– А я сказал – правда, Элви? – «Боже мой, мы едем как раз в Бретань, как тесен мир!» – Отец заморгал, и Джульет, глядя на него, удивилась тому, что прежде никогда не замечала, какое у него доброе лицо. – Понимаешь, я не мог его отпустить. Просто не мог. И мне, к сожалению, было трудно смириться с тем, как мама обращалась с ним и как отказалась вообще говорить о нем. Вот так. Мы и поехали.

– Бабушка говорила об этом. Все время.

– Правда?

– Да, папа. Только я вот чего не поняла: он сказал тебе, что сделал с картиной? Он упоминал когда-нибудь об этом?

– Понимаешь… – Отец смутился. – Понимаешь, он вскользь говорил об этом несколько раз, но меня это не интересовало. Ты меня знаешь. Я не очень интересовался Недом Хорнером. Я понимаю, что надо было. Дорогая моя, мы гордимся тобой, потому что ты понимаешь его и исследовала его творчество. Но сам я никогда не понимал его. Вообще не интересовался живописью. Я люблю строительство. Мама разозлилась на меня, когда я стал инженером-сметчиком. Подозреваю, что она хотела, чтобы я поступил в художественный колледж. Продолжил семейную традицию.

– Но, папа, – он вообще говорил тебе, что это «Сад утрат и надежд»? Или тебе было безразлично?

– Джон просто сказал, что у него была одна из картин Неда и что он избавился от нее. Понимаешь, когда я рос, Нед Хорнер был ужасно немодным художником. Практически никому не нужным.

– Ты помнишь, как кто-то из твоих друзей по «Империалу» увидел картину Неда в лавке старьевщика на Кингс-роуд? И он еще просил у кого-нибудь из вас денег, чтобы купить ее? – спросила Элви.

– Да. Это была «Жена художника и ее собачка» или типа того. Старина Джерри. Он интересовался викторианским искусством, а мы смеялись над ним. Мы убедили его не покупать ее. Сказали, что это неразумная трата денег.

– Боже мой, – беспомощно пробормотала Джульет. – Ты по-прежнему видишься с ним?

– Нет, потерял с ним связь много лет назад. Он как-то отошел от нас. Не знаю почему.

– Немыслимо, – Джульет вздохнула. – Бедный Нед, – добавила она, немного подумав. – Он стал тем, чего очень боялся. Представителем реакционной буржуазии. И бедным. Он чуть не умер, спасая Лидди и вытаскивая себя из нищеты, потом работал, чтобы подарить ей этот дом, потом купил эту чертову картину по каким-то романтическим мотивам и разорился. Будь он жив, нас бы объявили банкротами. Не такое наследство он хотел оставить.

– У его сына было все это, вот где ирония судьбы. – Майкл Хорнер встал из-за стола. – Когда Джон умер, его хоронил весь город. Духовой оркестр, полицейские в белых перчатках… Его любили. Обожали! В местном отеле «Де Виль» висит акварель Фрэнка, вид городка, с приятной табличкой на раме. Очень трогательно. Мы раскрыли его тайну. – Джульет покачала головой, удивляясь. – Можешь спросить у Фредерика. И, я думаю, Джон был счастлив в своей новой жизни. Не то что моя мама. Она все больше и больше жила прошлым… – Он вскинул голову, слегка смущенный таким признанием. – Ну мне так кажется.

Джульет обошла вокруг стола и обняла отца, прижалась к его широким плечам.

– Ох, папа. Да, да, конечно. Бедная Грэнди. Бедный Джон. Ох, папа. Спасибо, что рассказал мне об этом. И тебе спасибо, мама.

– Дорогая моя, я так рад, что теперь ты все знаешь, – ответил отец. Мать тоже встала из-за стола, и все трое обнялись, молча, крепко.

Глава 39

Джульет сидела минут пять на жаре в машине и просто разглядывала свою прежнюю улицу, выставив в окно локоть. Вокруг витали летние запахи города – нагретого асфальта, горелого масла, нефти, помоев, барбекю и чего-то еще неуловимого.

Она уже не раз приезжала в Лондон после своего переезда, но этот приезд отличался от других. Сейчас она чувствовала себя визитером, а не вернувшейся домой. Как тут теснились дома, какими огромными были автомобили, припаркованные на узкой улочке. Стояла полуденная тишина. Стук по крыше заставил ее вздрогнуть; она повернула лицо и увидела перед глазами головной шарф.

– Зейна, ох, как ты меня напугала, у меня чуть сердце не оборвалось.

– Ты прожила такой тяжелый год и пугаешься стука по крыше? Ну и ну, я бы сказала, что у тебя что-то не в порядке с приоритетами, – сказала с улыбкой Зейна. Джульет вылезла из машины и обняла подругу, уткнулась лицом в ее плечо. – Что это такое, эй? Эй… – Зейна похлопала ее по спине.

– Ты говорила, что приедешь ко мне в гости.

– Ты говорила, что пригласишь меня. Ой, и твой сынок чуть не умер. Почему ты приехала сюда? Неужели ты… – Зейна отстранилась от Джульет и, взяв ее за плечи, изобразила на лице ужас: – Боже мой, неужели ты передумала? Да? Ты возвращаешься назад?!

– Да, конечно! Мы все съезжаемся вместе! Мои трое, я, Мэтт, Тесс на восьмом месяце беременности и ее двое детей! Я забираю Би. У нее рано закончились экзамены, и она жила тут неделю.

– Но ее нет. Они с Мэттом ушли час назад. Я видела, как они перед этим вернулись из магазина. Заходи, выпей со мной чашечку, пока их ждешь.

Джульет посмотрела на часы:

– Конечно. Или я могу пройтись на Хит…

– Ты не хочешь зайти в мой дом? – улыбнулась Зейна, наклонив голову. – Ладно, детка. Припомню тебе это.

– Хочу, хочу. – Джульет не смотрела на нее. Ей припомнилась простота этой жизни, где все ходили одной и той же дорогой, жизнь была несложная, школа чуть дальше вниз по дороге, Хит в сотне метров, станция метро, магазин на углу, пиццерия – а все жители были из разных мест, интересные, трудолюбивые, не разменивавшиеся на пустяки. – Но я не хочу сидеть у тебя на кухне. Я расстроюсь. Я так скучаю по тебе. – Крупные слезы выкатились из ее глаз и упали на рукав блузки. – Я очень скучаю по тебе.

– Ты идиотка. – Зейна обняла ее и повела по дорожке к дому. – Мы и так все время разговариваем.

– На юридические темы. Не о нормальных вещах.

– Не сходи с ума и заходи в дом. Я недавно покрасила кухню. Ты не узнаешь ее, и тебе станет легче. – Джульет кивнула и вытерла глаза, а Зейна то ли всхлипнула, то ли засмеялась. – Ох, подруга, я тоже скучаю по тебе. Я тут флиртовала с другими мамами, но они мне не очень нравятся.

– У меня та же история. Впрочем, там есть одна приятная женщина, Джо, но я давно уже не видела ее. Мы с ней болтаем на разные темы, когда встречаемся, пили несколько раз кофе, но сейчас каникулы, и я слишком робею и не решаю закрепить наше знакомство и пригласить ее куда-нибудь, чтобы вместе выпить.

– Ох, подумаешь, да перешагни через робость, – посоветовала Зейна, когда они зашли в дом и она ставила чайник. – Ну-ка, расскажи мне быстро. Что там с картиной?

Зейна была адвокатом у Джульет и уже посоветовала ей оформить страховку.

– Сегодня может позвонить Сэм. Он встречается с кем-то из «Тейт».

– Сэм?

– Хэмилтон. Директор музея. Я рассказывала тебе о нем. Он молодец.

– А-а. Он тебе нравится.

– Что?

– У тебя меняется голос, когда ты говоришь о нем. Он тебе нравится. Или ты ему. Какой вариант правильный? Или оба?

– Ни тот ни другой. – Джульет обвела глазами знакомую кухню, такую же, как ее, только зеркальную – пробковая доска, магнитики со словами на холодильнике, клеома на кухонном шкафчике, которая цвела розовыми кистями, – Джульет провела в этой кухне больше времени, чем где-либо еще, и было так странно вернуться сюда. Она посмотрела в садик на квадрат искусственного газона, по которому Наваль возил свой экскаватор; вечерами над домом кружили стрижи, ловя невидимую мошкару.

Минувший год был, скажем так, выпавшим из нормальной жизни. Я могу продать Соловьиный Дом, вернуться в Лондон, купить прекрасный дом на Дармут-парк-авеню или где-то в Хайгейте, и тогда все вернется на круги своя. Санди даже не вспомнит потом…

Но тут она вспомнила, что Айла договорилась на завтра с Эмили, а в субботу придут гости к Санди, а в воскресенье приедет на ланч приятная доктор Маллиган с сыном, ровесником Айлы. А Джордж с Фредериком нашли комод, по их словам, идеально подходивший в холл, и еще два предмета для кукольного домика, обнаружившиеся в Уолбруке после кончины давно забытой бабушкиной школьной подруги, которая, вероятно, прихватила их потихоньку много лет назад. Кукольный домик пока еще не вернулся от мастера из Музея детства. Там были сильно повреждены пол и труба, но мастер обещал все исправить. Так что они собирали к возвращению домика новые вещицы. На этот раз он будет стоять на полу в коридоре.

Несколько раз приходила Онор, помогала в саду и обещала прислать на следующей неделе садовника, чтобы он помог советом. Джульет срезала теперь каждый день душистый горошек и ставила в вазы по всему дому, чтобы он наполнял комнаты своим сладким коричным ароматом. Зацветали георгины, и Джульет уже соскучилась по ним. Первые уже распустились из тугих темных комочков – кроваво-красные, розовые, ярко-оранжевые, а рядом цвели синие васильки, лимонно-желтый и бледно-розовый львиный зев на фоне холодной зелени листьев у стены. Нужно укрепить стебли подсолнечника, нащипать ромашку для чая и навести порядок в комнатке Санди – у него теперь новая кровать, большая детская с бортиками. Мэтт назвал идиотизмом покупать кровать малышу, который только что перенес травму головы; лучше уж держать его в старой кроватке, но Джульет не согласилась с ним, она считала, что к Санди нужно относиться как к подросшему мальчишке, который должен учиться ответственности. Три месяца с ним нянчились, потакали всем его капризам, и теперь она даст ему свободу и снова приучит к ответственности.

Но все это возможно для него в Соловьином Доме. Не здесь, нет, не здесь. Она сама росла за пределами Лондона, отвыкала от него. Это был город Мэтта, не ее город. Но самой главной, фундаментальной причиной было то, что Джульет не могла бросить дом и знала это. Всю жизнь она ощущала его притяжение; теперь, когда она жила там, оно стало еще сильнее. Они словно переплелись. Теперь она понимала, что никогда не покинет его. Дело было не в Неде, не в картине и не в Грэнди. В самом доме. Это был ее дом. Больше она ничего не хотела.

Она опустила глаза на свои кеды «конверс» и со стыдом увидела на них запекшуюся грязь.

– О чем ты думаешь? – Зейна протянула ей чашку чая.

– О том, что мне приятно тебя видеть. Я страшно по тебе скучаю, но вряд ли захочу вернуться в Лондон.

– Ну теперь ты можешь себе позволить остаться там.

Джульет тяжело вздохнула.

– Вот об этом мне отчасти и хотелось поговорить. Я хочу избавиться от большей части денег. – Зейна открыла рот от удивления и застыла с чашкой в руке. – Я сказала – от большей части, Зи, я не сумасшедшая. Я хочу потратить какие-то деньги на дом и на прожитие, но мне надо избавиться от остальных, пока я не привыкла к этой идее. Я не хочу, чтобы мои дети стали ни с того ни с сего миллионерами. Я считаю это неправильным после всего, что потеряла моя семья. Дело не в доме. У меня есть одна идея, и я хотела, чтобы ты мне помогла.

– О какой сумме ты говоришь? – Зейна взяла блокнот в линейку и ручку.

– Я хочу сохранить четыре миллиона. По двести пятьдесят тысяч на каждого из детей, чтобы помочь им купить жилье, встать на ноги; но они получат их, только когда им исполнится двадцать один год. Ты можешь это оформить? Еще двести пятьдесят тысяч на тот случай, если нам придется приспосабливать часть дома для Санди, или платить за физиотерапию, или еще за что-то.

– Конечно. – Зейна записала.

– Два миллиона для меня. – Джульет старалась говорить будничным тоном, словно сидеть на этой кухне и говорить о сотнях тысяч и миллионах было самым нормальным делом. – Этот дом так и тянет деньги. На новую крышу и кухню, на новые шторы, луковицы и топливо для AGA. Еще мне надо держать пачку наличных на случай всяких происшествий.

– Так, ладно. А остальные? Ведь у тебя еще остаются шесть или семь миллионов, если твой друг Сэм Хэм говорит правду.

Джульет кашлянула.

– Я хочу создать трастовый фонд для преподавания в школе истории искусства. И оплачивать школьные экскурсии в картинные галереи, а потом еще оплачивать ночевку по всему Соединенному Королевству при посещении интересных домов, Йоркширского парка скульптур и картинных галерей. – Джульет старалась не нервничать. Она вспомнила слова Сэма. «Все блефуют. Я получил эту работу благодаря блефу. Ты просто говори, что ты хочешь сделать, и ты удивишься, сколько людей будут тебя слушать». – Чтобы каждый ребенок в нашей стране увидел красивые картины, скульптуры или дома. Не только дети членов Национального треста[4] или люди, которые сами посещают с детьми музеи или могут себе позволить поехать куда угодно. Каждый ребенок должен иметь право обогащать свой мозг.

– Они должны иметь право регулярно питаться, а не ходить каждую неделю в благотворительный продовольственный фонд с матерью или родителями, хотя те получают нормальную зарплату, – сказала Зейна.

– Я пришлю тебе список пожертвований, которые также хочу сделать, когда пройдет аукцион, но я не могу закрыть благотворительный продовольственный фонд, как бы мне ни хотелось. Как ты думаешь, это возможно? Ты можешь создать благотворительный трест?

– Да, но ты не можешь стать единственным попечителем. Нужен еще кто-нибудь…

– У меня есть такой человек. Сэм.

– Опять Сэм Хэм. – Зейна что-то записала. – Помнится, ты что-то говорила о нем, когда он получил ту работу. Тогда ты терпеть его не могла. Как все переменилось.

– Он мой босс.

Зейну не убедил такой ответ, и она сменила тему:

– Как дела у Би?

– По-моему, она о’кей. Я дала ей сейчас полную свободу. Чтобы она как бы нашла себя, хоть это и странно звучит. – Джульет, поколебавшись, продолжала: – Мне приходится напоминать себе, что я не должна ей потакать слишком часто только потому, что я чувствую себя виноватой во всем.

Зейна накрыла ее руку своей.

– Ты все еще так считаешь, да? – удивленно спросила она.

– Что?

– Что ты во всем виновата.

– Да, считаю. С Санди ничего бы не случилось, если бы мы жили в Лондоне. Би – она очень несчастна, у Айлы нет друзей…

Тут она остановилась.

– Вообще-то, есть. На прошлой неделе она ходила в гости и играла там, а перед этим та девочка ночевала у нас. И Би не такая несчастная. – Она кивнула: – У нее все нормально. В школе считают, что она получит А* в аттестате о среднем образовании. Фин очень приятная девочка. И – знаешь что? Фредерик любит меня. И Джордж. И я их люблю. – Она считала на пальцах и чувствовала, что у нее горит лицо. – Что еще? Мама с папой были потрясающие, а ведь год назад мы с трудом обменялись парой слов. И Онор приходит, если мне нужна ее помощь, и мы выпьем с Джо на следующей неделе, черт побери, и мне – ну мне нравится моя работа. А еще я посадила люпины из семян, а они погибли, но это ничего, потому что их невозможно вырастить из семян. Надо просто купить отводки. Так что все о’кей! Теперь я это знаю, и все о’кей! – Зейна качала головой и поджала губы с ласковой усмешкой. – Дело в том, что год назад… Ох, Зи, год назад я была такой несчастной, все они были несчастными, и сейчас дело не в доме и не в деньгах.

– Ладно тебе! Это тоже помогло.

– Еще поможет. Но тогда помогло не это. Помогло то, что я все переменила. У меня не хватило бы решимости на такой шаг, если бы тот слизняк Генри Кудлип не уволил меня или если бы другой слизняк Мэтт Тейлор не завел любовницу. Извиняюсь, он не слизняк. Но ты знаешь, что я имею в виду.

Зейна крепче сжала ее руку.

– Женщины! Почему мы позволяем над собой измываться! Мэтт слизняк. Он изменял тебе и обращался с тобой как с грязью, Джу.

– Да, ты права. Но я вот что хочу сказать. Я тогда думала, что все эти вещи были самым плохим, что могло со мной случиться. Но увольнение, Мэтт и Тесс – все это было лучшим, что могло случиться. Они заставили меня сделать решительный шаг и изменить мою жизнь. По-моему, ты просто привыкаешь быть несчастным. Это как мышечная память. Ты забываешь, как быть счастливым. – Она покрутила головой вокруг шеи, почувствовала щелчок. – Исключение – несчастный случай с Санди. Это не та беда, которая превращается в благо. Его травма на моей совести.

Зейна кивнула, но тут же возразила:

– Слушай, детка, несчастные случаи бывают всюду. Твой шустрик всегда был в зоне риска. Помнишь, как он забрался на подоконник в твоей спальне? Кто знает, может, случилось бы что-то и хуже, если бы вы остались в Лондоне? Ты не можешь знать дорогу, по которой не пошла. Ты выбрала свою дорогу, и правильно сделала. Ты всегда поступала правильно.

Ее голос звучал ласково. Джульет заморгала, растроганная.

– Ну…

Раздался стук в дверь.

– Это Наваль или Жасмин. – Зейна встала и пошла по коридору. – Ой, привет, – послышался ее удивленный голос. – Конечно, детка. Заходи.

Вошла Би, руки в карманах, на спине рюкзак. Она робко огляделась, но, когда увидела Джульет, обняла ее.

– Мама! Как там Санди?

– Он… ну, у него все хорошо, доченька. Как ты провела эту неделю?

– Классно, – Би кивнула. – Можно Фин снова приедет на следующей неделе?

– Конечно. – Джульет допила чашку и взглянула на Зейну, стоявшую в дверях. – Нам надо пойти через дорогу и забрать вещи Би…

– Не нужно, у меня все с собой, – Би похлопала по рюкзаку. – Поехали домой.

– О. Ладно. Ты не хочешь попрощаться с…

– Ма, не разрушай символичность этого акта. И вообще, папа везет сегодня Тесс в какой-то гламурный итальянский ресторан в Хампстеде. Ее убивают ее ноги, она постоянно голодная, и я слышала, как она сказала папе, что не хочет тебя видеть.

– Ну и ладно. Так папа сказал что-нибудь?

– Он сказал, что постарается приехать в субботу на праздник Санди, но не уверен. У сына Тесс показательные выступления по кун-фу. – Би прислонилась к стене. У нее опять отросла челка – а ведь она подстригала ее всего неделю-другую назад. Зачем так летит время? Недели, месяцы ускользают прочь. Би уже молодая девушка, скоро ей стукнет шестнадцать.

Зейна открыла дверь.

– Машина все еще здесь, ее пока не увезли на штрафстоянку Зоны 2. Ты закончила со мной?

Джульет остановилась.

– Тут еще одна вещь. Я хочу купить другую картину. Сейчас она в Женеве, в банковском хранилище. Не смейся. Это правда. Я должна платить ввозную пошлину?

Зейна вздохнула и скрестила руки на груди.

– Правильно, должна. А что за картина?

– Ну тот эскиз. Эскиз к «Саду утрат и надежд». – Джульет почесала нос. – Я понимаю, что это звучит странно. Но мужик, купивший ее, не хочет отдавать ее на выставку. Думаю, он просто не желает заморачиваться. Его уже ругали за это в прессе. Я предложила ему чуть больше рыночной стоимости и подчеркнула, что он будет выглядеть приличным человеком, если продаст эскиз правнучке художника, поскольку она ухитрилась найти другую картину…

– Которая, как оказалось, и так все время была в твоем доме, и твой ребенок перенес серьезную травму головы ради того, чтобы ты нашла ее…

– Ну да. – Джульет почесала нос. – Честно говоря, я не говорила с ним об этом… он не тот человек, чтобы вникать в детали.

– Угу.

– Но я думаю, что мы договорились. Я хочу повесить ее дома в кабинете и смотреть на нее, когда буду писать биографию Неда Хорнера. Ты можешь проверить контракт, когда он придет?

– Все работа да работа, – пожаловалась Зейна. – Приближается Байрам, к пяти я голодная и усталая, а ты даешь мне все новые поручения.

– Спасибо, Зи. Люблю тебя. – Джульет снова поцеловала подругу. – О’кей. Би, тебе нужно?..

– Мам! Мне уже пятнадцать! Я писала, что все в порядке!

– В порядке… – начала Джульет, но замолчала и помахала рукой: – О. Привет, Тесс.

Тесс стояла на пороге дома, держа мешок с мусором, и без эмоций глядела на Джульет.

– Давай я помогу тебе. – Джульет перешла через улицу, взяла у Тесс мешок и бросила его в контейнер у передней стенки, не в ближайший, а во второй.

– Этот контейнер течет, – сообщила она. – Тот лучше… – Она замолчала и пошла к калитке, внезапно смутившись, что она переступила черту и зашла в садик.

– Это новый контейнер. Но спасибо, – неохотно поблагодарила Тесс. Джульет увидела глубокие тени у нее под глазами, над круглыми как яблоки щеками, чистое, восковое совершенство ее слегка опухшего лица беременной женщины и ее потухший взгляд.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Тесс медленно повернулась, словно превозмогая боль, и похлопала себя по большому животу, натянувшему аккуратное платье в полоску.

– Нормально. Только донимает опоясывающая боль в тазу. Страшно мучительная, блин.

– У меня тоже так было, когда я носила Айлу. Это ужасно. Сочувствую тебе. Мэтт знает, что делать. Обычно он… – Она замолчала, потом выпалила: – Я носила поддерживающий бандаж. Он растирал мне бедра и ноги. Заставь его это делать.

Тесс слабо улыбнулась:

– Я уверена, что он помнит. Я попрошу его. Когда он будет в хорошем настроении.

Настроение Мэтта, барометр в доме. Джульет ощутила на лице теплый ветер свободы. О, она должна воспитать, убедить своих девочек, чтобы они никогда, никогда не выходили замуж просто ради того, чтобы был муж. Гораздо, гораздо лучше жить одной, чем вот так.

– Вообще, я уверена, что Мэтт в восторге, – сказала Джульет. – Он замечательно умеет ладить с детьми. Я не сомневаюсь…

Она замолчала, вспомнив, как трудно было Тесс с ее первой дочерью, Элиз. Конечно, Би с Айлой должны навестить их новорожденного братика или сестричку, любить его или ее, но только визит должен быть кратким. Ситуация быстро становилась токсичной. Джульет немного помолчала.

– Мэтт в самом деле прекрасно ладит с детьми. Он поет им песенки, и они засыпают. Он хорошо общается с ними, когда что-то делает, а они находятся рядом. Готовит чай или печет кексы. Он разгружал посудомойку с Айлой, сидевшей у него в переноске, и пел ей песни Пола Уэллера. Ей нравилось, – Джульет весело кивнула. – Ему нравится чувствовать себя полезным. Я перестала нуждаться в нем. – Это была правда, теперь она это понимала. – Слушай, я поздравляю тебя, Тесс. Я рада за тебя. – Она поняла, что и это тоже правда. Она была свободной и вне здешних проблем.

– Это тебя надо поздравить, – сказала Тесс. – Мэтт все время твердит, как он рад за тебя. – Она усмехнулась. – Это чтобы ты знала. Он действительно рад за тебя.

– О, спасибо…

Темные тени под глазами Тесс сделались еще глубже, когда она опустила глаза.

– Конечно, это чушь. Но нам приходится говорить, что мы верим этому. Иначе он боится, что окажется всеобщим посмешищем.

Она криво улыбнулась, держась рукой за живот. Джульет кивнула и тоже опустила глаза, а когда снова подняла их, Тесс уже скрылась за дверью.

Джульет посмотрела в последний раз на свой прежний дом: вечернее солнце освещало аккуратный фасад из кремового и красного кирпича, остатки жимолости цеплялись за подгнившую жардиньерку. Она вернулась к своей машине.

– Тра-ля-ля! – весело пропела она.

– Странная эта Тесс, – негромко заметила Зейна.

– Зейна… – одернула ее Джульет и кивнула в сторону Би, но ее дочка сунула большие пальцы под лямки рюкзака и кивнула:

– Она и правда странная. Но папа тоже странный. Думаю, что им хорошо вместе.

– О, почему? – удивилась Джульет.

– Они оба убеждены, что против них устроен заговор. Что всем остальным лучше, чем им. – Она пожала плечами: – Что у всех больше денег и все такое. Она развелась с мужем и оказалась без прежних денег, а она любит деньги. Папа тоже. Она говорит, что ты их много получила. Ты поэтому развелась с папой?

– Вроде того. Я расскажу тебе об этом по дороге. – Они улыбнулись друг другу, и Джульет повернулась к Зейне: – Слушай, я…

– Не надо, – сказала Зейна. – Езжайте. Я люблю тебя и скучаю по тебе. Мы будем на связи по поводу всех этих дел. Передай Сэму мои уточнения. – Она прижала Джульет к себе. – И передай ему свои.

– Ма, давай послушаем твою АВВА? – попросила Би, когда они сели в машину.

– А что, конечно, – сказала Джульет, скрывая свой шок. – Давай начнем с «Супер-Трупер» – гениальная песня.

– Да, ма. – Би неловко потерлась своей шелковой головой о руку матери и снова выпрямилась, то ли хмурясь, то ли улыбаясь.

– Так что, ты считаешь, что я в чем-то права?

– Да. Ты права во многом.

Джульет взглянула в последний раз на дом Мэтта и тронула машину с места, помахав Зейне.

– Поехали домой, доченька.

Глава 40

Прошла неделя, начался июль. В субботу Джульет устроила праздник в честь возвращения Санди из больницы. Когда ушли последние гости – Толли с Уолбрукской фермы, которые принесли к столу домашний свиной паштет, замороженные сосиски и два готовых блюда. «Мы не хотели обременять вас, мальчик дома, и у вас прибавилось хлопот, так что несколько лишних блюд вам не помешают в такой день…» – сказала Дебс Толли, выгрузив припасы в маленькой кухне, – Джульет остановилась у подножия лестницы и прислушалась, как там Санди. Всего семь вечера, но он уже крепко заснул, обессилев от восторга, ведь он вернулся домой. Он съел слишком много сладкого и несколько секунд попрыгал на диванных подушках, но у него тут же закружилась голова, и он стал белее простыни. Джульет старалась не пугаться раньше времени, уговаривая себя, что это результат его прыжков, а не что-то другое. Она отвела его в столовую и строго предупредила, погрозив пальцем, что если он будет снова так прыгать, пока еще не поправился до конца, то ему придется снова поехать в больницу.

– В общем, я говорю тебе серьезно, – добавила она, ужасаясь и в то же время даже радуясь тревоге, появившейся на его личике. – Тебе очень повезло, что ты поправляешься. Но если ты сейчас снова упадешь и ударишься, я ужасно рассержусь на тебя.

– Нет! Ты будешь приезжать ко мне в больницу и опять дарить мне подарки, – ответил Санди, скрестив руки, потом вышел из столовой и закричал: – Айла!

Ты где?

– Он стал гораздо лучше говорить, – сухо заметила Онор, наливая себе вина.

Джульет посмотрела, как он спал на своей новой кровати. Вся семья Свинки Пеппы выстроилась у стенки вместе с новой книжкой «Тигр, который заглянул на чай» и экскаватором, подарком Мэтта. Она переборола в себе желание остаться рядом с сыном, проверить его дыхание, температуру в комнате, поправить ему голову… с огромным усилием воли она заставила себя уйти, спустилась в свой кабинет и чуточку поплакала. Ведь Санди был еще таким маленьким и беззащитным.

В коридор вышла Онор, допивая вино.

– Я пойду, – сказала она и поставила бокал на столик в холле. Взбила себе волосы перед зеркалом и повязала шарф на шею. – Ой, кстати. Сегодня к вечеру к тебе заглянет мой садовник. Помнишь, я говорила об этом? Ничего? – Джульет непонимающе посмотрела на нее. – Я рассказала ему про твой сад. Он хочет посмотреть, что он может тут сделать.

Конечно, Джульет не помнила об этом, как и о многом другом за последние месяцы. Но она кивнула:

– Замечательно. Спасибо тебе за хлопоты.

Онор засмеялась и обняла ее. Джульет поцеловала ее и в который раз ощутила ее гладкую кожу и памятный с детства запах духов.

– Я так рада, что ты здесь. Все вы, – сказала Онор. – Сейчас меня подвезет домой Джордж. Я слишком много выпила и оставлю тут машину.

Джульет открыла французское окно и с удовольствием набрала в легкие свежий вечерний воздух. Послышался шум отъезжавшего автомобиля Джорджа.

На ее столе лежала фотография «Сада утрат и надежд», снятая с высоким разрешением, и бумага от Сэма, подтверждающая сделку с галереей «Тейт». Они ждали ее, когда она вернулась из Лондона. Сэм завез их, но не остался.

«Тейт» покажет картину вместе с «Соловьем» и «Сиреневыми часами». Двадцать пять процентов от всей выручки от почтовых открыток, сувениров и пр. будут направляться в Трест Стеллы Хорнер по художественному образованию. По этому вопросу они свяжутся с тобой отдельно. Я скоро позвоню тебе, с твоего разрешения.
Спасибо.
С.

По ее просьбе картина вернется в дом на один вечер, после чего ее увезут в «Тейт» на открытие выставки. Джульет поставит ее на террасу перед французскими окнами, над многоцветковыми розами и недавно посаженными Онор наперстянками. Она в последний раз посмотрит на картину в ее изначальном, правильном окружении и расстанется с ней навсегда. В конце концов, ведь картина жила рядом с ней все эти годы.

Что сказала бы Грэнди обо всем этом? Отсутствие ее огромной личности казалось особенно заметным сегодня, пусть даже лишь одной Джульет.

Когда она навещала Грэнди в больнице, куда ее увезли с инсультом, арт-терапевт принесла ламинированные репродукции картин и обошла с ними палату, показывая пациентам; те встретили их раздраженно или с полным безразличием.

Джульет приезжала каждый день в Уолбрук и сидела возле бабушки, потея, потому что все еще кормила грудью Би, и ей было жарко в зимней одежде. Сиделки не жаловали Грэнди, это было очевидно, – грузную, тяжелую, ее было трудно ворочать, она слишком много стонала, а с ее лица и изо рта так текло, словно ее слишком долго держали на солнце и она стала таять. Она не давала спать другим пациентам и, казалось, совсем не узнавала Джульет, не замечала ее или глядела мимо.

Арт-терапевт, маленькая, кроткая девушка, моложе Джульет, подошла к койке Грэнди.

– Вот, посмотрите на картины, Стелла! – сказала она задорным тоном. – Посмотрите, хорошо? Вот «Подсолнухи» Ван Гога. Глядите, какой яркий желтый цвет, радостный, правда? Вот Дэвид Хокни, это его родители. Обратите внимание, как изображены руки матери. Старые и узловатые. А вот какая красивая картина. Это Эдвард Хорнер. «Соловей в клетке». Видите заводную птицу у нее в руке? А де… Ой. Что такое?..

Потому что Грэнди заворочалась, издавая дикие, хриплые стоны; на безжизненном лице вращались выпученные глаза.

– Ей понравилась эта картина, – неуверенно сказала арт-терапевт. Джульет с тревогой смотрела на бабушку.

– Ничего, – сказала она. Взяла Грэнди за руку и заглянула ей в глаза, темно-карие, такие же, как у нее. – Грэнди, все в порядке, я здесь.

Но бабушка все еще ворочалась и, кажется, что-то выкрикивала. Джульет повернулась к арт-терапевту, неловко перебиравшей ламинированные репродукции.

– Картина называется «Соловей», – сказала Джульет.

– Да-да, «Соловей в клетке».

Грэнди застонала еще громче. Другие пациенты повернулись к ней, сиделка тоже. «Ааааооооххх, – кричала она. – Ааааооооххх».

– Нет, – сказала Джульет. – Просто «Соловей». Не в клетке.

– Тут написано «Соловей в клетке», – резковато возразила молодая женщина. Она посмотрела на надпись на обороте. – Вот, тут написано. «„Тейт“, Великобритания. Приобретено у миссис Лоры Уитти, урожд. Галвестон, дочери знаменитого арт-дилера Галвестона, который купил эту картину в Королевской Академии и спас художника от бедности. На картине изображена жена художника, Лидия Хорнер». Ой, я помню эту картину. Моя бабушка водила меня в галерею, и я видела ее там. – Она словно в первый раз посмотрела на репродукцию. – Бабушке нравилось лицо Лидии. И ее волосы. Мне тоже.

– Да, все верно, но название все равно не такое, – сказала Джульет и повернулась к бабушке. На нее смотрел темно-карий глаз, подернутый слезами. – Она не в клетке. Она никогда не была в клетке. Понимаете?

Но больше она ничего не стала говорить – какой смысл? Женщине это было не интересно, несмотря на ее добрые намерения. Джульет закрыла глаза, страдая от жары, больничных запахов: антисептика, мочи, чего-то приторно-сладкого и вонючих моющих средств. Когда она открыла глаза, бабушка уже спала, хотя арт-терапевт продолжала:

– Это картина Гейнсборо. Видите тех девушек? Какие у них красивые платья и прически.

– Да, – ответила Джульет, глядя на картину, одну из ее любимых, на которой маленькие дочки художника гоняются за бабочкой. – Вижу.

– Мило, правда? Пациентам она всегда нравится. Красивые платьица.

– Она сошла с ума. – Джульет поежилась в своей теплой одежде. По ее спине лился пот.

– Что, простите? – Арт-терапевт посмотрела на нее.

– Та, что справа. Мэри. Она сошла с ума, ее брак распался, и она потом жила у сестры.

– Правда? Это точно? – Арт-терапевт не знала, что делать, и перебирала репродукции. – Ну, кажется, вы знаете больше меня. – Она с опаской посмотрела на спящую бабушку Джульет, на ее огромное тело, уже не подчинявшееся ее воле. Костлявые бесполезные руки, которые ухаживали за растениями и расчесывали волосы, теперь тяжело и безжизненно лежали на простыне. – Тогда желаю удачи. Я пойду к другим пациентам.

– Спасибо, – крикнула ей вслед Джульет, повернулась к бабушке и вздрогнула от шока, обнаружив, что она глядела на нее, приоткрыв один глаз.

Они смотрели друг на друга, но Джульет понимала, что бабушка не видела ее. Так она думала. Но на всякий случай она сжала ее руку и поцеловала в теплый, гладкий лоб.

– Спасибо.

Тут Грэнди тихонько вздохнула, закрыла глаза и больше не открывала. Джульет ушла, поцеловав ее. Бабушка скончалась через неделю, и Джульет не слишком горевала. Она понимала, что Грэнди все равно уже не была бы такой, как прежде.

Сейчас, глядя на сад, Джульет взяла бабушкину маленькую тетрадку с записями, сделанными накануне инсульта. Убористый, с красивыми петлями почерк, буквы ровные, каждый раздел аккуратно подчеркнут… Бедная Грэнди, подумала Джульет. Она отталкивала людей, которые могли ей возражать. Она оттолкнула бедного папу, который оставил ей меня, чтобы поддерживать с ней отношения. И потом я оказалась единственной, кто остался с ней, не считая доброго, терпеливого Фредерика, а через некоторое время она оттолкнула и меня. И какая разница, если бы она нашла картину? Если бы Джон просто отдал ее ей? Деньги не принесли бы ей счастья. Глядя на оригинал, она тоже не стала бы счастливой… те двое детей, один из которых помнил… ту, которая прогнала его из родного дома…

Джульет помнила только хорошие дни. Как Грэнди вязала каждый август соломенных кукол из стеблей пшеницы, давала им имена, создавала их мир. Как Джульет и Грэнди спали в середине мая в Птичьем Гнезде, чтобы слушать пение соловьев. Как сверкали ее темные глаза, когда она читала Джульет старые детские книжки, которые доставала наугад из пыльных полок: «Тысяча и одна ночь», «Алиса в Стране чудес», «Дети воды» и «Дети железной дороги».

На посыпанной гравием дорожке послышались шаги – она подняла глаза, все еще погруженная в свои мысли.

– Хелло? – сказала она появившемуся в дверях силуэту. – О, должно быть, вы… – Она замялась, решив, что слово «садовник» прозвучит чуточку в духе сериала «Аббатство Даунтон». – Вы тот человек, который пришел посмотреть сад?

– Ты имела в виду – садовник? – сказал удивленный голос. – Джульет? – Мужчина шагнул к ней, выйдя из тени. Массивная фигура, очень короткие волосы, резиновые сапоги, забрызганные грязью.

– Да, – растерянно ответила она.

– Ты не узнаешь меня?

Она вгляделась в него, и по ее телу пробежал шок.

– Эв? – она вытянула шею. – Не может быть. Эв?

Он взял ее за руку, крепко сжал и потряс.

– Да! Я так и знал, что ты не узнаешь меня!

Его буйная курчавая африканская шевелюра, которую он в детстве не позволял стричь, теперь была острижена почти до черепа, так что был виден шрам, которым он обзавелся, спрыгнув с высокой стены возле речки. Глаза были прежние: с поволокой, то черные, то карие при свете. Его кожа – темный кофе с молоком, как он всегда шутил. Так много лет… Его руки – она взяла его руки в свои и засмеялась, увидев, что ногти обгрызены до предела и забиты грязью в каждой трещинке. И он был огромным. Он был здоровенным. Он был почти неузнаваемым. Удивительно, как изменился тот маленький мальчик, который столько лет назад выскакивал из речки и лазил вместе с ней по деревьям и по крышам.

– Дай поглядеть на тебя. – Джульет покачала головой: – Эверетт Эйдар! Что с тобой случилось?

– Слишком много мучного и пива, – ответил он и похлопал себя по животу.

– Нет, я не об этом! Твой рост! В последний раз, когда я тебя видела…

В то последнее лето они потеряли невинность в Голубятне, потом занимались сексом в саду, наверху в Птичьем Гнезде… Ему было восемнадцать, ей семнадцать. Осенью он уехал в Бирмингем и больше не возвращался. Джульет ходила в Лондоне с разбитым сердцем всю осень, когда дождь стучал по мокрой листве, а лето постепенно бледнело в памяти. На Рождество она приехала в Соловьиный Дом, страдая по Эву, но он не появился и тогда… Джульет потерла лоб пальцем, вспоминая, в какой момент она перестала скучать по Эву. Давным-давно… Когда же? Двадцать лет, двадцать два года…

– Двадцать два года назад! Правильно? Боже, мы с тобой старые. – Она все еще держала его за руки. – Ты тогда тоже был таким высоким?

– Я подрос еще на три дюйма, когда мне было восемнадцать. Или девятнадцать. И я пристрастился к пиву, – сообщил он. Джульет подняла брови, и они оба рассмеялись.

– Тогда ты так и не вернулся, – сказала она через некоторое время. – Хотя ты уехал в университет и обещал, что приедешь.

– Я не хотел тут оставаться, Джу. Я был тут единственным чернокожим на мили и мили вокруг.

– Не на мили и мили – тут был…

– Мой отец, Джу. Я и мой отец. Ему нравится тут жить, но… Я хотел наконец-то сделаться незаметным. Понимаешь, когда ты в большом городе, никто не обращает на тебя внимания. Люди не смотрят на тебя, не говорят веселым голосом приятные слова, скрывая свою вину белого человека. Поначалу мне это нравилось. Я никогда не сталкивался с этим прежде.

– Я никогда не думала об этом. Потом да, но не… не тогда. Извини.

– Мы были детьми. Зачем это тебе? Дети не замечают таких вещей.

– Но все равно надо было. Я считала, что для нас все было одинаковым, а ведь не было. – Она кивнула: – Пойдем со мной. – Она потащила его на террасу, на вечернее солнце, и налила ему бокал вина.

Но Эв с улыбкой отказался:

– Я не пью вино.

– Что?

– Моя мать ужасно разочарована этим, ты можешь себе это представить. – Он улыбался, все еще позвякивая ключами от машины. – Вообще-то, я приехал на неделю или две. Вот она и предложила, чтобы я приехал к тебе и взглянул на сад… это о’кей?

– Замечательно, – ответила она, улыбаясь. – Просто классно повидаться с тобой. Где ты теперь живешь?

– В данный момент в Ноттингеме. Но много живу на Ямайке. Мне там нравится. Разные корни, ты понимаешь, что я имею в виду. Я восемь лет не возвращался в Соединенное Королевство, пока не получил эту работу. А до этого я жил в Хэтфилде, почти на окраине Лондона.

– Я не знала. Ты мог бы заглянуть ко мне в Лондон. Повидаться.

– Я больше не могу смотреть на Лондон. У меня голова кругом идет.

– О. – Раньше она знала его как облупленного, знала о нем все, а теперь не знала ничего о том, что ему нравилось или не нравилось. Но тут он почесал в затылке и сказал:

– Плюс ко всему я боялся… понимаешь?

– Боялся? Чего?

– Что мы встретимся и… все будет по-другому… нам будет нечего сказать друг другу. Ты понимаешь, как это бывает. – Он оперся на стол и посмотрел на нее.

– Понимаю. Я часто думала… – Она улыбнулась ему в его черные глаза, порадовалась его мальчишеской улыбке. – Вообще-то, ты не изменился.

– Ой, я изменился. Ты тоже.

– Правда?

– О да. Ты никогда бы и мухи не обидела, ты была целиком в себе, в своей голове. Или в моей.

– Мы были с тобой одинаковыми, это правда.

Эв скрестил руки и склонил набок голову.

– Я удивлялся на тебя, Джу. Как ты встретишься с реальной жизнью.

– Угу. Знаешь, в последние годы я хлебнула реальной жизни, – сказала она. Эв с легким недоумением посмотрел на нее. – Знаешь, трое детей, развод, больницы, увольнение по сокращению штатов, переезд сюда, семья. – Она шагнула в сторону, и теперь солнце не слепило ей глаза, и она хорошо видела Эва. – Сейчас я счастлива. Счастливая я. Санди, вот моя главная забота, ну и остальные двое.

– Кто такой Санди?

– О, мой сын. Тот, с кем случилось несчастье два месяца назад. Он упал с карниза в Голубятне.

– Ах да, конечно. Извини, я забыл. Тяжело тебе пришлось… ого. Ужасно.

– Да, тяжело, – подтвердила она. – Сегодня он вернулся домой, вот почему мы устроили праздник.

– Откуда вернулся?

Она глядела на него и улыбалась, чтобы скрыть свое удивление. Почему он такой непонятливый?

– Из больницы. Он два месяца пролежал в больнице.

– О. О, о’кей. Извини, Джульет.

Что-то сдвинулось, настроение изменилось. Джульет почувствовала облегчение.

– Откуда тебе было это знать?

– На самом деле мама что-то говорила об этом – видно, я просто забыл. Так… мне не терпится взглянуть на сад, Джу, помочь тебе. Мне нравится возвращаться сюда, в эту часть мира. Навещать маму с папой, разговаривать с ними обо всем на свете, заниматься спортом до упаду.

Она заморгала. Конечно, он ничего не понимает. У него нет ребенка, который провел два месяца в больнице. У него вообще нет детей! Зачем ему это понимать? Но тут голос в ее голове сказал: «Да, но ведь у Фредерика тоже нет детей, а они с Джорджем приезжали почти каждый день и спрашивали, чем могут помочь. Я никогда раньше не виделась с Фин, но в первый свой приезд она привезла подарок для Санди, а ведь она подросток! Дело не в том, что у него нет детей. Просто он вот такой».

Последовало краткое молчание.

– Ты что-то сказал про спорт, – сказала она. – Чем ты занимаешься, когда приезжаешь?

– Ездой без дорог. Там есть место за холмом возле моей тетки. У меня есть квадроцикл. Я езжу с парнями… Классные парни. Заядлые автолюбители. На Ямайке это мое главное занятие. Мы собираемся, гоняем по местности, ветер треплет волосы – или нет… – Он потер свою коротко остриженную голову. – Создаем хаос… влипаем в проблемы – ничего серьезного, больше проблем у нас с нашими женами, понимаешь.

– О. Угу. Я понимаю.

– Нас прозвали «Хаос на колесах». У нас на бамперах стикеры «Прочь с дороги, или ляжешь под колеса».

– Ох, жуть какая! – сказала Джульет.

Он склонил голову набок.

– Что? Ох – извини. Ты такая впечатлительная?

Джульет немного помолчала.

– Вероятно, да, – сказала она потом и рассмеялась. – Слушай…

Она не успела договорить.

– Так вот, я должен тут все посмотреть, если ты не против. Ты возвращайся к своим в дом. – Наступила небольшая пауза, и Джульет услышала, как к дому свернул автомобиль. – И – да, после этого мы поговорим. Ого, – сказал он, когда машина быстро приближалась к дому. – Кто-то торопится.

Позади них раздался скрежет тормозов. Джульет оглянулась. Сэм захлопнул дверцу и почти бегом направился к ним.

– Джульет, гляди. Гляди, что мы обнаружили сегодня утром… – Он замолчал. – Извиняюсь.

– Приятный «Ауди», – сказал Эв. – Классные, классные колеса.

– Спасибо. – Сэм повернулся и посмотрел на автомобиль так, словно никогда не видел его прежде. – Я взял в аренду на год не ту машину, но теперь она мне почти нравится. Она серебристая.

– Я Эв. Привет, – Эв протянул ему руку.

Все еще слегка ошеломленный, Сэм смотрел на него, потом перевел взгляд на Джульет, потом снова на него, но тут к нему вернулись его врожденные хорошие манеры.

– Вау… Джульет часто вспоминает о тебе. – Он был высоким, но по сравнению с Эвом казался почти карликом. Он пожал ему руку: – Рад познакомиться. Ну, я полагаю, что вам с Джульет есть о чем поговорить, но… – Джульет вгляделась в него и увидела его глаза, выражение в них. – Но мне нужно минутку поговорить с тобой, Джульет – Он слегка коснулся рукой ее запястья. Она кивнула.

– Не торопись, – сказала она Эву.

– Эй, я ненадолго заглянул к тебе. У меня полно дел. Я посмотрю и потом позвоню тебе. Как мне тут нравится. Старый дом почти не изменился. Гляди – вон гнездо скворца на вязе. – Его лицо сморщилось в улыбке. – И японский клен все еще жив. Acer Palmatum. Пока… – Он пошел вниз по тропе к Зарослям.

– Он всегда был немного одержимым, – сказала Джульет, повернувшись к Сэму. Его глаза устремились на нее. В них было ожидание.