэтому теперь живет в трейлере.

Леон положил вилку и потянулся за стаканом воды, чтобы прогнать комок в горле. Они уже два месяца не платили ипотеку.

– Не повезло ей, – сказал он.

– Она говорит, что на самом деле ей даже нравится.

– Но она хотя бы могла это предвидеть, раз уж она ясновидящая и все такое.

– Я спросила у нее. Она сказала, что видела дороги, но подумала, что ее ждут путешествия.

– Трейлер, – сказал Леон. – Тяжело ей живется, наверное.

– Ты знаешь, есть разные варианты работы для тех, кто живет в доме на колесах.

– Какие, например?

– Можно устроиться билетером на ярмарках. Пойти на склад в период ажиотажа во время праздников. Заниматься сельскохозяйственными работами. Кларисса говорит, ей понравилось работать в палаточном лагере, она делала уборку и обслуживала туристов.

– Интересно. – Он заставил себя хоть что-то сказать в ответ.

– Леон, – выпалила она, – может, мы просто будем жить в фургоне?

Такая идея сразу показалась ему нелепой, но он выждал несколько секунд и осторожно спросил:

– И куда мы поедем, дорогая?

– Куда захотим. Мы сможем поехать куда угодно.

– Давай подумаем, – ответил он.

Предложение Мари казалось ему безумным только первые пару часов, а то и меньше. Ночью он лежал без сна, потея от духоты, – ему было трудно заснуть без кондиционера, но они были крайне ограничены в средствах, и Мари рассчитала, что если на этой неделе они будут использовать кондиционер, то не смогут погасить минимальный платеж по кредитным картам, – и вдруг осознал гениальность этого плана: они могли просто уехать. Дом, из-за которого он не спал по ночам, стал бы головной болью для кого-нибудь другого.

– Я подумал насчет твоего предложения, – сказал он Мари за завтраком. – Давай так и сделаем.

– Прости, что сделаем? – По утрам она всегда была вялой и рассеянной.

– Давай просто сядем в трейлер и уедем, – сказал он, и ее улыбка легла ему бальзамом на душу. Решение было принято, и теперь ему хотелось как можно скорее его воплотить. Оглядываясь назад, они понимали, что в такой спешке не было нужды, однако они уехали спустя всего четыре дня.

Когда Леон в последний раз прохаживался по комнатам, в них витал дух запустения, словно дом уже попрощался с ними. Они оставили большую часть мебели и вещей – календарь на стене на кухне, кофейные чашки в шкафу, книги на полках, – но комнаты казались опустевшими и заброшенными. Леон никогда не думал, что они с женой примкнут к числу людей, бросивших свой дом. Ему представлялось, что такой поступок ложится на человека печатью позора, но, стоя на подъездной дорожке в утреннем свете в день побега, едва ли не праздновал триумф. Леон отъехал от дома, несколько раз повернул, и вот они оказались на дороге, навсегда покинув привычные места.

– Леон, – сказала Мари, будто делилась с ним восхитительной тайной, – ты заметил, что я оставила входную дверь открытой?

Он искренне обрадовался ее словам. Почему бы и нет? У них не было никаких причин думать, что они смогут продать этот дом. Страна была наводнена более новыми и красивыми домами, в пригородах простаивали целые жилые комплексы. Их долг по ипотеке превышал себестоимость дома. Было так приятно думать, что, оставив дом открытым, они внесли в мир долю анархии. Они знали, что никогда не вернутся обратно, и в этой мысли была особая прелесть. Ему больше не придется стричь траву на газоне или подравнивать садовую изгородь. Плесень в ванной комнате наверху больше не будет его заботой. У них больше не будет соседей. (Тут начинались сомнения по поводу их плана, который, очевидно, не был так уж прекрасен, но казался лучшим среди всех безрадостных вариантов событий. Он взглянул на Мари на заднем сиденье и подумал: теперь нас только двое. Дом был нашим врагом, но он связывал нас с миром. Теперь мы в свободном плавании.)



Последние пару дней, когда они покинули Флориду и ехали на юг, Мари была немного отстраненной, но он знал, что так она переживает стресс – избегая общения, ускользая, замыкаясь в себе, – и к концу недели она вернулась к нему. Они привыкали готовить на крохотной кухне в трейлере, но спустя неделю жизни на колесах наткнулись на дайнер. Пообедать едой, которую они не приготовили сами, казалось им теперь крайне экстравагантным занятием. Они отметили неделю со дня своего побега имбирным лимонадом: Леон был за рулем, а Мари принимала лекарства, которые не сочетались с алкоголем.

– О чем ты думаешь? – спросил он, пока они ели жареную курицу в соусе.

– Об офисе, – ответила она. – Вспоминаю, как я работала в страховой компании.

– Я тоже до сих пор думаю о своей прошлой работе, – сказал он. – Если честно, такое ощущение, что у меня началась совсем другая жизнь.

Работая в судоходной компании, он чувствовал себя подключенным к электрическому току, который освещал целый мир. Теперь, когда он проводил дни в трейлере и ехал куда глаза глядят, он испытывал совершенно другие чувства.



Они провели то лето в основном в палаточном лагере в Калифорнии, недалеко от города Осеано на центральном побережье. Южная часть пляжа выходила к дороге, люди ездили по дюнам на квадроциклах, и моторы издавали на расстоянии высокий жужжащий звук, как жуки. По четыре-пять раз в день на пляж приезжала «Скорая помощь» из-за несчастных случаев с водителями квадроциклов. Но к северу на пляже было спокойно. Леону нравилось здесь бродить. Между Осеано и Писмо-Бич, ближайшим городом вверх по побережью, не было большой разницы. Оба они растянулись на одинокой полосе в Калифорнии, богом забытом побережье с черным песком. Земля здесь потемнела от смолы. По вечерам на пляж слетались стаи куликов и так быстро бегали по песку, что, казалось, на дюйм отрывались от земли и парили в воздухе, их лапки словно смазывались в движении, как у зверей в мультсериале про Дорожного бегуна. Это выглядело комично, но в то же время было трогательно наблюдать, как они все разом меняли направление.

Леон и Мари почти каждый вечер ужинали на пляже. Мари была счастливее всего, когда смотрела на океан, и Леону тоже здесь нравилось. Он старался сделать так, чтобы она проводила побольше времени на пляже, где горизонт был бесконечным, а птицы смешно бегали, как в мультфильмах. Ему не хотелось, чтобы она чувствовала никчемность их жизни. Далеко на горизонте проплывали грузовые суда, и он любил гадать, каким маршрутом они направляются. Ему нравилась бесконечная перспектива Тихого океана здесь, где между Леоном и Японией не было ничего, кроме кораблей и воды. Смогут ли они туда попасть? Конечно, нет, но сама мысль была ему приятна. В своей прошлой жизни он пару раз ездил туда в командировку.

– О чем ты думаешь? – спросила однажды тихим вечером на пляже Мари. Они жили в Осеано уже два месяца.

– О Японии.

– Надо было мне съездить с тобой, – сказала она. – Хоть разок.

– Честно говоря, поездки были скучные. Просто деловые встречи. Я почти ничего не успел увидеть.

Кое-что он все же видел. Ему там понравилось. Однажды он взял два выходных, чтобы посетить Киото, где цвели вишневые деревья.

– Все равно, я бы просто съездила посмотреть.

Они оба понимали без слов: ни один из них больше не покинет этот континент.

Вдали темным прямоугольником в сумерках виднелся контейнеровоз.

– Я не совсем так представлял нашу жизнь на пенсии, – сказал Леон, – но ведь могло быть хуже, правда?

– Гораздо хуже. Было гораздо хуже до того, как мы уехали из дома.

Он надеялся, что кто-нибудь сделал ему одолжение и спалил их дом дотла. С объективной точки зрения масштаб катастрофы был огромным – «у нас был дом, и мы его потеряли», – но в то же время было такое облегчение в том, что больше не нужно думать о доме, о головокружительных ипотечных платежах и вечном ремонте. И в этой нестабильной жизни бывали моменты подлинной радости. Он любил сидеть на пляже с Мари. Хотя они многое потеряли, он был рад, что может находиться рядом с ней.

Но теперь они были гражданами призрачной страны, о которой в своей предыдущей жизни он имел лишь смутное представление, страны на краю пропасти. Разумеется, он всегда знал о стране теней. Он видел ее передовые посты, которые сильнее всего бросались в глаза: убежища из картонных коробок под мостами, палатки, мелькавшие в кустах вдоль дороги, дома с заколоченными дверями, но светом в окнах наверху. Он всегда смутно знал о жителях этой страны, людях, которые оказались за гранью общества, вступили на территорию без удобств и права на ошибку; они ездили автостопом с рюкзаком, в который помещались все их пожитки, собирали бутылки на улицах в разных городах, стояли на Лас-Вегас-Стрип в футболках с надписью «девушки в вашем номере за 20 минут», они были этими девушками в номере. Он видел страну теней, ее окраины и блокпосты, но никогда не думал, что будет иметь с ней хоть что-то общее.