Снова его жуткие игры. Этот псих забрался в мой дом, в мое личное пространство. Волосы у меня встают дыбом. Я бросаюсь в спальню, выдвигаю ящик и роюсь в нем в поисках другого фотоальбома: мы с Катей в отпуске в Марокко. В начале второго выпуска Тедди со своей женой Люсиль был именно там…

Теперь мне становится понятно, почему я тогда раскрыл свадебный альбом. Вероятно, во время провала в памяти я получил от Салливана первое послание с указанием, где искать. Он наверняка сунул туда снимок отпечатка окровавленной ступни.

Охваченный тревогой, уверенный, что за мной наблюдают, я резко оборачиваюсь. И у меня глаза вылезают из орбит. Я чувствую, как обитающее в этом доме коварное существо ощупывает меня, скользит своими длинными костлявыми руками по моему лицу, по спине. Мне опять зябко, я укутываюсь в халат и принимаюсь листать альбом. Как я и ожидал, среди красивых фото с пальмами и белыми песчаными пляжами я натыкаюсь на снимок, резко отличающийся от всех остальных. На нем хорошо известное мне место.

Багажник моего автомобиля…

* * *

Я чувствую себя на грани безумия. Начинающаяся буря ерошит мне волосы, ветви деревьев извиваются на фоне неба, все такого же черного. Вооружившись пистолетом, я нажимаю на кнопку багажника, он открывается с жутким скрежетом. В комиксе я бы передал этот звук большими черными буквами, идущими через весь рисунок. Ну зачем я сейчас думаю об этом?

От увиденного в багажнике меня выворачивает наизнанку. Мои нетерпеливые пальцы погружаются в сальную шевелюру, откидывают в сторону каштановые локоны, чтобы открыть лицо, и меня обдает горячей волной. Обнаженное, неподвижное, скрюченное тело, колени прижаты к груди. Веки опущены, губы застыли в робкой улыбке. Из моей груди вырывается стон. Я резко подаюсь назад. Эта жертва похожа на Люсиль, пропавшую супругу моего героя Тедди. То же лицо, те же характерные черты. Ноги подкашиваются, я прислоняюсь к дереву.

Сомнений больше нет: какой-то садист нападает на людей, напоминающих героев «Уробороса», и берет меня в свидетели своих жестокостей. Кто будет следующей жертвой? Тот, кто ближе всего к Тедди? То есть я? Нет-нет, мы с Тедди похожи только внутренне. Слава богу, внешне мы совершенно разные!

Сквозь слезы я разглядываю огнестрельное оружие, которое держу в руке. Ощущение лежащей в ладони рукоятки странным образом знакомо мне, я знаю, что мог бы убить Салливана одним прицельным выстрелом, хотя не стрелял никогда в жизни.

Продрогший, я снова подхожу к своей машине. Холодные слезы высыхают у меня на щеках, я крайне подавлен. Что теперь делать? Что делать, черт возьми?!

Избавиться от трупа, как я уже подло поступил с телом Викки? Бросить и ее тоже в какую-нибудь яму? Нет, на сей раз я отказываюсь. Я не убийца. Сейчас я оденусь поприличнее и пройду пешком тридцать километров до города. И все им объясню. А если они меня посадят, тем лучше. Так бы поступил Тедди.

И в тот момент, когда я собираюсь захлопнуть багажник, тело женщины начинает содрогаться.

* * *

Подхватив незнакомку на руки, я опрометью бегу к шале. Она дышит. Я бережно опускаю ее на диван, накрываю пледом, подбрасываю в камин толстых поленьев. У нее раскаленный лоб, я кладу на него мокрое полотенце. Ее худое обнаженное тело носит следы жестокого обращения. Судя по обломанным ногтям и ссадинам от веревки на лодыжках и запястьях, она, похоже, много дней провела связанной. Меня переполняет жалость к ней, я представляю себе, как она мучилась в руках Салливана. Я сам создал этого монстра и знаю его как облупленного. Чтобы вообразить его, чтобы соорудить его душу, я воспользовался всем тем, что только есть худшего в человеке: садизм, жестокость, извращенность… И никакого сострадания, ни малейшего доброго чувства. Орудие уничтожения. Если тот, кто занял место моего персонажа-убийцы, до такой степени копирует его, то…

Бедная женщина, бедная Люсиль… Ее губы шевелятся, она что-то бормочет во сне. Она так слаба, что я предпочитаю не будить ее. Что видели ее глаза?

Где она была заперта? Как выглядит ее истязатель? Мне надо задать ей столько вопросов.

Я долго меряю шагами комнату в поисках решения, оно не приходит. Я пытаюсь размышлять. Бесполезно. Машинально подъедаю остатки продуктов. Мне хочется только одного: чтобы она скорее очнулась, чтобы рассказала мне… Сейчас я ощущаю такую близость с ней, как если бы…

Мне непременно надо чем-то себя занять, отвлечься от переполняющей меня боли. Я усаживаюсь с листом бумаги позади спящей женщины и маниакально принимаюсь набрасывать карандашом поселившуюся во мне черноту. Как бы страшно и немыслимо это ни показалось, но продолжение истории «Уробороса» само возникает в моем сознании, мне даже не надо задумываться. Это развитие сюжета о гнусном деле со следом, в котором убийца Дэн Салливан решает через два года вернуть Тедди его полумертвую жену. Зомбированную женщину, освобожденную только ради того, чтобы заставить его еще больше страдать и показать ему власть убийцы, его силу. Несколькими штрихами я набрасываю прикрепленный к входной двери коричневый конверт. Потом Тедди, вскрывающего этот конверт, сидя на полу по-турецки, – как на обгоревшем рисунке, который я обнаружил перед камином. Затем альбом, посвященный отпуску в Марокко, находку в багажнике и, наконец, ожидание, когда Люсиль придет в себя.

В трансе я встаю с места, лоб у меня взмок. Я рисовал с чудовищной скоростью. Тедди вибрирует во мне, я ощущаю его тревоги так же отчетливо, как свои собственные. Он причиняет мне боль, ранит меня, грызет меня изнутри. Как всегда, как с каждым новым томом, он живет во мне.

Неожиданно Люсиль шевелится на диване, я бросаюсь к ней. Почему я сказал Люсиль? Это не Люсиль, это какая-то незнакомая женщина, похожая на Люсиль! Ее глаза на мгновение открываются, они зеленые, – разумеется, я это знал. В них я читаю ужас, испуг, потом, когда она замечает меня, – внезапное успокоение. Она притягивает меня к себе, обнимает, долго и глубоко вздыхает. Я готов заплакать, покоряюсь ей и закрываю глаза. Это Катя, она на миг вернулась. Я вспоминаю ее духи, ее грудь, прильнувшую к моей, – как бы мне хотелось, чтобы это мгновение длилось всю жизнь. Люсиль вдруг бормочет какие-то слова, я их не понимаю. Я немного отстраняюсь, сердце у меня бьется так сильно, что я почти задыхаюсь. И почти тотчас ее ногти впиваются мне в спину, руки невольно падают вдоль тела, она вздрагивает в последний раз.

Она больше не дышит.

Я с криком набрасываюсь на нее, колочу по горячей груди, силюсь вернуть ее к жизни. Она неподвижна, совсем неподвижна! Тепло быстро покидает ее тело – я чувствую это прижатой к ее плечу щекой. Не знаю, сколько времени я провожу в таком положении. Мне кажется, будто эта незнакомая женщина разрывает мне сердце. Как если бы я во второй раз потерял Катю. Как если бы мое сердце разрывалось… от любви…

Я принимаюсь плакать. Боже мой, то, что я ощущаю в глубине души, потрясает меня. Я люблю эту незнакомую мне женщину.

Когда я выпрямляюсь, сил у меня больше нет ни на что. С крайней осторожностью я беру тело на руки и выхожу на порог шале. Я долго целую ее холодные губы, а затем оборачиваюсь. К стене, так, чтобы я заметил, прислонена лопата – будто приглашение сделать, что положено.

Будто случайно.

* * *

27-е

Я сижу и жду – с мрачным, непроницаемым лицом и с заряженным пистолетом в руке. Я знаю, что больше не вернусь к себе, в большой город. Моя история должна завершиться здесь, я это чувствую нутром.

Тедди все больше водворяется во мне, он меня зовет, дразнит, изводит. Он не отпускает меня, мне необходимо закончить сценарий его жизни, для меня это единственный способ избавиться от него. Несмотря на головную боль, страдание, скорбь, я принимаюсь рисовать. Я хочу, чтобы он немедленно убил Салливана. Чтобы он всадил ему в сердце девять пуль. И чтобы столкновение произошло здесь, в шале.

Покончить с этим, покончить, покончить.

Я наношу штрихи за штрихами, и на бумаге, в моих венах и в моем сознании Тедди обретает форму. Я рисую его страдающее, изможденное лицо. Черные волосы и глаза, густую бороду. Тедди, плача от любви и печали, укладывает свою жену на диван и протяжно вздыхает, сидя возле нее, как я сам только что делал в реальности. Потом они с Люсиль коротко обнимаются. Их взгляды встречаются, они словно говорят друг с другом. И она умирает у него на руках. Долгий вопль прочерчивает диагональ на занимающем половину страницы рисунке. Я вздрагиваю, у меня волосы встают дыбом, я сам тоже издаю страшный крик.

В последней панели одиннадцатой страницы Тедди хоронит свою жену. Ее волосы колышет ветер. Тедди готов застрелиться, но клянется себе, что прежде найдет ее убийцу. И ждет его здесь, в шале. Как и я. Он знает, что Салливан придет за ним.

Я встаю, ноги у меня подкашиваются. Минут пять собираюсь с силами, намереваясь довести дело до развязки. До финального столкновения. Комикс выйдет коротким, тем хуже. Во всяком случае, он никогда не будет напечатан. Покончить с ним, быстрей, быстрей.

Головная боль возвращается, я тру виски.

Никогда еще я не сочинял таких мрачных историй. Все мои герои исчезают один за другим при чудовищных обстоятельствах. И одновременно это именно то, что сейчас переживаю я сам.

Я перечитываю подряд все одиннадцать страниц третьего выпуска «Уробороса». Какой ужас, это лучший сценарий, написанный мной когда-либо. Ни одного диалога, несколько монологов и много картинок. Я думаю: это шедевр, и в то же время говорю себе, что я чудовище. Пока что этот комикс всего лишь реальность… Моя реальность, которую я никак не контролирую.

Но концовку я должен придумать сам. Истребить Салливана.

Я держу в руках эту самую одиннадцатую страницу.

И вновь меня потрясает эта картина с изображением лежащей на диване Люсиль, которая на последнем издыхании обнимает Тедди. Я провожу пальцами по ее лицу, губам… Люсиль опять становится тем персонажем из первого и второго выпусков, ради которого я выложился весь и чьи сокровенные мысли мне известны. Я не хотел, чтобы она умирала, я хотел, чтобы в конце истории они с Тедди вновь встретились и любили друг друга, наверное, до самой его смерти. Но кто-то решил иначе.

Кто-то. Как если бы…

Я вдруг замираю, мне не хватает воздуха. Дрожащей рукой я хватаю фломастер, приближаю его черный кончик ко рту Люсиль и записываю одну фразу. Ту самую, которую реальная женщина, лежавшая на моем реальном диване, прошептала мне на ухо прямо перед смертью: «Каждый день мои глаза ищут только тебя…»

Те самые слова, которые Люсиль говорила Тедди в минуты близости…

* * *

В голове шумит, я обливаюсь потом, тело как будто развинченное, и все же среди бела дня я двигаюсь в сторону деревни. Каждый шаг дается мне с огромным трудом – чугунные ноги весят тонны. Какой-то голос вопит у меня в мозгу, приказывает мне вернуться, подчиниться ему. Но я не уступлю. Ни ему, ни тому монстру, который хочет отнять у меня мою свободу, целиком завладеть мною. Я не марионетка.

Постепенно Захват ослабевает, голос и поскребывания утихают. Приступ миновал. Но сколько у меня времени до следующего? Наконец я добираюсь до первых домов проклятой деревни. И там, метрах в двадцати перед собой, я вдруг, как всегда, замечаю ее: женщину с собакой. Она, опустив голову, идет в мою сторону, лицо скрыто платком. Я окликаю ее, но она не реагирует, как и ее пес. Против обыкновения, я перехожу на другую сторону, останавливаюсь и жду, когда они столкнутся со мной. Женщина проходит совсем близко, не обратив на меня внимания. Что до собаки, то она бежит рядом с хозяйкой, все так же уткнувшись мордой в землю. Я в изумлении замираю на месте.

Но я же не невидимка, черт возьми! У меня есть тело, мышцы, кости! Тогда почему эта тетка со своей мерзкой шавкой делает вид, что меня не существует? Я решаюсь окликнуть их, но они сворачивают в тупик.

Я иду следом, но они уже исчезли. Испарились. Я глазам своим не верю. Они не могли никуда уйти. Может, они вошли в один из этих пустых домов? Я не успеваю больше ни о чем подумать. Позади меня только что прошел мужчина с дипломатом. Я бегу к нему: не может быть и речи о том, чтобы дать ему ускользнуть. Он стучит в дверь, собирается войти, но я хватаю его за запястье. Дверь открывается, он пытается войти, не обращая внимания на мою хватку. Я сжимаю сильнее, он крепче меня и легко втягивает меня внутрь. Дверь за нами сама собой закрывается. Я оказываюсь в пустом, лишенном какой-либо жизни пространстве. Вдруг мужчина в шляпе резко останавливается, словно обесточенный робот: слегка расставив ноги и свесив руки вдоль туловища. Спиной ко мне и по-прежнему с портфелем в руке.

Сбитый с толку, я перемещаюсь, чтобы он оказался ко мне лицом. И едва не теряю сознания. Лицо у него белое, без носа, без глаз и без рта, напоминает туго надутый воздушный шарик. Я тычу в него пальцем – что-то мягкое, вроде резины. Сняв с него шляпу, я понимаю, что черепная коробка отсутствует. А под костюмом нет никакого тела. Только ладони и ступни – ни рук, ни тела, ни ног. Он не живой. Он…

Персонаж, собранный из разрозненных частей.

Я, завывая, бегу к оврагу. Я неспособен принять то, что начинаю осознавать. Я уже на той улице, где обнаружил отпечаток окровавленной ступни, но, вместо того чтобы, как в первый раз, спуститься в реке, я сворачиваю влево, в ту часть, которая вновь поднимается и огибает деревню. К тому, что не было предусмотрено. И там, через несколько метров, улица внезапно прерывается. За ней нет ничего, кроме пустоты или, скорее, белизны чистого листа… Отсутствие мира, пейзажа. Небытие. Как в домах. Как повсюду, куда я пойду не по рельсам, которые некто нарисовал для меня. Я мчусь к своему шале. Опыт небытия продолжается и в лесу. Стоит мне сойти с дороги, ведущей от моего жилища к деревне, стоит мне миновать несколько рядов деревьев и направиться туда, куда мне не следовало бы ходить, как все исчезает, ничего нет.

Рухнув на колени, я в слезах прикасаюсь к своему лицу. Ощущаю веки, горбинку носа, носогубную складку.

Небо такое черное – чернее туши, все тот же проклятый цвет несмываемой туши, – а окна в деревенских домах такие грязные, что мне никогда не удавалось увидеть в них свое отражение. Может, у меня тоже белое лицо?

Я знаю, что там, куда я иду, в декорациях из папье-маше, я не найду ни одного зеркала. Потому что окружающий меня мир – это всего лишь гигантская декорация.

Декорация комикса.

А я, наверное, один из его персонажей.

Вернувшись в шале, я хватаю фотоаппарат, направляю объектив на свое лицо и нажимаю затвор. Затем поворачиваю камеру и смотрю на экран: мне кажется, что мои черты изменились. Рассматриваю изображение на маленьком жидкокристаллическом дисплее.

Волосы у меня потемнели, осталось только несколько светлых прядей. Глаза почернели. Они уже не голубые, хотя и не совсем черные.

Я уже не совсем Чарли. Я становлюсь Тедди.

* * *

Как бы невероятно, как бы непостижимо это ни показалось, но я одновременно и Чарли, и Тедди, пленник своего собственного комикса, оказавшийся в созданном мною самим мире. Господи, да ведь я функционирую в декорациях, в вымышленной вселенной. Деревенские дома, у которых существуют лишь фасады… Толстая женщина и мужчина в шляпе – простые статисты, предназначенные для того, чтобы оживить иллюстрации…

Расположение деревьев в лесу слегка меняется от рисунка к рисунку…

Я всего лишь придуманный персонаж! Существо, созданное… моим собственным воображением! А что, если бы я сейчас переживал то, что нарисовал между первым и пятнадцатым числом? А если бы я перешел на другую сторону листа?

Нет-нет. Может, я и Тедди, но я также и Чарли, успешный иллюстратор и райтер. Тедди рисовать не умеет, он коп, женат на Люсиль, он… Вот чертовы провалы в памяти… Первый выпуск начинается моей свадьбой с Люсиль… Так я был задуман. Без прошлого.

Я с воплем хватаюсь за голову. Все это может существовать только в моей башке. Мой мозг больше неспособен отличить истинное от поддельного, реальное – от нереального. Я возвращаюсь к своему рисунку. Одну за другой я просматриваю с самого начала иллюстрации, разглядываю эпизоды. Страница 11, я жду Дэна Салливана… В комиксе и в реальности. Все идентично. На лбу крупными каплями выступает пот.

Не хватает конца. Что мне там удалось придумать – в той версии, которая сгорела в камине? Что я выбрал для развязки в самый первый раз, когда был еще «человеком»? Чью смерть: своего героя или злодея? Я себя знаю, я легко мог бы убить Тедди и позволить Злу восторжествовать. Доказательство в том, что все мои герои умерли. Викки. Затем Люсиль, моя собственная жена…

Нет! Я отказываюсь подчиняться, отказываюсь соглашаться с тем, что мой рисунок сделан не мной, а другим! Я больше не хочу быть Тедди, я Чарли, тот, кто сам распоряжается своей жизнью!

Я набрасываюсь на планшет, хватаю фломастер, девственно-белый лист бумаги. Мне надо торопиться. Изменить судьбу Тедди. Мою собственную судьбу.

Страница 12. Я уже не стараюсь, времени нет. В панели я изображаю внешние декорации: деревья, дорогу, шале. Все должно завершиться здесь и как можно скорее. В соседней панели я торопливо очерчиваю силуэт Дэна Салливана. Он наблюдает, завернувшись в свой длинный черный плащ. В руке он сжимает нож со стопором. Я специально изображаю его без огнестрельного оружия – так у меня будет преимущество.

Глаза щиплет, следующая картинка, скорей, скорей. Салливан приближается к дому. На свету вырисовывается его лицо: рябое, как поверхность луны, зловеще черные глаза, падающие на плечи волосы. Воплощенное Зло. Не прерываясь, я наскоро набрасываю контуры следующего рисунка.

Резкий треск заставляет меня вздрогнуть.

И сердце едва не рвется у меня в груди.

Я оборачиваюсь.

Только что опустилась дверная ручка. Меня опередили. Некто нарисовал быстрее, чем я. И когда в моей руке возникает револьвер, я осознаю, что я действительно Тедди. И что Чарли остался на той стороне листа. В настоящем мире.

* * *

Кончиком фломастера Чарли дорисовал правую руку Тедди, держащую «зиг-зауэр». В окне, виднеющемся на заднем плане, бегло набросал несколько стволов деревьев.

Перед Тедди, внутри шале, изобразил Дэна Салливана, стоящего там как воплощение абсолютного Зла. Чтобы усилить драматический эффект, скрыл его лицо в полумраке и добавил черные тени. Он не знал, почему нарисовал в его руке нож, а не огнестрельное оружие. Случалось, что воображение ему изменяло. Из-за этого пришлось придумать какую-то хитрость, чтобы Зло все-таки восторжествовало. И вот, когда Тедди уже прицелился, убийца с полуулыбкой раскрыл ладонь с лежащими в ней девятью пулями из «зиг-зауэра». Чарли пририсовал пузырь, вылетевший изо рта Салливана: «Всегда следует проверять, заряжен ли пистолет…»

Чарли отшвырнул фломастер и в ярости вскочил:

– Дерьмо! Полное дерьмо!

Он откупорил новую бутылку односолодового виски и сделал большой глоток. За окном день клонился к закату. Он потратил восемь часов, стараясь продвинуться быстрее, вырваться вперед, чтобы прийти к этому.

Обхватив руками голову и бормоча что-то невнятное, он принялся ходить взад-вперед по комнате. Он только на двенадцатой странице, а сценарий третьего выпуска уже заканчивается смертью главного героя. Черт возьми, этого недостаточно, в других выпусках по тридцать пять страниц. А ведь он так хорошо начал! Что с ним случилось? Он что, утратил вдохновение, пока писал? Почему события так ускорились под его пером, откуда такой внезапный и зверский конец, к которому даже он сам оказался не готов?

Приехав в шале несколько дней назад, он не ощутил Тедди, как это обычно бывало. Как если бы его воображаемый персонаж постепенно ускользал от него или же хотел взять дело в свои руки. Но Чарли всегда остерегался позволять своим персонажам направлять его, как это происходит у некоторых его собратьев по перу. Когда такое случалось, когда он чувствовал, что Тедди просачивается у него сквозь пальцы и склонен вести свою собственную жизнь, он откладывал перо и делал небольшую передышку или шел прогуляться, чтобы вернуться к работе позже.

Чарли глубоко вздохнул. Похоже, это была плохая идея – поместить историю в декорации вокруг шале и деревни. Видимо, следовало продолжить ее в большом городе, а не здесь, в этом гиблом месте.

Ему неудержимо захотелось почесать ухо. Проклятый зуд…

Обеспокоенный, Чарли снова принялся размышлять. Что делать? Сохранить начало и продолжить со смерти Люсиль? Найти еще парочку неожиданных поворотов до финального столкновения Тедди и Салливана? К чему устраивать их сражение в шале? Существует столько других мест. Развалины, пещера, подземелье…

Он подбросил в камин поленьев, тепло от огня согрело его усталое лицо. Нет-нет. В этой истории нет ничего занимательного. Согласен, рисунки великолепные, декорации прекрасные, но сценарий вообще никакой. А ведь он не может себе позволить состряпать нечто посредственное. С какой стати ему пришло в голову начать третий выпуск с фотографии окровавленного следа? Этот снимок втянул его в историю, которой он совсем не хотел. В тупик. А теперь, если он не намерен ходить по кругу, все надо начинать с чистого листа, с нуля, и пытаться найти решение, которое, может, никогда и не родится.

Чарли с сожалением собрал рисунки и бросил их в огонь. Несколько дней работы псу под хвост, не получилось творить по наитию. Обычно он продумывал будущую историю от начала до конца, прежде чем сделать хоть один набросок.

Он печально смотрел, как огонь пожирает его труды. В воздухе порхали мотыльки горелой бумаги. Лица постепенно искажались, декорации исчезали, словно их и не было вовсе. При помощи мехов Чарли так раздул огонь, что один из листов, сгоревший на три четверти, избежал уничтожения: кружась, он опустился на пол к его ногам. Чтобы не дать разлететься искрам, Чарли каблуком растоптал его, оставив на бумаге черный след.

Он наклонился и рассмотрел уцелевшую часть рисунка: правую половину сидящего на полу Тедди, который держит в руке конверт с надписью: «Бездна».

Тогда, не в силах объяснить почему, Чарли испытал острое чувство дежавю. Он почувствовал себя так плохо, что был вынужден присесть на диван.

Его взгляд упал на комод, в котором хранился их свадебный альбом. Почему он вдруг испытал необходимость пойти и раскрыть его? Все это было совершенной глупостью…

Однако он поднялся с дивана, достал альбом из ящика и, стараясь сохранять спокойствие, пролистал его.

Шок от сделанного им открытия был немыслимой силы. Прямо перед ним лежала фотография.

Окровавленный отпечаток босой ступни. «Следовать за ним по улице».

Астени

Едва пациентка вышла из кабинета, как доктор Матиас Легран решил посмотреть, кто записан следующим. Он взял медицинскую карту Катрин А. Моро. Незамужняя, тридцать два года, наблюдалась у своего лечащего врача в Лионе. Это ее первое посещение гематолога.

Молодой специалист взглянул на результаты ее анализов крови и был потрясен. Насчет гемоглобина у него, если можно так выразиться, уже глаз был наметан, но за все пять лет он еще ни разу не встречал такой группы крови.

Связавшись с несколькими коллегами, специалистами по редким группам крови, он наконец решил вызвать больную.

У молодой женщины, бледной как смерть, были жидкие тонкие волосы, ломкие, расслоившиеся ногти. На лице лежала печать усталости. С виду ей можно было дать на десять лет больше. Она качалась, как тростинка на ветру. Матиас попросил ее сесть и сразу перешел к делу:

– Общий анализ крови, бесспорно, показывает, что вы страдаете микроцитарной анемией вследствие дефицита железа. Насколько я понимаю, вы принимаете два раза в день ферроволютен и соферон, а также внутримышечно бальферон, который хорошо переносите. Но тем не менее это не помогает, и у вас по-прежнему крайне низкий уровень гемоглобина. И хотя собран очень подробный анамнез, причину установить пока не удалось. У вас впервые проявились такие симптомы?

– Да.

– Ваш доктор наверняка вас уже спрашивал – не было ли у вас сильной кровопотери, кровавой рвоты, ран, которые могли бы объяснить такое резкое снижение уровня красных кровяных телец в вашем организме?

Она покачала головой, не спуская с него глаз. Матиас пробежал рукописные замечания, которые лечащий врач посчитал необходимым внести в карту своей пациентки. Спортом не занимается, сексуального партнера не имеет. Несколько месяцев назад рассталась с возлюбленным, сменила место жительства. Он также добавил, подчеркнув красным: «Многочисленные консультации по поводу жалоб на мигрень, проблемы с пищеварением и нарушение сна. Последние несколько недель провела в центре медицины сна, наблюдалась в отделениях неврологии и гастроэнтерологии. Комплексное диагностическое обследование ничего не выявило. В дальнейшем у пациентки развились симптомы анемии».

Диагноз «анемия» не вызывал у Матиаса никаких сомнений. Даже физически Катрин представляла собой типичный случай дефицита железа и эритроцитов. Последствия этой недостаточности были налицо, и нужно было срочно их восполнить, поскольку защитные силы организма явно шли на убыль. Она походила на старый «кадиллак», который продолжает ездить, расходуя последние капли горючего, перед тем как окончательно сломаться.

– Нам придется оставить вас в больнице, чтобы провести дополнительное обследование.

Она восприняла новость спокойно, словно ожидала подобного приговора.

– Вы будете переливать мне кровь?

– Да, требуется срочно это сделать, – ответил Матиас. – Проблема заключается в вашей группе крови. Я жду ответа из национального банка крови редкого фенотипа, расположенного в Кретее. Я далеко не уверен в том, что они имеют ее в запасе. Мадемуазель Моро, вы осведомлены о том, что у вас редчайшая группа крови?

– Кажется, людей с такой группой, Rh null[36], всего сорок в мире. Я знаю это с тех пор, как в четырнадцать лет меня оперировали по поводу открытого перелома. Мне переливали кровь человека тоже с группой Rh null. Дозы поступали, как мне кажется, из банка крови, который вы упомянули.

– А вы сами не сдавали кровь? Это могло бы объяснить анемию и…

– Нет, я кровь никогда не сдаю.

– Неужели вам никто этого не советовал? Видите ли, у вас очень ценная группа крови, самая универсальная в мире. Только такие, как вы, могут спасти жизнь другим людям с редкой группой крови.

– Конечно, мне уже предлагали. Но я свою кровь не сдаю.

Было непонятно, почему она ответила так резко. Ведь сама-то она в детстве благополучно перенесла операцию именно благодаря какому-то неизвестному донору. Врач с удивлением посмотрел на нее. Он не хотел ее судить, – видимо, у нее были на то основания. Но ведь первое, о чем она спросила, будут ли ей переливать кровь. Да, брать любят все, но немногие готовы отдавать.

– Жаль, – заключил он. – Если бы вы раньше сдали свою кровь, то сегодня ее могли бы использовать для аутогемотерапии, то есть вы бы получили ее назад. Будем надеяться, что кто-то другой отнесся к донорству с бо́льшим пониманием и что в банке редкой крови хранятся какие-то дозы. Иначе ваше положение может осложниться.

* * *

Мать Натанаэля с первых же дней его жизни тряслась над ним, как над хрустальной вазой. Ему никогда не разрешили бегать в школьном дворе на переменах, кататься на велосипеде и роликовых коньках. Достаточно было ему явиться домой с разбитой в кровь коленкой – мальчишки всегда калечат себе руки и ноги, – как мать выходила из себя и запирала его в комнате на несколько дней. Эта красная жидкость с привкусом меди и запахом расплавленного металла буквально приводила ее в бешенство. Натанаэль просто не имел права ни на какие раны и царапины. Потерять кровь – для него, а еще больше для нее – было равносильно смерти. Однако первой ушла она. Скончалась в день его рождения, когда ему исполнилось тринадцать. Да к тому же в Рождество.

Тридцать лет спустя у Натанаэля по-прежнему сердце кровью обливалось оттого, что ее не было рядом.

Из окна белой стерильной комнаты виднелись Альпы, сиявшие снежными вершинами, у их подножия блестело Женевское озеро. Сегодня Натанаэлю исполнилось сорок три, и, как и каждое Рождество, он отправился в центр сдачи крови, открытый в этот особый день. В Швейцарии, где он жил, не существовало банка этой ценнейшей крови, поэтому он совершал поездки за свой счет, готовый щедро поделиться половиной литра крови, которая текла в его жилах. Поскольку донация осуществлялась бесплатно, за ним не могли ни послать такси, ни оплатить ему номер в местной гостинице.

В заведении практически никого не было. Все разошлись по домам, дарили друг другу подарки, собирались за обедом всей семьей, грелись у каминов. Натанаэль закрыл глаза и представил себе, как радуются дети, разворачивая новые игрушки. Смех, радостные возгласы – ему так недоставало всего этого. Когда он вернется домой вечером, он разве что сможет погладить своего кота.

Пришел санитар и вывел его из раздумий. Проделал специальные манипуляции перед забором крови. Натанаэль привычным жестом протянул ему руку. Он сдавал кровь не менее восьми раз в год в разных странах Европы. Это вдвое превосходило норму, установленную во Франции, но, поскольку он сдавал кровь за границей, никто об этом узнать не мог.

Час спустя, проглотив бутерброд, от которого к его лицу слегка вернулись краски, он уже брел по пустым улицам, продуваемым ледяным ветром. Он чувствовал себя усталым. Ослабевшим. Донации, число которых превышало разумный предел, его истощали.

В этот раз у него не было ни сил, ни желания ехать домой. Он зашел пропустить стаканчик в единственный открытый в Тононе[37] бар. Виски со льдом – чтобы подзарядить батареи. В зале не было никого, кроме официантки, невысокой порывистой женщины, стремительной, как струи водопада. На вид ей было лет тридцать, ну, может, тридцать пять. Ее лицо с тонкими чертами просто светилось, когда она принесла ему заказ. Две-три секунды она молча рассматривала его – как будто созерцала какую-то античную древность, – потом робко улыбнулась:

– Можно сказать, что мы с вами похожи на двух бездомных котов.

– Ну, я даже больше, чем вы. Я проехал сто километров, чтобы сюда добраться. Я живу в Швейцарии.

Она была не то чтобы красива, в ней был какой-то манящий шарм, как в необработанных камнях, которые встречаются в горах и требуют лишь огранки. Они разговорились – а что еще делать в большом пустом помещении – и выпили за встречу.

– Счастливого Рождества. Меня зовут Астени.

– Натанаэль.

– Что вынудило вас приехать сюда и оказаться в рождественский вечер в этой забегаловке?

Он поднял свой стакан:

– Праздную свой пятидесятый литр.

– Виски?

– Крови. Я только что сдал сотую дозу, неподалеку отсюда. Я делаю это с восемнадцати лет по всей Европе. Англия, Голландия, Италия, Франция… Повсюду, где имеются специальные условия для хранения. Трачу кучу денег на дорогу, но…

Он задумался, глядя на свой стакан, потом поднял глаза:

– А еще у меня сегодня день рождения. Двадцать пятое декабря.

Они напоминали две звезды, которых так притягивает друг к другу, что они в конце концов сталкиваются. Астрономы называют это катастрофой. Люди – любовью с первого взгляда.

– За ваш день рождения, за Рождество и за ваши пятьдесят литров. Но просветите меня: почему нужно так много разъезжать, чтобы сдать кровь?

– Потому что это группа Rh null. В ней нет ни одного антигена типа резус, отсюда и название «rhésus null», то есть «резус ноль». Она встречается менее чем у одного из двухсот миллионов человек. Трудно привести более точную статистику, некоторые носители, к сожалению, никак не проявляют себя, а есть и такие, которые не желают быть донорами, а это нечестно, если ты обладаешь такой редкой кровью.

Она не отрываясь смотрела на него, словно завороженная.

– Никому не говорите, – продолжал Натанаэль, – но я знаю, что во Франции я единственный идентифицированный донор. А разъезжаю я так много потому, что перевезти мешок с кровью из одной страны в другую труднее, чем тонну наркотиков. А когда людям требуется кровь, они, как правило, не могут ждать, пока будет закончена вся бюрократическая волокита.

Он плеснул виски в оба стакана:

– Теперь моя очередь спрашивать. Скажите, вот вы живете так близко от донорского центра, вы тоже, надеюсь, сдаете кровь?

Она обхватила стакан обеими руками, несколько секунд вглядывалась в янтарную жидкость:

– Да-да, это случается время от времени. Но моя кровь гораздо зауряднее, чем ваша.

– Заурядная или нет, это благородный жест, вы помогаете спасать жизни. Отдавать людям хотя бы малую толику самого себя – вот что главное.

Они еще долго разговаривали, пока ночная тьма не окутала город. Но в маленьком баре законы времени и пространства не действовали. Они сидели только вдвоем, и им было хорошо. Астени подошла к окну и стала смотреть на самую яркую звезду в небе.

– Наша встреча не могла быть случайной. Вы верите в судьбу, Натанаэль?

* * *

После переливания крови и корректировки лечения состояние Катрин А. Моро улучшилось. Уровень гемоглобина повысился. За время ее пребывания в больнице все проведенные исследования – гастроскопия, тест на скрытое содержание крови в стуле, рентгеноскопия с барием – не выявили никаких аномалий.

Но три недели спустя она опять пришла на прием, ее кожа сделалась тонкой и прозрачной, как папиросная бумага, хотя Катрин скрупулезно принимала все лекарства: медсестра, посещавшая ее на дому, могла это подтвердить. Увидев, в каком она состоянии, врач решил снова госпитализировать ее и провести новые исследования – более углубленные и дорогостоящие: колоноскопию, гастроскопию с биопсией двенадцатиперстной кишки, ангиографию верхней и нижней брыжеечной артерии… И опять подозрения не подтвердились.

Учитывая катастрофически низкий уровень гемоглобина в крови и дефицит железа в костном мозге, ей требовалось перелить, и как можно скорее, четыре дозы эритроцитарной массы. К счастью, в банке редкой крови хранилось шесть доз. Матиас выяснил, что мешки с кровью Rh null использовались лишь однажды для лечения открытого перелома этой же пациентки восемнадцать лет назад.

После нескольких дней, проведенных в больнице, все световые индикаторы опять стали зелеными, анемия отступила, и Катрин выписали в прекрасной форме, назначив поддерживающую терапию. Будучи хорошим врачом с опытом работы в университетской клинике, Матиас Легран провел все необходимые исследования, не допустив ни единой погрешности. Но он был молод, и ему, по правде говоря, следовало бы глубже вникнуть в этот случай, а не назначать лечение, помогавшее как мертвому припарка. Поскольку месяц спустя, в начале декабря, Катрин снова вернулась в больницу с таким низким содержанием гемоглобина, что потребовались очередные две дозы красного золота.

Конечно, Легран должен был посоветоваться с коллегами, но он не сделал этого из гордости. В итоге он опустошил французский банк редкой крови Rh null. Потом навел справки относительно условий ее транспортировки из других стран на случай ухудшения состояния пациентки, но наткнулся на глухую стену: никто больше не станет снабжать его этой бесценной жидкостью, чтобы помочь вылечить больную, которую он так стремился спасти.

Он исследовал организм Катрин всеми доступными методами, назначая все новые, дополнительные анализы, которые требовали огромных затрат. Молодая женщина охотно соглашалась на них и не жаловалась, несмотря на усталость и мучительность процедур.

На сей раз Матиас отказался выписывать ее, хотя содержание гемоглобина в крови выросло. Он не мог допустить рецидива и классифицировал этот случай как особый – он сам хотел во всем разобраться. Когда он не консультировал других пациентов, он проводил все время в палате Катрин, беседовал с ней, проверял сведения, предоставленные медсестрами. Казалось, его пациентка, соблюдавшая постельный режим, быстро идет на поправку, настроение у нее улучшается, показатели неплохие. Матиас много раз с удивлением отмечал, что говорит с ней об очень личных вещах. Катрин обладала этим свойством – она побуждала людей к откровенности.

Она попросила его провести с ней часть Рождественского сочельника, и Матиас ради пациентки пожертвовал временем, которое собирался провести с женой. Однако сделал он это еще и потому, что ему было хорошо рядом с Катрин. Он ушел от нее в половине одиннадцатого.

В день Рождества, в девять утра, случилось то, что и должно было случиться. За ночь уровень гемоглобина упал так резко, что медсестра тут же, как положено, проверила, не осталось ли в постели следов кровотечения или ран на теле больной. Но ничего не обнаружила. Ни капли. Она внимательно осмотрела кожные покровы. Ни царапины, ни следов от иглы.

Необъяснимость этого порочного круга совершенно потрясла Матиаса. Ему срочно требовались еще две новые дозы крови. На всякий случай он связался с французским банком редкой крови – вдруг неизвестный донор объявился там после прошлого рецидива у Катрин. Но хранилища по-прежнему были пусты. В полном отчаянии он попросил предоставить ему личные данные того щедрого человека, тогда бы он попробовал убедить его снова сдать кровь. Ему отказали: пути биоэтики неисповедимы.

Сидя утром 25 декабря у постели пациентки, гематолог был вынужден открыть ей всю правду:

– Я больше не могу найти кровь, хотя повсюду направил запросы. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Катрин сумела изобразить улыбку:

– Нужно верить в рождественские чудеса.

Совершенно очевидно, что кто-то услышал ее слова, потому что, когда Матиас вернулся домой, его ждал имейл от неизвестного отправителя: «Донора Rh null, которого вы разыскиваете, зовут Натанаэль Маркет, он живет в Швейцарии. Вы найдете его в соцсетях. Врач, желающий вам помочь».

Матиас не верил своим глазам. Кто хотел помочь ему? Коллега, работающий в больнице? Сотрудник банка редкой крови, узнавший о его запросе? Он вошел в «Фейсбук» и действительно нашел там швейцарца по имени Натанаэль Маркет. Его аккаунт был закрытым, тогда Матиас послал сообщение в надежде, что неизвестный корреспондент сказал ему правду. В нескольких строках он объяснил положение дел. Впервые в жизни он действовал таким образом, но в этот рождественский день молодой врач был готов на все, лишь бы спасти пациентку.

* * *

Первые несколько недель были изумительными. Натанаэль и Астени вели идиллическую жизнь. Днем она работала в баре, а он ждал наступления вечера, постоянно мотаясь между Францией и Швейцарией. Рестораны, романтические ужины на берегу озера, любовные уик-энды в квартире Натанаэля в горах. Через три месяца он решил, что они должны вместе поехать сдавать кровь в Италию и заодно подарить себе несколько дней в Риме, но Астени не смогла подняться с кровати из-за болей в животе. Он поехал один.

Когда он вернулся, в их отношениях проросли семена раздора. В Астени стала проявляться ревнивая, властная натура, теперь она упрекала его за каждую отлучку: Натанаэль был инженером по отоплению и работал столько, сколько было нужно, часов не считал. А у нее была потребность постоянно находиться в центре внимания и заботы. С другой стороны, она считала, что Натанаэль слишком большой альтруист и слишком наивен для того мира, в котором живет. Чего он, собственно, добивается, раздавая свою кровь по всей Европе? Спасти человечество? К чему подрывать собственное здоровье? Она прекрасно видела, что после каждой сдачи крови он слабеет, что ему требуется все больше и больше времени, чтобы восстановиться, и, если он будет продолжать в том же духе, скоро ему самому потребуется переливание крови. А кто придет ему на помощь, когда ему будет плохо? Никто. Астени была уверена в одном: миссия, которой он посвящал себя вот уже восемнадцать лет, постепенно разрушает его здоровье.

Натанаэль не одобрял ни доводов, ни поведения Астени. Он решил порвать с ней. Она умоляла его, настойчиво пыталась склеить обломки их отношений, изо всех сил цеплялась за него, но они как будто превратились в две несовместимые группы крови.

Постепенно ситуация вышла за все рамки, которые мог вообразить себе Натанаэль. Его подвергли настоящей пытке: сперва анонимные телефонные звонки, из-за которых ему пришлось поменять номер, потом стали приходить имейлы с угрозами, тоже от неизвестного адресата. Например: Никто не знает, что может с вами случиться, когда вы будете переходить улицу. (Она нарочно обращалась к нему на «вы».) Или: Вы скоро поймете смысл слова «страдание».

Когда на стекле своей машины он нашел испачканные детские пеленки, то обратился в полицию, – правда дальше дело не пошло: не было никаких доказательств, им не удалось установить ни адрес, откуда поступали имейлы, ни номер телефона, откуда ему звонили; к тому же Астени жила по другую сторону границы, что весьма осложняло расследование.

Шли недели. Натанаэль осознал все коварство своей бывшей возлюбленной, которая обнаружила способность все точно просчитывать и хитроумно планировать. В один прекрасный день он обнаружил, что в его автомобиле проколоты все шины. В другой раз сломали домофон в его подъезде, а еще перед его квартирой рассыпали содержимое мусорного бака. И как всегда – ни свидетелей, ни отпечатков пальцев. Натанаэль по-настоящему испугался, когда в садике за домом он нашел своего кота мертвым. Бедное животное отравили.

Эта женщина была сумасшедшей, он понял, что она готова расправиться с ним любым способом. И не сомневался, что в следующий раз она возьмется уже за него.

Поскольку полиция бездействовала, он сам отправился в Тонон, чтобы расквитаться с ней там. Но обнаружил, что на месте бара теперь открыт обувной магазин, а Астени продала свою квартиру и исчезла из поля зрения.

Однако преследования неизменно продолжались. Тогда он тоже решил переехать. Подыскал себе квартиру в восьмидесяти километрах к востоку, но о своих планах не рассказал ни единому человеку. Первые несколько дней он жил в напряжении, но, поскольку ничего нового не происходило, смог вернуться к нормальной жизни: спокойно работать и совершать свои затратные донорские поездки.

С момента их разрыва прошло девять месяцев, он только что вернулся из Голландии, куда ездил сдавать кровь, и очень устал от поездки. Но неожиданно получил тревожное сообщение от некоего Матиаса Леграна, французского гематолога, которому срочно понадобилась его кровь группы Rh null.

Было 26 декабря.

* * *

27 декабря Натанаэль уже лежал на больничной койке с иглой в вене. Доктор Легран внимательно смотрел на него:

– Вы очень бледный. Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

– Не волнуйтесь, я всегда так выгляжу, – соврал Натанаэль, закрывая глаза.

– Если хотите, мы можем взять только триста миллилитров и…

– Нет-нет, берите пятьсот.

У него кружилась голова, но он боялся это показать, а главное, не хотел упоминать о поездке в Голландию. Впервые за все восемнадцать лет он видел конкретное применение свой крови: он действительно спасает жизнь, жизнь пациентки с группой Rh null. Это было реально, определенно и происходило прямо здесь и сейчас. Поэтому он надеялся, что его организм выдержит и будет бороться, чтобы восполнить литр крови, который потерял за три дня.

Матиас тоже навел справки относительно возможности забора крови. Согласно французскому законодательству между донациями должен соблюдаться перерыв в шестьдесят один день. Натанаэль последний раз сдавал кровь год назад.

Когда процедура была закончена, Натанаэль слегка перекусил. Руки его дрожали.

– Одной дозы, наверное, недостаточно, правда, доктор?

– Нам это поможет продержаться, но… действительно, нужна еще одна, чтобы вытянуть пациентку.

– Тогда давайте я снова приеду через пять дней, первого января, когда немного восстановлюсь. И вы доберете пятьсот недостающих миллилитров.

– Я не могу на это пойти.

– Почему же? Можете. Сегодняшний забор вы зарегистрируете как положено и отметите, что это моя донация. А в следующий раз – нет. А вашей пациентке перельете обе дозы. Первого января никого здесь не будет. И никто не станет сверять, сколько доз вы перелили, одну или две.

– Допустим. Но как вы сможете это перенести?

– Организм выдержит, он привык.

Натанаэль пожал ему руку.

– Я уже так делал. Я умею держать удар. А эта пациентка действительно того стоит, доктор?

Увидев, как Матиас Легран нервно кусает губы, Натанаэль понял, что речь идет не только об отношениях врач – больной.

– Полагаю, да… – прошептал Натанаэль, уходя.

У него не было сил ехать домой. Он нашел гостиницу в двух шагах от больницы и рухнул на кровать. А Матиас вернулся в палату Катрин и сообщил, что через пять дней получит две дозы крови. Она взяла его за руку и смотрела на него глазами хрупкой птички:

– Хорошо, доктор. Все, что вы для меня делаете, – это всегда хорошо.

– Я тут ни при чем. Нужно благодарить щедрого донора. Жизнь непредсказуема, ведь именно он пожертвовал вам свою кровь, когда вас в четырнадцать лет оперировали по поводу перелома.

– Вы думаете, я смогу его увидеть?

– Увы, нет. Он обязан сохранять анонимность.

Они долго беседовали. Когда Матиас вернулся к жене, перед его мысленным взором возникало лишь одно лицо. С ним случилось самое плохое из того, что может случиться с врачом: еще немного – и он влюбится в свою пациентку.

Разумеется, из-за этого он многого не заметил.

* * *

Когда Натанаэль в первый день нового года явился в больницу, он еще не вполне восстановился. Мурашки в руках и ногах, усталость, ощущение, что движешься, будто в замедленной съемке… Он выпил много морковного сока, чтобы вернулся здоровый цвет лица, проглотил огромный стейк и опорожнил бутылку молока.

После первых же выкачанных из него ста граммов ему показалось, что через эту тонкую прозрачную трубочку из него выходят все жизненные силы. Натанаэлю очень хотелось быть сильнее других, пожертвовать полтора литра крови за неделю и с легкостью вынести это испытание… С другой стороны, его нынешнее состояние приносило ему какое-то приятное ощущение, ему стало казаться, что он летит над огромным пшеничным полем, медленно удаляясь по направлению к свету.

Он собрал последние силы, вышел из здания больницы и, сев на заднее сиденье своей машины, тут же отключился. На следующий день его заметил кто-то из посетителей и поднял тревогу. Натанаэль снова оказался на больничной койке с анемией и неизбежной перфузией[38]. Его изношенный организм перестал производить красные тельца, необходимые для его собственного выживания. В ближайшие дни ему требовалось переливание крови, чтобы перезапустился его собственный мотор.

Но где найти ценную жидкость?

В палате по соседству лежала Катрин, накануне ей перелили две дозы, она чувствовала себя полной жизненной энергии, как вампир, напитавшийся чужой кровью. На обходе к ней пришел не доктор Легран, а заменявший его Жак Дютур. Матиас Легран был на время отстранен от должности сразу по двум причинам: во-первых, он вступил в личные отношения с пациенткой и своевременно не проинформировал начальство о серьезности данного случая. Во-вторых, он действовал по принципу «нос вытащил, хвост увяз»: ради спасения одного пациента довел до анемии другого.

Когда Дютур это произнес, то обратил внимание на странную улыбку, промелькнувшую на губах Катрин, и понял, что здесь что-то нечисто. Он продолжил копаться в этом деле: досконально изучил историю болезни, долго обсуждал ее с лечащим врачом, пригласил психолога, которая обратил внимание на трудное детство Катрин. Мать-алкоголичка ее избивала, отец не вмешивался. Когда врачи установили у девушки редкую группу крови и посоветовали ей с восемнадцати лет стать донором, мать стала угрожать дочери и не разрешала давать бесплатно ни единой капли. А во Франции сдача крови не оплачивается.

Катрин призналась, какую травму нанесли ей ее первые месячные, поскольку мать не просветила ее на этот счет. У нее возникло особое отношение к крови. Очень скоро психолог выяснил, что ее ненависть к родителям обернулась против нее самой, выразившись в членовредительстве: пролитие собственной крови путем нанесения порезов помогало ей очиститься. Это был также способ противостоять матери: «отдавать» свою кровь, несмотря на все ее запреты.

Недавние многочисленные обращения к врачам и готовность обследоваться свидетельствовали о ее желании привлечь к себе внимание и бросить вызов специалистам из-за невозможности противостоять уже умершей матери.

Психолог выразил уверенность в том, что Катрин, скорее всего, сознательно пускала себе кровь, чтобы спровоцировать анемию и, соответственно, получать медицинскую помощь. Они снова при помощи увеличительного стекла обследовали каждый квадратный сантиметр ее кожи. Но ничего не обнаружили. Тогда доктор Дютур, имевший опыт работы в токсикологии, предпринял последнюю попытку: он попросил Катрин открыть рот и поднять язык. Некоторые наркоманы делают уколы именно туда, в этот достаточно незаметный участок тела, насыщенный кровью.

Когда Катрин стала возражать и отказалась, все стало ясно.

Там они нашли множество порезов. Катрин призналась, что наносила их себе над унитазом и спускала воду. Она не могла ничего с собой поделать, это было сильнее ее. Врачи решили, что разгадали ее тайну, и через два дня перепоручили ее психиатру, но они даже не подозревали об ее истинных намерениях.

В тот вечер ей удалось спрятать нож, который ей принесли на подносе вместе с ужином, и незаметно выйти из палаты. Она ходила по всем коридорам больницы, заглядывала во все палаты и наконец нашла того, кого искала. Она зашла и закрыла за собой дверь. Он спал.

Она встала возле него на колени и разбудила его, приставив нож к горлу.

Натанаэль вытаращил глаза.

Рядом с ним была Астени. Катрин Астени[39] Моро. И ее полный ненависти голос проникал ему прямо в уши:

– Я специально калечила себя, чтобы тебя отыскать. Что ж, ты действительно угодил прямо в пасть зверя.

Перепутье

Иногда он брал его с собой в лес, и они шли до тех пор, пока не распухали пальцы ног, волдыри на них лопались, а ступни начинали кровоточить, и тогда он говорил:

– В эту сторону бежать тоже не удастся: там, за деревьями, другие деревья, а за ними еще и еще, ты до конца жизни не выберешься. Ты, конечно, попробуешь сбежать, но я не стану на тебя сердиться. Это нормально. Ты поймешь, что я тебе не вру.

А на обратном пути он брал его на руки, помогал, прижимал к себе, твердил, что рано или поздно все у них наладится, весной они вдвоем будут ловить форель или собирать первые ягоды, а летом пойдет черника, – словом, они воспользуются всем, что предложит им природа, а у нее есть что предложить.

День за днем ребенок, наплакавшись, задавал вопросы, но мужчина не отвечал, он был слишком занят: колол дрова, охотился с луком на дичь, а потом дотемна разделывал ее, коптил и солил, словно времени у него было в обрез, того самого бесконечно тянувшегося времени, каждый час которого казался мальчику столетием. Закончив работу, мужчина возвращался в дом грязный, усталый и вновь заводил разговор о том, что зима будет суровой и долгой, что нужно все предусмотреть, ведь и природа, и Бог – они не знают жалости. Стоило ему заговорить о Боге, святых и ангелах, как он вдруг опять принимался колоть дрова, повернувшись спиной к лачуге и печально поглядывая на ели, чья хвоя уже поблескивала в ожидании бесконечных холодных месяцев.

Ребенок скучал по отцу, но со своей тоской уже свыкся. Он плакал: то потихоньку, накрывшись одеялом с головой, то в открытую, когда мужчина уходил на охоту и запирал его в каморке без окна. Дни текли, и каждый следующий был таким же бесцветным, тихим и бездонно-пустым, как предыдущий, и каждый день ребенок бросал в пакетик рисовое зернышко – из той горсти, что зачерпнул из мешка со съестными припасами. Он считал рисинки, пересчитывал, бросал их о стену, словно играл в шарики, выстраивал, как костяшки домино, даже говорил с крошечными зернами, называя каждое по имени, будто школьного приятеля, друга по летнему лагерю или даже соседа по тюремной камере.

На пятьдесят втором рисовом зернышке он впервые обнаружил, что дверь его каморки приоткрыта. Сначала он не посмел толкнуть ее и ждал в своих четырех стенах, когда мужчина вернется после обычного утреннего обхода и, как обычно, придет за ним. Дровяная печь в жилом помещении раскалилась докрасна, окна от благодатного тепла запотели, и, разглядев, что за стеклом все затянуто серой пеленой, ребенок понял, почему его не стали запирать: лес накрыло плотным снежным покровом – глубоким, тяжелым, холодным, такой обжигает легкие и каждый шаг делает мучительным. Все кончено, четвертой попытки сбежать не будет. Мальчик вернулся в свой закуток и проплакал до самого вечера. Мужчина ни словом не упрекнул его.

– Зима пришла раньше, чем я рассчитывал. Прокормиться будет непросто, но как-нибудь справимся. Ты почувствовал силу осени, теперь увидишь, как прекрасна весна. Все ее краски, первые ростки, цветы…

И когда он говорил об этом, о красках весны, о прелести дня и звездной ночи, о животных и растениях, ненависть отступала, мальчик чувствовал, что этот мужчина, если присмотреться, тоже вполне может быть чьим-то отцом. Но когда однажды он спросил его: «А лето, это как?» – тот резко ответил, что никогда не надо заговаривать об этом, лето он ненавидит, это время года приносит лишь смерть. Летом все, едва родившись на свет, умирает. С этими словами он хлопнул дверью, и мальчик больше никогда не заговаривал о лете. Но думал о нем постоянно и каждый раз снова видел черные глаза мужчины в тот миг, когда слова осколками битого стекла вылетали из его рта.

В следующие недели мальчик свободно слонялся по хижине, один, задумчиво останавливаясь перед столом, ящик которого мужчина всегда запирал на ключ, но каждый день снова открывал. Мальчик подбрасывал в печку дрова, заводил стенные часы, перечитывал – сначала «Моби Дика», потом «Белый Клык», а потом опять, но в другом порядке. Он даже мог открыть входную дверь и вдохнуть свежий воздух. За порог он, конечно, не выходил, но отчетливо видел, что следы мужчины всегда уходят в одну и ту же сторону, налево от хижины, туда, куда он никогда не брал с собой мальчика. Тот мечтательно прикидывал: если дорога в самом деле существует, вдруг она пролегает там?

Вздрогнув, он затворил дверь и представил, как снова увидит отца. Первым делом они бы вместе отправились к Дженни съесть по бургеру с кетчупом и тертым сыром, которым он посыпал бы горячий поджаренный хлеб. У Дженни лучшие в мире бургеры. Ребенок сглотнул слюну, задрал свитерок и убедился, что здорово исхудал. Бока напоминали валявшиеся за хижиной оленьи ребра, и ему показалось, что шрам справа, там, где почка, побелел и вроде стянулся.

Так что же делать? Дожидаться лучших дней? Но силы убывают. Бежать из этой снежной крепости прямо сейчас? В такой мороз? Немыслимо. Мужчина, он большой и сильный, он читал книги по выживанию, может долго бежать без устали, ориентироваться на местности, просто по мху на деревьях. А он, что он знает о лесе, о природе? Ведь ему знаком лишь клочок зелени перед больницей, где все эти годы, до пересадки почки, ему трижды в неделю специальными приборами очищали кровь, чтобы он не умер.

Часть заготовленного и вполне хорошо просоленного мяса протухла уже к концу осени. Мужчина все не мог понять, почему так вышло. «То ли какая-то бактерия, то ли чертов микроб. Ничего не поделаешь. Главное, чтобы хватило лекарства. Курс лечения для тебя гораздо важнее, чем мясо». Так что они ели красную, белую и зеленую фасоль, кукурузу, говяжью тушенку и консервированные сосиски, пока от этой еды их не начинало тошнить. Каждый раз, проглатывая очередную капсулу с лекарством, мальчик спрашивал себя, откуда у мужчины все эти упаковки с препаратами, подавляющими процессы отторжения. Он что, врач? Хирург? А может, ограбил аптеку? Однажды, оставшись один, мальчик выложил на стол все упаковки и принялся считать. Он несколько раз перепроверил, по всем подсчетам выходил один и тот же результат: лекарств хватит только до июня.

Но июнь еще далеко. Зима свирепствовала вовсю. Небо становилось все тяжелее и темнее, и свинцовый покров подступал к самому порогу. День ото дня лес сжимался. Лишенные притока кислорода стволы деревьев становились все тоньше. Звери попрятались: ни оленей, ни птиц, ни кабанов не было видно, белки и те скрылись. В пустоте зловещей опрокинутой чаши, однородно серой, не было ничего, только эта лачуга, сюда никто не сможет добраться: ни прохожий, ни спасатель, ни полицейский.

Мальчику страсть как хотелось узнать, куда исчезает мужчина – каждый раз, часа на два, на бледном и заледеневшем рассвете. И вот однажды утром, ничем не примечательным, он дождался, когда черная точка затеряется среди стволов деревьев, и, туго зашнуровав ботинки, застегнув куртку, точно подошедшую ему по размеру – чужая одежда сидела на нем как влитая, – двинулся за ним, стараясь, чтобы его мелкие шаги совпадали с размашистым взрослым шагом. Снег скрипел под ногами, промерзшие почерневшие пальцы, сжатые в кулак, простреливало болью. Из носа текло, в тумане слезились глаза, холод пробирал до костей, и ребенок не осмелился сойти с проложенного пути и ринуться куда глаза глядят, лишь бы подальше от своей тюрьмы.

Там, в низине, мужчина опустился на колени прямо в снег – спина согнута, плечи судорожно подрагивают. Ребенок подошел поближе, стараясь держаться за деревьями неслышно, как дикая косуля. С этого расстояния он разглядел вогнанный в землю деревянный крест, две косо прибитые дощечки, на которых было вырезано крупными буквами: «Тео, 3 января 2006 – 21 июня 2017». Когда мужчина издал вопль, разорвавший тишину, мальчик попятился и бросился прочь без оглядки. Потом он не раз задавал себе вопрос: видел ли его мужчина или, может, заметил следы… Во всяком случае, об этом не было сказано ни слова. И вообще, они никогда ни о чем не говорили.

Январь, февраль… Мужчина упорно топтался на пятачке в несколько квадратных метров. Он понимал, что надо поговорить с мальчуганом, но все не осмеливался. А когда тот с немым вопросом вглядывался в него своими большими глазами, он напяливал тяжелую парку и, стиснув в карманах кулаки, уходил в лес, в эту серую вулканическую лаву, чтобы унять сжигавшую его ненависть. Этот ребенок… в конце концов он его полюбит. Должен полюбить. А может, любовь зародится, когда он впервые назовет мальчика по имени? И вот мужчина в первый раз произнес: «Мартин», хотя ему казалось, что где-то внутри, в его чреве, выдернута чека из гранаты и для него все кончено, но следовало идти до конца, как бы мучительно и трудно это ни было.

И когда стаяли сосульки, свисавшие с козырька над дубовым крыльцом, и тяжелое красное солнце вырвалось из недр вселенной, через несколько недель этот человек услышал из уст ребенка свое имя: Клод.

С первых погожих дней горную речку наводнила радужная форель. Ее чешуя переливалась на солнце, на конце лески подрагивали мухи, сосны трепетно раскачивались на фоне гор, с которых сходил последний снег. Кажется, Мартин никогда еще не видел такого великолепия. Он вел свою удочку, как показал ему Клод, и громко рассмеялся, когда форель взвилась в воздух. Он перенес рыбу на берег, чтобы стукнуть камнем по голове. Мужчина поздравил его, взъерошил ему волосы и улыбнулся. И тогда мальчуган рассказал, что ему еще никогда не доводилось делать ничего подобного – из-за диализа: до того как он получил новую почку, он никогда не ходил по лесу, не ловил рыбу, не разжигал костер. И он увидел, как Клод сгреб землю, так что черная густая субстанция просочилась сквозь побелевшие пальцы. Поднявшись, мужчина схватил мальчика за руку и потащил через лес, оставив двух радужных форелей на берегу, а потом закрыл его в каморке. И со слезами на глазах, стоя возле хижины, он глубоко вонзил в свой шрам, расположенный справа от пупка, как раз на уровне почки, черные от земли ногти.

Кажется, был уже май, когда Клод спозаранок ворвался в комнатку Мартина и с мрачным видом уселся на край кровати. Он теребил ключ от выдвижного ящика, прикрепленный к цепочке, висевшей у него на шее.

– Мартин, прошло десять месяцев, но мне так и не удалось полюбить тебя. Ну, вообще-то, ты хороший мальчишка; может, даже лучший из всех, кого я знал. А знавал я многих, уж сколько ребят видел. Я работал учителем в Лионе, преподавал там литературу в большом лицее. Жил в хорошем доме, был довольно…

Он все говорил, говорил и впервые тогда обмолвился о своем сыне, так, между делом, упомянул что-то вскользь, ничего, по сути, не сказав о нем. Не дал ни единой зацепки – просто намек, шепот, сорвавшийся с губ, призрачный образ, как размытая картинка в театре теней. Но лицо его тогда преобразилось, мыслями он был так далеко от этой деревянной хижины, что Мартин недоумевал, как вообще этот человек мог похитить его, сына простого рабочего из маленького северного городка, мальчишку, который большую часть жизни провел в больнице в Дюнкерке. Он дожидался там пересадки почки, а подходящей все никак не поступало. Бедняга-отец хотел отдать ему свою почку, это не запрещалось, но все равно ничего бы не получилось из-за несовместимости: ЛАЧ-антигены[40] такая сложная штуковина, она может прикончить любого, даже если в его распоряжении будут все почки мира, потому что, если коротко, две росинки и те друг на друга не похожи, так уж устроено.

Когда Клод выговорился, Мартин тихо заметил:

– Но у меня тоже не получилось полюбить тебя…

Клод медленно зажмурился.

– Знаю, – беззлобно заметил он и встал, потирая ладони. – Пойду разведу костер перед домом, поджарим колбаски, будет вкусно. Потом двинем на охоту, я заточил стрелы и натянул тетиву. Утром в западной стороне я видел косуль.

– Клод…

– Что?

– Но если ты не любишь меня, то почему не отпустишь? Почему не даешь мне вернуться домой, к отцу?

Клод сжал кулаки. На его лбу резко вздулась вена, а глаза стали темными, как в тот день, когда они бросили форель на берегу ручья.

– Потому что он убил моего сына.



Наступил июнь, живительным соком наполнивший хвою, с глухой силой толкавший жизнь вверх, к небесам, все выше и выше, к самому солнцу, планетам, к бесконечной синеве неведомых космических далей. С ветки на ветку прыгали белки, кричали олени, жирная форель плескалась в водоворотах и, полная природной силы, бросала вызов течению. Льющийся с небес свет был настолько ярким и живым, что в хижине все выглядело мрачным, лишенным блеска, будто уже мертвым. Клод натянуто улыбался, говорил скупыми короткими фразами, вроде: «иди обедать», «вымой руки», «вернусь через два часа». Они с Мартином больше не охотились вместе, не рубили дрова и не жарили мясо. Они давно уже не смеялись. Съестные припасы были на исходе, но, когда Мартин, открыв последнюю упаковку с капсулами, подавлявшими отторжение, спросил, что же будет дальше, ведь лекарство скоро закончится, Клод ответил, что отправится в город и все купит.

Мартин понимал, что Клод лжет. Он явно отдалялся от него – как, бывает, отстраняется человек от своей собаки, избегая смотреть ей в глаза, ведь он сознает, что вскоре ему придется ее бросить. Человек, оторвавший мальчика от отца триста с лишним рисовых зернышек назад, теперь походил на собственную тень, печальную и растерянную, и однажды он даже забыл снова прицепить ключ к золотой цепочке. Ключ остался торчать в замке, прямо у Мартина за спиной, в ящике стола. И как только Клод ушел в лес оплакивать своего сына, мальчик открыл ящик. Трясущимися пальцами нащупал револьвер, пакет с фотографиями и календарь, каждая клеточка которого, начиная с 22 июля, была помечена галочкой. Вплоть до сегодняшнего дня, 20 июня. Завтрашнюю дату, 21 июня, Клод обвел красным кружком, написав посередине: «Люблю ли я его?»

Мартин положил календарь на место и стал рассматривать револьвер. Это был тяжелый «магнум», как у Грязного Гарри[41]. Мартин даже знал, как открыть барабан, – не зря, значит, засиживался перед телевизором. Обнаружив в соседних гнездах два патрона, он решил, что, наверное, завтра Клод поведет его в лес, на могилу сына, и первый выстрел направит в голову ему, а вторую пулю выпустит в себя. В фильмах такое бывало.

Мартин был знаком со смертью, так часто и близко подбиравшейся к его больничной койке, и умирать не хотел, потому что это означало лишь холод, одиночество и безысходность. Только не сейчас, когда у него новая почка. Он должен жить. Ради отца, ради донора, ради людей, которые боролись за него.

Мальчик положил револьвер на стол и взглянул на фотографии. Сердце у него больно сжалось, когда он увидел Тео. Не то чтобы они были с ним похожи, нет, но у Мартина возникло смутное ощущение, будто он знал его с давних пор. То ли потому, что о нем рассказывал Клод, то ли из-за двух сколоченных крест-накрест досок, врытых в землю в лесной чаще. А может, существовала иная, более сильная связь между ними? Может, они были знакомы? Встречались раньше? Каким же образом отец мог убить Тео? И почему?

Ответа у Мартина не было, он заплакал, слезы падали на снимки, смешивая краски и размывая очертания лиц на глянцевой бумаге. Тео был везде, на каждой фотографии, снятый крупным планом или издалека: вот он с улыбкой вздымает руки в победном жесте, вот он на мосту, на велосипеде, за рулем гоночного автомобиля. Везде то же лицо, та же стрижка, то же голубое небо, будто время бешено рвануло вперед – или, наоборот, остановилось, – и Тео разом прожил несколько жизней, уместившихся в пачке снимков.

Как и сам Мартин. Точно как он. После пересадки почки отец всюду брал его с собой – чтобы восполнить одиннадцать больничных лет, будто перебрать несколько горсток риса. Мартин сунул руку под футболку – такую же зеленую футболку с головой буйвола, в какой был Тео на нескольких фотографиях, – и стал поглаживать рубец, скрывавший его новую почку. И тут он замер: на последнем снимке Тео стоял в плавках на бортике бассейна, и у него был шрам, точно такой, такого же размера и на том же месте, что и у Мартина, – на правом боку.

– С тех пор как я назвал тебя по имени, я понял, что не посмею убить тебя.

Мальчик вскинул голову и, вцепившись обеими руками в револьвер, направил его в сторону двери. Клод стоял, опустив руки, привалившись к дверному косяку. Осунувшееся лицо, отросшая черная борода.

– Я поклялся себе сделать это, если не смогу полюбить тебя как собственного сына. Но нет, Мартин, я не стану стрелять… я не могу… Я вернул тебе жизнь, так как же можно отобрать ее у тебя?

Он задрал свитер. Когда Мартин разглядел на его теле шрам, ему показалось, что револьвер налился свинцовой тяжестью.

– Тео, как и ты, рос в больницах. Хроническая почечная недостаточность, терминальная стадия, гемодиализ трижды в неделю, ну, ты знаешь. Ты бы видел его, он был такой маленький, кругом трубки, подключенные ко всем этим аппаратам. На листе ожидания донорской почки, как и ты. Но почки все не было. Ты помнишь конечно, что в две тысячи одиннадцатом году был принят закон, позволяющий родителям пожертвовать почку своему ребенку. Мне провели тесты, но… Несовместимость. Так же, как у твоего отца с тобой. Мы жили в Лионе, вы в Дюнкерке. Он тоже страдал, что не может помочь сыну, видя, как смерть с каждым днем подбирается все ближе… Что может быть хуже этого бессилия? Потом, в две тысячи четырнадцатом, звонок из больницы. Ну, ты помнишь…

Да, он помнил. Мартин до сих пор помнил тот декабрьский понедельник, когда в палате появились доктор и отец. Отец, вне себя от радости, сказал, что есть подходящая почка… А взамен он предоставит свою почку сыну донора. Тогда Мартин впервые услышал о существовании перекрестного донорства.

– У меня была совместимость с тобой, а у твоего отца – с Тео. Вы оба нуждались в пересадке почки, и мы оба хотели ее пожертвовать. Так наши судьбы оказались связаны воедино, хотя мы ни разу не встречались.

Клод соскользнул по стене и сел, прижав колени к груди.

– Три месяца спустя после операции Тео умер, тяжелое осложнение. Вся моя жизнь пошла прахом. Я провел здесь целых полгода, день за днем в полном одиночестве оплакивал сына. Подумывал о том, чтобы покончить с собой. Но все же вернулся в город. Мне удалось нарушить анонимность и получить адрес донора моего сына: все дается легко, стоит лишь приставить к виску человека нечто, что ты держишь в руке. Я хотел посмотреть, как ты поживаешь. Признаюсь, я был шокирован, когда увидел, что ты чернокожий, но в конце концов – какая разница? Органы не то что люди, которым они пересажены. Им нет дела до расы, пола и религии. Несколько дней я следил за тобой. Видел твою радость, слышал смех. Вы с отцом были счастливы благодаря мне, а я несчастен – из-за него. И вот я привез тебя сюда. Остальное тебе известно…

Мартин опустил пистолет. Убить этого человека – значит убить часть себя.

– Мартин, ты отправишься домой. Дойдешь до креста Тео, там мои следы кончаются, но дальше в снегу, слева от хижины, есть тропинка. Могила находится на перекрестке, тебе нужно идти вправо. Часа за два дойдешь до дороги. Там точно попадется кто-нибудь, кто тебя подвезет. Я прошу тебя только об одном. Оставь мне пистолет. Пожалуйста.

– Я не могу. Не хочу, чтобы ты умирал.