Растекшаяся по квартире тошнотворная вонь паленого мяса с приближением вечера становилась лишь сильнее, и, казалось, не было никакой возможности к ней притерпеться. Куцый зимний день, ненадолго просочившийся сюда сквозь шторы, давно закончился, но об этом никто не жалел – он мало что давал в дополнение к расставленным по комнатам прожекторным лампам. Свет от них был настолько ослепительно белым, что казался синим; глаза находящихся здесь выглядели абсолютно черными на ненормально бледных лицах, и от этого люди казались даже более потрясенными, чем были на самом деле. Все говорили тише и медленнее; некоторые, прежде чем что-то сказать, прикрывали ладонью рот, будто не желая, чтобы вонь коснулась их языка.

Скоро криминалисты закончат свою работу, увезут отсюда труп, и тогда можно будет открыть окно. Хотя, конечно, один только свежий воздух не в состоянии вычистить из памяти представшую перед их глазами картину.

Видимо, не только Хюльдара сейчас мучило чувство клаустрофобии, хотя он находился здесь уже дольше многих других – прибыл на место вместе с судмедэкспертом и технической группой. Эртла, похоже, совсем забыла держать свою марку человека из стали – она по большей части молчала, на ее лице лежал отпечаток подавленной усталости, характерный в данный момент для всей оперативной группы. То же можно было сказать и о Рикхарде: от него не слышалось ни звука.

Хюльдар сейчас жалел, что вызвал их на место происшествия. Они оба работали без продыха все выходные и имели полное право хоть раз уйти с работы не затемно. Но ни тот, ни другая не предприняли даже слабой попытки уклониться или отбазариться. Эртла как раз снимала носки в раздевалке фитнес-центра, а Рикхард ехал в Мосфельсбайр[16] навестить своих родителей; ему пришлось развернуться на полпути. Однако необходимость возвращения на работу не вызвала у них ни раздражения, ни досады. Эртла прибыла первой и потому смогла выбрать из того, что было нужно сделать, а Рикхарду, когда он появился, вообще не было нужды давать указания. Он словно сам чувствовал, где в нем была наибольшая необходимость; работал молча, не принимая участия в редких, вполголоса, переговорах коллег. На его молчаливость никто не обращал внимания – все остальные были не в лучшем расположении духа.

Никто из находившихся здесь был не в силах изменить судьбу лежавшей на полу кухни женщины, Аустрос Эйнарсдоттир, но все их усилия были направлены на возможность повлиять на судьбу того, кто это совершил, гарантировать, что он получит по заслугам. Злость на него вскипала внутри каждый раз, когда глаза натыкались на изувеченное тело; теперь она заполнила все пространство, буквально плавая в воздухе, – и в этот момент, как казалось Хюльдару, свернулась давящим обручем вокруг его головы.

– Можно ее чем-нибудь накрыть? – Вопрос Эртлы был адресован судмедэксперту, уже не меньше часа сидевшему на корточках у тела убитой. – Я больше не в силах видеть это лицо.

– Я уже заканчиваю. – Тот отложил в сторону блокнот, в котором что-то записывал, и снова взялся за фотоаппарат. – Не так уж много видно на ее лице…

Как и в случае с Элизой, верхняя часть головы потерпевшей была многократно обмотана серебристым скотчем, закрывавшим ей глаза в момент смерти. Возможно, это был своего рода акт милосердия. Такой же скотч использовался для закрепления засунутого ей в рот электрического устройства, которое, видимо, стало причиной ее смерти и которое не давало ей кричать. Таким образом, на голове женщины были видны только части лба, носа и ушей, а также проглядывавшие между мотками скотча щеки. Довольно короткие, жесткие пряди волос стояли торчком, будто она умерла от удара током. Такая смерть, вероятно, была бы гораздо более милосердной…

Эксперт сделал последнюю фотографию и встал.

– Тело можно увозить. Машина уже пришла?

Хюльдар ответил утвердительно, и народ выдохнул с облегчением. Худшее позади. Тело скоро исчезнет из виду – обмотанное скотчем лицо, стоящие дыбом на макушке волосы и ручка электрического устройства, торчащего из ее рта, будто она пыталась его проглотить.

Почему-то Хюльдару было особенно трудно смотреть на пальцы женщины. Они были скрючены, будто та скребла ими в поисках чего-то, что могло предотвратить неизбежное, чего-то, что помогло бы избавиться от штуковины в ее горле и остановить невыносимую боль, по всей видимости, сопровождавшую ее в смертный час. Судя по оставленным следам, судмедэксперт предполагал, что убийца удерживал ее руки ногами.

На обеденном столе были навалены кухонные принадлежности, в их числе большой нож и ножницы, которые он, вероятно, использовал для разрезания скотча. Трудно сказать, собирался ли преступник применять остальные предметы, – возможно, он просто хотел напугать ими женщину. Хотя он и сам по себе уже был достаточно страшен.

Хюльдар постарался представить произошедшее с учетом окружающей обстановки. На полу кухни лежал упавший стул, рядом с ним – лист белой бумаги со странными каракулями: какими-то дробями и расчетами, которые невозможно было понять. Эти записи не были похожи на шифровку, найденную в доме Элизы; они были написаны карандашом, а не вырезаны из газет. Карандаш тоже был найден на полу – рядом с кухонным столом.

По всей видимости, женщина незадолго до гибели сидела на стуле. Было неясно, кто писал эти дроби, она или убийца, – но, судя по почерку, скорее всего, она. Так мог писать человек с завязанными глазами. Видимо, Аустрос упала на пол, когда начались предсмертные конвульсии. По словам судмедэксперта, боль от неподготовленного падения была ничтожной по сравнению с болью во рту и глотке; женщина, скорее всего, даже не заметила падения.

– Можно убирать бумагу, карандаш и кухонные штуки. И отключите от розетки эту чертовину. – Эксперт указал на торчавший изо рта Аустрос черный стержень, наполовину скрытый под скотчем. – Не отсоединяйте удлинитель, просто смотайте аккуратно и положите на тело. Не забудьте пользоваться перчатками, также и когда будете вытаскивать вилку из розетки. И поместите всё в пакеты. – Он вытащил из сумки пачку прозрачных пластиковых конвертов. – Я полагаю, вы в курсе, как их метить?

Хюльдар снова ответил за всю группу. У его подопечных не было желания что-либо комментировать; каждый из них отвечал лишь на вопросы, адресованные непосредственно ему. Настроение было тоскливее, чем на похоронах, и никакого Рикхарда для этого было не нужно. Хотя никто из них не знал убитую, все были расстроены. Впрочем, Хюльдар был доволен такой реакцией – ему не нравилось работать с людьми, для которых убийство было чем-то обыденным.

– Итак, что мы уже знаем?

Хюльдар наблюдал, как судмедэксперт снимает маску и перчатки, уже почти приклеившиеся к его рукам.

– Не могу ничего сказать с уверенностью, но температура тела указывает на то, что смерть наступила около полуночи. Судя по всему, причиной стал ожог глотки. Мне нужно вскрыть ее, чтобы понять, как это произошло. Возможно, она задохнулась вследствие коллапса глотки; возможно, открылось кровотечение и она захлебнулась кровью. Гипотез несколько, но мне неизвестны похожие примеры для сопоставления. Не каждый день людей убивают щипцами для завивки волос… если, конечно, этот агрегат действительно окажется щипцами.

Хюльдар и Эртла уставились на черный стержень. Вонь, казалось, еще больше усилилась, и Эртла потерла нос в слабой надежде отогнать ее.

Эксперт с печальным видом покачал головой:

– К сожалению, очевидно, что смерть не была ни безболезненной, ни быстрой. К сожалению…

Оба, Хюльдар и Эртла, страдальчески поморщились. Рикхард на минуту оторвался от полок в шкафу, которые он обрабатывал дактилоскопическим порошком, повернулся к ним и тоже скривился в гримасе сострадания. Судмедэксперт между тем, не обращая внимания на их реакцию, продолжил:

– Но, как я уже сказал, вскрытие покажет это точнее, а также, надеюсь, поможет уточнить время смерти, хотя в этом я не уверен. Вот если б мы знали, когда она в последний раз принимала пищу… Но, наверное, это не так просто… Она жила одна? Если это, конечно, хозяйка квартиры.

– Насколько я понимаю, да.

Об убийстве полиции сообщила сестра пострадавшей. После испытанного шока она едва могла говорить, но Хюльдару все же удалось кое-что у нее выспросить. Она решила навестить сестру после того, как та не ответила ни на один из ее звонков. Захлебываясь рыданиями, женщина поведала, что боялась найти Аустрос лежащей без сознания на полу, что у нее из-за повышенного давления мог случиться сердечный приступ.

– Сестра убитой сказала, что та овдовела два года назад, так что, по крайней мере, не ужинала с мужем. Детей у них не было. В холодильнике мы нашли торт, в котором отсутствует один кусок, так что не похоже, чтобы она принимала гостей. В кухонной раковине лежат кастрюля, тарелка, нож и вилка, из чего можно заключить, что она ужинала одна. Там также стоят два стакана. Конечно, одним она могла пользоваться ранее, хотя, исходя из того, насколько здесь все чисто, вряд ли она стала бы копить немытую посуду.

– Это все собрано? И торт тоже?

Судмедэксперт был известен своей скрупулезностью, Хюльдар по опыту знал, что он никогда не покидал место преступления, не убедившись, что все вещдоки собраны и ничего не забыто.

– Да, я надеюсь, что на стаканах остались отпечатки пальцев. Впрочем, скорее всего, там только ее отпечатки. На мой взгляд, преступник слишком осторожен, чтобы допустить такой промах. Нашлись какие-нибудь отпечатки на теле?

Хюльдар спросил это на всякий пожарный, хотя и знал, какой будет ответ. Он внимательно следил за работой эксперта и вряд ли упустил бы факт обнаружения чего-то важного.

– Поверхностное обследование передней части тела ничего не выявило. Конечно, я мог что-то упустить, но она так одета, что у меня мало надежды найти что-нибудь на ее одежде.

Убитая распрощалась с этим миром, одетая в тяжелый махровый халат, заношенную футболку и клетчатые пижамные штаны. Футболка во время предсмертной борьбы задралась вверх, оголив блеклый бесформенный живот. Распахнутые полы халата разлетелись в стороны, как недоразвитые крылья.

– Но полностью все выяснится, когда я обследую тело у себя в лаборатории. Возможно, есть отпечатки на задней части шеи, хотя я и сомневаюсь в этом. Наша главная надежда – скотч, но и тут оптимизма мало. Мы ничего не нашли на скотче при прошлом убийстве. Кем бы ни был преступник, он действует очень осмотрительно. Если, конечно, это один и тот же человек.

Хюльдар промолчал, хотя считал, что именно так и было. Слишком много общего для простого совпадения. Две женщины, убитые с интервалом в несколько дней отвратительно схожим изуверским способом… Одного только чертова скотча было достаточно, чтобы убедить Хюльдара, что это дело рук одного убийцы.

В остальном между жертвами было мало схожего – кроме того, что в обоих случаях не было изнасилования или каких-либо указаний на то, что преступником двигали сексуальные побуждения. Ничто в жизни этих женщин не давало оснований думать, что кто-то мог жаждать их смерти: Элиза – мать троих детей, работавшая в налоговой; Аустрос – шестидесятилетняя вдова, бывший преподаватель гимназии, чьим единственным хобби, если верить сестре, был телевизор.

Интерьер квартиры свидетельствовал о небогатой событиями жизни женщины. На нескольких фотографиях были изображены они с мужем – как правило, прильнувшие друг к другу в различной обстановке: в отпуске у теплого моря, на семейном пикнике в заросших мхом исландских ландшафтах, за праздничным столом в банкетном зале. Хотя снимки были сделаны через значительные промежутки времени, пара на них менялась мало: она везде была с неизменно короткой, жиденькой, зачесанной назад стрижкой, он – с мясистым лицом и редеющими от фотографии к фотографии волосами. Обыкновенные люди. Казалось, ни Аустрос, ни Элиза ничем не могли привлечь к себе внимание безумного маньяка, но тем не менее это произошло.

Хюльдар понимал, что ему нельзя ничего исключать, чтобы нечаянно не упустить какую-нибудь важную деталь. Это было непросто, так как зловоние заставляло его мысли постоянно возвращаться к страшной картине на полу кухни и не давало думать ни о чем другом. Отныне вид серебристой клейкой ленты будет пожизненно вызывать у него во рту отвратительный привкус; наверное, это относилось к каждому, побывавшему сегодня в этой квартире.

Наклонившись к розетке, Хюльдар осторожно вытащил из нее штепсельную вилку, свернул кольцами шнур удлинителя и осторожно уложил его поверх тела. При этом у него немного закружилась голова, и он постарался разогнуться как можно медленнее, чтобы ненароком не грохнуться на бедную женщину – она пережила достаточно и без такого унижения.

Ожидая, пока пройдет головокружение, следователь попытался хоть как-то упорядочить свои мысли – этой мозговой дисциплины ему не хватало с момента прибытия сюда. Было так легко сворачивать в знакомую западню, то и дело перескакивая на размышления о скотче и бытовых электроприборах… Они всецело завладели его вниманием, и, казалось, Хюльдар был не в состоянии думать о чем-то другом. Но ведь, хотя между этими двумя убийствами было много общего, также было и немало различий. Он просто обязан допустить, что преступления могли быть совершены разными людьми. Бывало, спецы и поопытней его обжигались, заранее убедив себя в том-то и том-то, и в результате проигнорировав очевидные детали, которые не вписывались в их идеальную версию.

К примеру, Элиза была найдена в собственной постели, а не на полу, как Аустрос. В первом случае убийца ждал, когда жертва уснет, а во втором – напал на бодрствующую женщину. Конечно, возможно, что он просто почувствовал себя уверенней после первого убийства, но это было не более чем предположение. Вполне могло случиться, что убийцы разные. О скотче в новостях ничего не было сказано, но это вовсе не значит, что эти сведения никуда не просочились. Масса народа в полиции знала о скотче после убийства Элизы, и не было никакой гарантии, что кто-то не поделился этим со своей половинкой или другом. Обычно такая информация распространяется в мгновение ока.

Организм требовал какого-нибудь действия. Хюльдар с силой потер лицо, и это на мгновение его взбодрило; но стоило ему опустить руки, и он тут же почувствовал прежнюю беспомощность. Хюльдар сожалел о тех временах, когда о следствии беспокоились другие, когда кто-то выше ступенькой мучился вопросом, что за человек способен на такое и есть ли в манере убийства указание на его мотивы. Теперь у него не было возможности за кого-нибудь спрятаться.

Хюльдар уставился на нелепо поблескивавшую, замотанную голову Аустрос и вздохнул. Это, должно быть, тот же преступник. В такой маленькой стране вряд ли отыщутся два одинаково думающих безумных психопата.

Судмедэксперт закрыл сумку, щелкнув замком так, что стоявшая у стены, словно загипнотизированная, Эртла вздрогнула. Сегодняшний день оказался слишком длинным для всех. Слишком длинным. Хюльдар еле стоял на ногах от усталости, вдобавок у него раскалывалась голова. От яркого света прожекторных ламп перед глазами плавали пятна, и ему было трудно сфокусироваться на вещах, требовавших пристального внимания.

В кармане у него зазвонил телефон, уже в который раз, но Хюльдар не ответил – как, впрочем, и на все предыдущие звонки. Он даже не смотрел, кто пытался ему дозвониться: ничто не должно было отвлекать его сейчас, когда он находился на месте преступления. Убийства, какими бы редкими, к великому счастью, они ни были, должны переводить все другие дела в режим ожидания. Вначале, при первых звонках, все застывали посреди своих дел, бросая на него удивленные взгляды; теперь же никто даже не обернулся.

– Что там со стеклорезом и присоской, упаковали? – Голос эксперта говорил о том, что у него случались дни получше сегодняшнего. Он потер лицо в том месте, где недавно сидела маска.

Телефон в кармане Хюльдара замолчал, и вместе с ним утихла головная боль.

– Да, упаковали.

Злоумышленник проник в квартиру через балконную дверь. По крайней мере, на это явно указывали снежные следы на стене дома рядом с балконом, следы в снегу на самом балконе, а также внутри на полу – ведущие от двери вглубь квартиры. Отпечатки следов указывали на обувь обычных мужских размеров, но рисунок подошв был нечетким и поэтому непригодным для анализа.

Дверь балкона была открыта через вырезанное в стекле отверстие. Для этого использовался стеклорез с присоской, но, по всей видимости, у убийцы было мало опыта в подобных операциях, так как присоска вместе с вырезанным участком стекла упала внутрь квартиры. Стекло при этом разбилось. После этого преступник легко дотянулся до защелки с внутренней стороны и открыл дверь.

Предположительно он напал на женщину в коридоре, где-то у ее спальни. Об этом можно было судить по черным линиям на полу, которые тянулись от ванной комнаты до того места, где она была найдена. По всей видимости, это был след, оставленный ее домашними туфлями, когда он тащил ее волоком в кухню. Остальное было не совсем ясно.

Судмедэксперт уже снимал защитный комбинезон.

– Стоит иметь в виду одну вещь. Если это тот же самый человек, то возможные последующие убийства для него уже не имеют большого значения. Конечно, он может остановиться на этих двух, а может убить еще одного или десять – это уже мало повлияет на приговор; получит двадцать лет вместо шестнадцати. Довольно неприятная мысль, если вдуматься.

Атмосфера в помещении снова потускнела.

– Будем надеяться, что убийца думает о собственном благе. Он же не хочет, чтобы его поймали, а каждое новое убийство увеличивает такую возможность. Если, конечно, это один человек.

Хюльдар рассчитывал на то, что эти его слова смогут вселить в людей надежду – они должны верить в то, что худшее уже позади. Однако сам он в это мало верил. Похоже, не очень верили и его коллеги: Рикхард, не сказав ни слова, отвернулся к своим полкам, а Эртла, скрестив на груди руки, уставилась в пол.

Они сегодня немало потрудились, и Хюльдар решил отправить их по домам; работу с криминалистами он мог закончить и сам. Чувствовалось, что оба этому обрадовались, хотя и старались не подать виду.

Но когда Хюльдар попросил Рикхарда сделать небольшой крюк и проехаться мимо дома Фрейи, тот не смог скрыть усталой досады и заметно обрадовался, услышав, что Фрейя живет в том же районе, что и он, только в Гранди[17], и что ему не нужно даже выходить из машины – просто выглянуть из окна и убедиться, что всё в порядке. Теперь, когда Маргрет находилась у Фрейи, лишний раз проверить не мешало. Хюльдар не мог поручить это кому-то другому – из его команды только Рикхард и Эртла знали, куда планировалось отправить девочку. Ну, если не считать начальства, которое все это устроило.

Эртла стояла с недовольной миной, явно считая, что ее незаслуженно обошли вниманием. Хюльдар слишком устал, чтобы выдумывать и для нее какое-нибудь поручение, – разве что мог попросить ее заехать в аптеку и купить для него таблетки от головной боли, но не был уверен, что это ее устроило бы. Ему не хотелось пускаться в объяснения, что отправлять ее в Гранди было по крайней мере нелепо, так как она жила совсем в другом конце города, и что ей стоило бы обрадоваться возможности поскорее добраться домой и, возможно, застать вечерние теленовости. И он просто промолчал, надеясь, что Эртла и без его разглагольствований поймет, насколько глупо с ее стороны полагать, что он больше благоволит к Рикхарду, чем к ней. Пока его не назначили их боссом, ничего подобного и в помине не было, и Хюльдар еще раз пожалел, что не отказался от этого повышения.

От дурацких размышлений у него еще сильнее разболелась голова.

* * *

На улице было очень холодно, и хотя Хюльдар сейчас наслаждался свежим воздухом, все же он был не против вернуться назад, в тепло. Ему нужно было опросить жильцов с нижнего этажа, хотя в данный момент он мечтал только о сигарете.

Хюльдар позвонил в дверь, с силой вдавив кнопку звонка, хотя и знал, что это никак не повлияет на его громкость. Затем позвонил снова – люди были дома, на подъездной дорожке добавилась машина, которой не было, когда они сюда прибыли. Он позвонил в третий раз.

Хоть бы одну затяжку! Этого было бы достаточно, чтобы избавиться от засевшей в ноздрях вони. Ну, может, две… Хюльдару удалось выстоять и не закурить, хотя по дороге в аптеку ему пришлось проехать мимо двух магазинов. С тех пор он усердно молол зубами никотиновую жвачку, периодически выплевывая старую и загружая в рот новую порцию, что сделал и сейчас. Когда дверь наконец открылась, он невнятно представился и спросил, можно ли ему поговорить с жильцами нижней квартиры.

– Здравствуйте. Что-то случилось? – Женщина поплотнее запахнула на себе длинную вязаную кофту, словно желая защитить себя от плохих новостей.

– Мне нужно задать вам и другим жильцам несколько вопросов, касающихся вчерашнего вечера. – Хюльдар перекатил языком жвачку за щеку.

– Вчерашнего вечера?

– Да. Вы были дома? – Сейчас, когда жвачка не мешала, вопрос прозвучал более вразумительно.

– Да, мы с мужем были дома где-то часов с пяти вечера… Дети уже не живут с нами. – Женщина отвернулась и крикнула вглубь квартиры: – Гюннар! Здесь полиция пришла! – Затем снова повернулась к Хюльдару: – Мы смотрим телевизор, вечерние новости.

Судя по выражению на ее лице, такое время для визитов она считала совсем неподходящим, явно предпочитая быть зрителем, а не участником какого-нибудь сюжета новостей.

Дверь раскрылась пошире, и в проеме нарисовался муж. По виду, он был рад гостю не больше чем супруга.

– В чем дело? – Высунув голову наружу, мужчина посмотрел по сторонам, будто собирался найти там объяснение.

– Я хотел бы узнать, слышали вы вчера вечером какой-нибудь необычный шум на верхнем этаже или, возможно, заметили кого-то во дворе или в доме…

Супруги встретили вопрос без всякого интереса; кажется, он не вызвал у них ни обеспокоенности, ни любопытства.

– Вчера вечером, говорите? – Женщина вопросительно подняла брови и посмотрела на мужа: – Это было вчера или позавчера, когда я услышала, будто что-то разбилось?

– По-моему, сегодня ночью.

– Будто что-то разбилось? Во сколько это было?

– Это было точно после половины одиннадцатого; в этом я уверена, потому что заснула в это время. А звук был, наверное, часа в два ночи. Я проснулась и посмотрела в окно, но ничего не увидела. А что, кто-то залез к Аустрос?

Хюльдар оставил вопрос без ответа.

Новая информация шла вразрез с предполагаемым временем смерти Аустрос – в два часа ночи она была мертва, по крайней мере, час или даже два. Таким образом, звук, который услышала соседка, не мог донестись от балконной двери, потому что убийца в это время уже давно находился в квартире убитой. Он, конечно, мог задержаться там подольше – например, чтобы полюбоваться на дело своих рук или стереть возможные следы. Вполне допустимо, что он случайно разбил вазу или что-то другое, хотя никаких признаков этого обнаружено не было.

– А вы уверены, что звук шел сверху, от нее?

– Нет, не уверена. Я проснулась от этого звука, но все равно была как в полусне. На часы я тоже не посмотрела; мне и в голову не пришло, что это могло быть связано со взломом. Иначе я запомнила бы все получше.

Тем не менее звук показался женщине подозрительным, раз заставил ее подойти к окну, но Хюльдар решил пока не заостряться на этом. Сейчас он был рад уверенности супругов, что к Аустрос залезли воры. Видимо, они пропустили момент, когда из дома выносили тело.

– Так как насчет вчерашнего вечера? Ничего не слышали?

Оба ответили, что не помнят ничего примечательного, но затем, перекинувшись несколькими фразами, пришли к выводу, что да, слышали какое-то хождение в квартире наверху, примерно часов в десять, и будто кто-то разговаривал, а также какой-то плач или крик, который вполне мог быть и смехом. Они не придали этому значения, так как у Аустрос часто бывали гости. Сказано это было с презрением, будто визиты в квартиру на верхнем этаже были чем-то скандальным. Когда же Хюльдар принялся расспрашивать, как много людей к ней ходило и какого пола в основном были ее гости, супруги тут же пошли на попятную, сказав, что это могло быть радио или телевизор.

Тут их мнения разошлись, но после небольших препирательств оба в конце концов сошлись на том, что это, по всей видимости, был радиоспектакль. Главный аргумент в пользу этого состоял в том, что не было слышно ни сопровождающей музыки, ни чего-либо, похожего на рекламу. Супруга заметила, что звукоизоляция между квартирами никудышняя. По ее недовольному лицу можно было понять, какие великие неудобства им приходилось из-за этого терпеть.

Когда супруг легонько незаметно ткнул ее в бок, она спохватилась и замолчала, передав эстафету ему. Какое-то время он молчал, задумчиво почесывая лысеющую макушку, пока вдруг не вспомнил, что и сам слышал из верхней квартиры то ли странный плач, то ли приглушенный крик, когда проснулся где-то в полночь для того, чтобы сходить в туалет. Но он даже не подумал, что у Аустрос что-то случилось, – решил, что ей просто взгрустнулось и она решила поплакать. Два года назад у нее умер муж, и с тех пор такое иногда случалось.

Отношения между ними были не самыми лучшими, и поэтому они никогда не ходили, не звонили у ее дверей и не спрашивали, всё ли у нее в порядке. Если верить соседу, Аустрос, после того как стала вдовой, всячески отлынивала от общественных дел, стараясь переложить на них уход за общим участком. Но последней каплей стала ссора из-за цвета для краски, в который нужно было покрасить дом снаружи; Аустрос хотела желтый цвет, а они – серый. Не было сомнений, что, услышав о ее смерти, они наверняка воспользуются случаем и быстренько выкрасят дом, прежде чем новый владелец вступит в свои права.

Пока парочка вытирала ноги о только что покинувшую этот мир соседку, телефон Хюльдара успел прозвонить дважды. Следователь, как и прежде, не ответил – ждал момента, когда сможет сесть в машину и в тишине и покое разобраться, на что стоит или не стоит отвечать. И просто позволил им перемывать косточки своей соседке, а они наперебой тащили на свет весь мусор, связанный с их совместным проживанием с Аустрос. Истории становились все менее содержательными, теряли сочность, пока наконец энтузиазм супругов не иссяк совсем. Истории закончились, и наступило неловкое молчание.

Хюльдар понял, что большего выжать из этих двоих невозможно, и попрощался – со словами, что с них в ближайшие дни должны снять официальные показания. Он уже собирался занести их номера в телефон, когда увидел, что последний пропущенный звонок исходил от Фрейи. Холод и жжение жвачки за щекой были моментально забыты – его охватило беспокойство совсем другого плана. Фрейя не могла звонить, чтобы просто поболтать, а ведь он обещал, что будет на связи в любое время дня и ночи…

– Подождите! – вдруг вспомнил о чем-то супруг. – У меня есть для вас кое-что; возможно, это вам пригодится.

И он исчез в недрах квартиры. Хюльдару эти несколько минут, пока он ожидал его возвращения, показались вечностью. Ему не терпелось поскорее уйти отсюда и позвонить Фрейе. Если с Маргрет что-то случилось по его вине, он никогда себе этого не простит… Нет, скорее всего, это какой-нибудь пустяк – от Рикхарда не было никаких звонков, так что вряд ли случилось что-то страшное. И все же… С тех пор как Рикхард должен был проехать у дома Фрейи, прошло уже около часа, а за такое время могло произойти многое.

Хюльдар постарался отогнать тревогу. Вернувшийся к дверям супруг смущенно протягивал ему конверт, измазанный чем-то, напоминающим кетчуп.

– Вы уж простите, но я выбросил его в мусорное ведро. Этот конверт сегодня утром оказался под «дворником» моей машины. Я открыл его, но там была просто непонятная ерунда. Просто выбросите, если это не связано со взломом. Понятия не имею, от кого это может быть.

Надев латексные перчатки, Хюльдар осторожно взял в руки конверт. Супруги остолбенело наблюдали за его манипуляциями, но следователя это не заботило. Если в конверте окажется то, о чем он думал, не потребуется никаких дополнительных доказательств; все станет ясно без них – и Элизу, и Аустрос убил один и тот же человек.

Повернувшись к супругам спиной, Хюльдар вытащил из конверта письмо, пробежался глазами по тексту, а затем осторожно вернул листок на место. Все сходилось. Два убийства – один убийца. Следователь поднял голову и снова обратился к мужчине:

– Мне нужно снять у вас отпечатки пальцев. – Он повернулся к жене: – И у вас тоже, если вы прикасались к конверту или письму.

Лица супругов вытянулись, как два вопросительных знака.

Глава 20

Молли, казалось, приняла Маргрет намного лучше, чем Фрейю. Собака буквально не отходила от девчушки, следовала за ней по пятам, куда бы та ни направилась, а если Маргрет садилась, то Молли тут же укладывалась у ее ног. Лежала с закрытыми глазами, будто дремала, однако уши стояли торчком – видимо, ей казалось, что этот ребенок нуждается в защите. Непонятно, каким образом Молли пришла к такому заключению, но оно было не далеко от истины. Конечно, все надеялись, что беспокойство о безопасности Маргрет было всего лишь перестраховкой, но никто не решился бы сказать это с полной уверенностью.

Это как раз и подчеркнул представитель Комитета по защите детей, когда перезвонил ей, чтобы сообщить о конечном решении по поводу размещения Маргрет. Комитетчик не скрывал своих ожиданий, что Фрейя добровольно согласится на это. Он больше заботился о хорошем контакте с полицией, чем о ней. Полиция и Комитет совместно приняли это решение, и Фрейе было невозможно отказаться.

Она, правда, не сдалась без борьбы. Главным аргументом против размещения у нее Маргрет была Молли – но, как оказалось, присутствие в квартире собаки считалось скорее плюсом, чем минусом, так как увеличивало безопасность. Описание квартиры тоже не помогло – чинуши, наоборот, решили, что это как раз кстати: мало кому взбредет в голову искать Маргрет в таком месте. Видимо, у них там вообще не было никаких вариантов, кроме Фрейи.

Для осмотра квартиры к ней были направлены два человека. Они прибыли настолько быстро, будто ожидали у дома в машине, когда она, дав согласие, положит трубку. Под неусыпным контролем Молли они исследовали в квартире каждый закоулок. Собака вела себя безупречно, и, как ни странно, проверяющие сочли помещение вполне пригодным. Тут, конечно, определенную роль сыграло то, что Фрейя успела убрать из квартиры все, что могло бы выставить в нежелательном свете ее брата. Несколько недель назад, когда пришла ее очередь приглашать к себе подруг на их традиционную посиделку, она перетащила в подвал все инфракрасные парниковые лампы. Проверяющих они вряд ли порадовали бы – впрочем, как и некоторых из ее подруг, хотя большинство просто улыбнулось бы, а одна или две спросили бы: «Ну, как урожай?»

В общем, подвальная кладовка была завалена до потолка, а шкаф в спальне был готов разъехаться по швам, забитый всякой украшенной наркоманской символикой дребеденью. Фрейя была удивлена, насколько пустой стала квартира после «уборки». Сейчас ее обстановка прекрасно гармонировала с бесцветным взглядом Маргрет, стоявшей в дверях между приведшими ее сопровождающими.

Девчушка сняла куртку, не произнеся ни слова, а отреагировала лишь тогда, когда Фрейя сказала ей не снимать обувь – из-за собаки пол был довольно грязным, и лучше было не шлепать по нему в одних носках. Маргрет взглянула на Фрейю с таким недоверием, будто та своим замечанием собиралась заманить ее в ловушку. Тогда Фрейя, улыбнувшись, молча указала на свои обутые ноги.

Сопровождавшие, воспользовавшись удобным моментом и передав Фрейе две сумки с одеждой и DVD-диск с фильмом «Холодное сердце», поспешили ретироваться, даже не проводив Маргрет внутрь квартиры. Они так торопились, что Фрейе казалось, будто она видит их мелькающие по лестнице пятки.

– Я могу сделать какао, хочешь?

Фрейя стояла в дверях спальни, которую она отвела для Маргрет. Самой ей больше импонировал диван, чем маленькая комната, хранившая до недавнего времени обогревательные лампы, хотя проверяющие и предложили ей привезти и затащить туда запасную кровать. Лучше спать в гостиной, чем снимать ставень, который брат специально смастерил, чтобы наглухо закрыть окно, не говоря уже о другом, чему в спальнях совсем не место, – например куче штанг, гирь и гантелей всех сортов и размеров. Может, именно поэтому проверяющие не настаивали на установке запасной кровати – кому охота освобождать для нее место, таская туда-сюда все это тяжеленное добро?

– Я действительно большой мастер готовить какао, правда-правда. – Фрейя улыбнулась девочке. – Или, может, ты пьешь только кофе?

Маргрет оторвала взгляд от книги. Она сидела на кровати с неестественно прямой спиной, будто прислонившись к невидимой стене. Щуплые ноги свисали с матраса вниз, выглядывавшие из-под джинсов носки были ей чуть велики. Обувь лежала на полу у кровати.

– Я не хочу, спасибо.

– Точно? – Фрейя вдруг обеспокоилась, что ребенок ничего не пил и не ел; Маргрет отказывалась от всего с тех пор, как пришла сюда, а сейчас было уже восемь часов. – У меня есть газировка, если хочешь. А еще вода.

– Я ничего не хочу. – Губы Маргрет едва шевелились; в остальном она выглядела почти как кукла. Фарфорово-белое лицо лишь усиливало это сходство.

– Тогда, может, ты поможешь мне накормить собаку? – Фрейя посмотрела на свернувшуюся у ног Маргрет Молли. – А то, боюсь, она не захочет идти на кухню. Ты так ей понравилась, что она от тебя ни на шаг не отходит. – Улыбнулась. – Даже немного странно – по крайней мере, меня она так не любит.

– А это разве не твоя собака?

Это можно было расценить почти как чудо – Маргрет вступила в диалог!

– Нет, моего брата. Это его квартира, я просто присматриваю за ней и за его собакой.

– А где он сам? – Маргрет все еще сидела, как балерина, опустив руки по бокам и с совершенно прямой спиной.

– Мой брат? – Фрейя лихорадочно подыскивала подходящий ответ – невозможно было сказать ребенку правду. – Он… временно живет за городом. Но скоро вернется, и тогда я буду должна найти себе другую квартиру. Я не хочу жить вместе с братом.

Только сейчас Маргрет впервые шевельнулась – кивнула, словно согласившись со словами Фрейи. Затем, спустив с кровати ноги, залезла в стоявшие на полу ботинки.

– Я помогу тебе. Молли голодная.

Услышав свою кличку, Молли тут же вскочила на лапы и заняла свою позицию, приклеившись боком к Маргрет. Та в свою очередь похлопала собаку по спине и принялась почесывать ей за ухом. Молли замерла, закатив от удовольствия глаза, и стала похожа больше на гигантского кота, чем на собаку. Фрейе никогда не удавалось вызвать у псины такую реакцию, хотя она не раз и не два пыталась погладить и почесать ее, совсем как Маргрет сейчас, но Молли лишь трясла своей огромной головой, будто хотела сбросить с себя какую-то букашку. Как знать, может, семья Маргрет когда-нибудь захочет взять Молли к себе на передержку…

Фрейя была так поглощена этими внезапными раздумьями, что едва расслышала, как девочка вздохнула. Тяжкий горестный вздох.

– Что такое, Маргрет, ты себя плохо чувствуешь? Может, я могу тебе как-то помочь?

– Нет. – Ответ прозвучал резко и прямолинейно, но когда она продолжила, в ее голосе уже можно было уловить более мягкие нотки. – Мне плохо внутри, в голове. Будто там все сломалось.

Маргрет произнесла это без малейших эмоций.

– У тебя болит голова? – спросила Фрейя, хотя хорошо знала: то, что беспокоит ребенка, невозможно вылечить лекарствами.

– Нет, это не как голова болит, это как рана. Только в голове, так что ничего нельзя сделать.

– Я знаю, о чем ты говоришь.

– Нет, ты не знаешь, никто не знает, только я знаю. Это моя голова, не твоя.

Фрейю эти слова нисколько не задели – ей такое состояние было знакомо из собственного детства. Она чувствовала то же самое, когда взрослые говорили с ней после смерти ее матери, с сочувствием на лице и воображаемым пониманием в голосе. Они понятия не имели, что творилось у нее внутри. Ни малейшего понятия.

– Маргрет, могу я доверить тебе один секрет?

Девочка подняла взгляд – секреты обладали неизменной притягательной силой, что бы ни происходило в жизни.

– Моя мама тоже умерла, когда я была лишь чуть постарше тебя. Я, конечно, не знаю в точности, как ты себя чувствуешь, но могу представить…

Маргрет пристально изучала ее лицо, будто хотела убедиться, что Фрейя говорит правду.

– Ее убили?

– Нет, не совсем. Она плохо следила за своим здоровьем и поэтому умерла. – Больше всего на свете Фрейе хотелось сейчас погладить рыжую взлохмаченную макушку, но она боялась, что Маргрет примет ласку не с большей охотой, чем Молли, и поэтому ограничилась лишь грустной улыбкой. – Моя мама была не такой хорошей, как твоя, но я все равно по ней ужасно скучала. Так что, может, я и не знаю, как ты себя чувствуешь, потому что тебе наверняка гораздо хуже, чем было мне тогда, – но я почти что знаю.

Фрейя замолчала, почувствовав, что ей удалось установить какой-то контакт, и не желая ненароком разорвать эту связавшую их тонкую ниточку.

– Ну, пойдем; мы же не хотим, чтобы Молли умерла от голода?

Кухня была больше похожа на крохотную кладовку – дом был старый, и, видимо, в те времена мало думали о еде и готовке. Однако брату удалось втиснуть под окном стол и два стула и еще найти место для огромных собачьих мисок. Все втроем, Фрейя, Маргрет и Молли, здесь едва помещались.

– Мне нужно ну очень проголодаться, чтобы есть это. А тебе?

Фрейя следила за девчушкой, возившейся со стоящим на полу ополовиненным мешком с сухим собачьим кормом.

– Может, я хотела бы это есть, если б была собакой. Но я же не собака.

Маргрет с трудом взгромоздила тяжелый мешок на стол. Хотя она и начала отвечать Фрейе, ее голос оставался таким же безучастным. Но на большее надеяться пока не приходилось – ничто из сказанного Фрейей было не в силах утешить ее боль. Только время на это способно, хотя сама Фрейя прекрасно знала, что печаль не исчезает никогда.

Она улыбнулась:

– Нет, к счастью, ты – не собака. Быть девочкой гораздо интересней. – Ей удалось вовремя подхватить норовящий завалиться набок мешок. – Собакам, знаешь, тоже бывает несладко.

– А я хотела бы быть собакой, особенно сейчас. – Маргрет разглядывала покрытый линолеумом пол, стараясь не встретиться взглядом с Фрейей. – Собаки не думают о своих мамах и папах.

– Да, наверное, ты права.

Молли явно не страдала от ностальгии или тоски по чему-то утерянному в прошлой жизни. Маргрет наполнила протянутую Фрейей миску, а собака неотрывно следила за ее передвижением и, как только миска приземлилась на пол, энергично и шумно взялась за еду, сопровождая процесс постукиванием о край посуды свисавшего с ошейника медальона.

В это время было бессмысленно о чем-то разговаривать, что, впрочем, было как раз кстати. Фрейе нужно было выстраивать их отношения с осторожностью: Маргрет сейчас очень ранима, к тому же Фрейя не хотела, чтобы хоть что-то между ними могло позже повлиять на ее показания для полиции.

Когда Молли наконец наелась и в кухне воцарилась тишина, Фрейя воскликнула с притворным удивлением в голосе:

– Видишь, какая она была голодная! А хочешь, я тебе что-то скажу? – Маргрет не ответила, но, казалось, легонько кивнула. – Молли всегда голодная. Вот посмотришь, она снова станет голодной, будто и не ела, как только мы уберем ее миску.

Собака стояла, облизываясь и переводя взгляд с Фрейи на Маргрет, а потом решила на всякий случай жалобно заскулить; она знала, что еды больше не получит, но попробовать не мешало.

– Теперь нам нужно с ней погулять. Пойдем?

– Да, пойдем.

Судя по голосу девочки, прогулка не казалась ей хуже всего остального. Фрейя сдвинула в сторону смехотворно женственную старомодную занавеску и выглянула в окно. На улице было безветренно, с неба плотно валили огромные пушистые снежинки. Мимо дома медленно проехала полицейская машина. Вероятно, это была одна из обещанных патрульных проверок. Несмотря на то что автомобиль двигался со скоростью черепахи, было непонятно, каким образом он мог отпугнуть от дома потенциальных злодеев. Эффект устрашения явно действовал не дольше, чем до конца улицы. От этой мысли Фрейе стало немного не по себе, но она надеялась, что Маргрет этого не заметила.

– Давай оденемся хорошенько, на улице идет снег.

У Фрейи было мало опыта в одевании детей, и сейчас, стоя у выхода, она с сомнением созерцала свою работу – из узенькой щели между шапкой и шарфом едва виднелись зеленоватые глаза.

– Как думаешь, тебе не будет слишком жарко?

– Мне все равно, – невнятно прозвучал приглушенный шарфом голос.

Молли, не в силах совладать с распиравшей ее радостью, с громким стуком лупила хвостом по стенам подъезда по дороге вниз по лестнице и нетерпеливо прыгала вокруг, с силой дергая поводок, пока открывалась дверь на улицу. Фрейя собиралась позволить Маргрет вести Молли на прогулке, но теперь решила не рисковать – ей не хотелось отдавать назад ребенка с синяками и ссадинами, хотя трудно было представить, как можно ушибиться во всех этих намотанных на нее одежках.

Фрейя старалась не идти слишком быстро по обледеневшему тротуару, хотя сопротивляться тащившей ее вперед Молли было практически невозможно. Не было видно никакой полицейской машины, да и вообще никакого движения – ни пешеходов, ни машин. Снежинки медленно опускались на землю, будто впитывая в себя все звуки. Редкие фразы, которыми обменивались Фрейя и Маргрет, звучали так, будто были обмотаны мягкой ватой.

Они спустились к берегу залива, и Фрейя спустила Молли с поводка. Та рванула с места и мгновенно исчезла, поглощенная снежной пеленой. Обычно Фрейя побаивалась, что Молли может потеряться или пристать к незнакомым, но не сегодня. Сегодня будто весь город сговорился сидеть по домам. И они с Маргрет стояли, молча наблюдая за медленно кружившимися, поглотившими Молли снежинками.

– Ты веришь в Бога?

Фрейя мысленно порадовалась, что Маргрет в этот момент не видела ее лица. Ей не хотелось бы объяснять, что она на самом деле думает по этому поводу, когда вера в рай на небесах и жизнь после смерти была для ребенка, возможно, единственной отдушиной. Но Фрейе также не хотелось врать, глядя ей в глаза.

– Иногда… А иногда нет. – Ответ получился несколько размытым, и она решила добавить: – А ты?

– Иногда. А иногда нет.

Они замолчали. Когда в кармане куртки пропиликал телефон Фрейи, это прозвучало почти как оскорбление воцарившейся тишине.

Достав телефон, она взглянула на светившийся в темноте экран. Сообщение было отправлено со скрытого номера, и Фрейя решила, что его прислал следователь Хюльдар. Ей пообещали, что он будет с ней на связи, но пока от него ничего не было слышно. Типичный Хюльдар. Она правильно его вычислила после того, как он исчез той ночью. Привлекательная оболочка, а внутри – пустота; так, красивый футляр.

Однако сообщение было вряд ли от Хюльдара: «ДУМАЛИ, Я НЕ СПРАВЛЮСЬ С СОБАКОЙ?»

Фрейя, похолодев, быстро обернулась, будто предполагала увидеть кого-то, стоявшего за их спиной, изо всех сил стараясь совладать с накрывшим ее смятением, чтобы не перепугать ребенка. Позади них не было ничего, кроме падавшего снега, который, казалось, стал еще гуще.

Фрейя непроизвольно схватила Маргрет за руку.

– Молли! Молли!

Девочка явно почувствовала: что-то вывело Фрейю из равновесия.

– Что случилось? – В ладони Фрейи нервно заелозили одетые в варежку маленькие пальчики.

– Ничего-ничего, нам просто нужно поторопиться, пока мы не увязли в снегу по колено. Тогда у Молли замерзнет живот. – Фрейя несла какую-то чепуху, что с ней случалось, когда она бывала сильно взволнована. – Молли! Ну, где же ты, собака?

Она вертела в руке телефон, раздумывая, стоит ли отпускать руку Маргрет, чтобы позвонить в полицию. Но прежде чем пришла к решению, они услышали, как где-то залаяла Молли, и сразу после этого раздался жалобный визг.

– Молли! Молли!

Она появилась так же внезапно, как и исчезла, и Фрейя облегченно выдохнула:

– Молли! Иди скорей сюда!

Собака, прихрамывая, медленно затрусила к ним; за ней по белому снегу тянулся красный след. Когда она подошла к ним вплотную, стало ясно, откуда взялась кровь: на задней поверхности бедра зияла огромная рана. На этом чертовом заброшенном берегу они мало чем могли ей помочь, и Фрейя, пристегнув поводок, поспешила к дому, шагая настолько быстро, насколько поспевала за ней припадающая на лапу Молли. Ее хромота оказалась счастьем во всем этом несчастье, поскольку иначе Фрейя понеслась бы отсюда на всех парусах, и тогда Маргрет без труда сообразила бы, насколько та была напугана.

Фрейе казалось, будто позади них в снежной тишине раздаются чьи-то шаги.

Глава 21

Молли приоткрыла глаза, но, видимо, ей не понравилось увиденное, и она снова медленно их закрыла.

– Вы можете оставить ее здесь, если хотите. Она у нас нормально отойдет от наркоза.

Ветеринар, женщина лет сорока, по всей видимости не привыкшая церемониться со своими клиентами, воззрилась на Фрейю в ожидании ответа. Ослепительно-белый халат, в который облачилась женщина, принимая их, теперь, после операции, был украшен россыпями мелких красных пятнышек крови.

Фрейя избегала смотреть на свою одежду – знала, что выглядит не лучше. Хотя предложение избавиться от Молли хотя бы на одну ночь казалось соблазнительным, она тем не менее отказалась, понимая, что не проедет и полпути домой, как совесть заставит ее вернуться. Брат смотрел на Молли как на собственного ребенка, и Фрейя должна была с этим считаться. Ей никогда и в голову не пришло бы оставить его дочь или сына одного в больнице, только потому что она устала. Ох, как не хотелось звонить брату, чтобы сообщить о случившемся! Она буквально молилась, чтобы тот не устроил крестовый поход против тех, кто поступил так с его собакой. Причем Фрейя была абсолютно уверена, что доказательства виновности потенциального мерзавца будут заботить его гораздо меньше, чем само наказание.

– Нет, спасибо, я заберу ее домой. Но, может, вы сможете помочь мне донести ее до машины?

Она не считала себя слабачкой, была в хорошей форме, но все же не решилась бы тащить тяжеленную Молли в одиночку. К тому же после этого от ее одежды мало что осталось бы. Весь бок Молли был матовым из-за облепившей его липкой полусвернувшейся крови и еще чего-то, вытекшего из раны, когда за нее взялась вооруженная скальпелем и иглой ветеринарша.

– А дома есть кто-то, кто мог бы помочь занести ее в квартиру?

– Нет.

Фрейя почувствовала, как ее щеки залились румянцем. Что с ней происходит? Это вовсе не стыдно – быть одинокой в ее возрасте. Масса женщин чуть старше тридцати были разведены или не замужем, как и она. Залитые кровью брюки Фрейи, спутанные волосы и наличие испуганного ребенка не вызвали у ветеринарши ни малейшей реакции, так что вряд ли она будет шокирована ее семейным положением. Да и вообще, с каких пор Фрейю стало заботить мнение окружающих? Это, наверное, просто нервное напряжение после всего случившегося. Она с удовольствием вымочила бы весь этот стресс в горячей ванне, но так как ей сейчас нужно заботиться не только о собственном самочувствии, то и хороший душ сошел бы.

Ребенок и раненая собака… Впервые с тех пор, как она ушла от своего бывшего, в ней шевельнулась тоска по их совместному житью. У них бывали и хорошие моменты, когда он не действовал ей нервы, ей нравилось быть с ним – даже больше, чем она готова была себе признаться…

– Может, Молли полностью придет в себя, пока мы будем ехать?

– Я рекомендую вам немного подождать. Раз она начала открывать глаза, значит, уже просыпается. Вы же не хотите, чтобы она пришла в себя и начала садиться на заднем сиденье в таком состоянии, пока вы будете вести машину? А я пока подберу для нее воротник, болеутоляющие, антибиотики и оформлю счет. Если она проснется за это время, заберете ее домой, если нет – останется здесь на ночь.

Фрейе ничего не оставалось, как согласиться. Хотя особого желания увидеть чек за операцию у нее не возникло – к услугам ветеринара, и без того дорогущим, плюсовалась немалая сумма за экстренный вызов в неурочное время. Когда ветеринарша спросила, застрахована ли собака, Фрейя чуть не прыснула, настолько дикой показалась ей мысль, что брат мог заботиться о таких вещах. Страховку он, конечно, мог купить, но лишь в том случае, если с ней можно было провернуть какую-нибудь аферу. А с собачьей страховкой это вряд ли возможно. Так что, скорее всего, ей все это влетит в копеечку. Но какой смысл теперь об этом переживать? Без врача такую рану было не зашить. У Фрейи, правда, возникла мысль попросить о помощи врача из Дома ребенка, но она вовремя одумалась. По ней, так лучше вытряхнуть весь кошелек, чем оказаться у кого-то в долгу.

Молли зашевелилась, открыла один глаз и дернула задней лапой, затем снова затихла и, казалось, уснула, хотя было видно, как под закрытыми веками двигались глазные яблоки. На побритом бедре красовались десять швов. По словам ветеринара, рана была нанесена острым лезвием и, скорее всего, это было сделано человеком. Разрез вряд ли был бы таким прямым и глубоким, если б Молли просто на что-то напоролась.

Врачиха объясняла это, пока чистила и зашивала рану, а Фрейя ей ассистировала. Она предпочла бы подождать в коридоре, но по правилам клиники во время экстренных вызовов в нерабочие часы владельцы животных должны были сами помогать в операционной. Ветеринарша поведала, что зачастую бóльшая часть времени уходила на транспортировку в смежную с операционной комнатку упавших в обморок владельцев. Фрейе едва удалось избежать такого унижения: она изо всех сил старалась не смотреть на рану, особенно когда перед ее глазами все начинало медленно кружиться. Когда во время операции ей в голову начинали лезть мысли о матери Маргрет и о том, как мог этот убийца лишить жизни другого человека, да еще таким ужасным способом, головокружение усиливалось, и тогда приходилось отходить от стола и, прислонившись спиной к шкафу, пережидать приступ дурноты.

Решив, что Молли проснется еще не скоро, Фрейя выглянула в коридор, где сидела Маргрет, разглядывая фотографии в журналах для собачников.

– Хочешь на нее посмотреть? Операция закончилась. Молли еще спит, но уже начинает просыпаться. Она точно обрадуется тебе больше, чем мне, когда откроет глаза. Только если тебя затошнит, когда ты увидишь швы, то лучше выйти; нельзя, чтобы тебя вырвало на Молли.

Маргрет осторожно положила на столик журнал и аккуратно его разгладила, будто хотела стереть все свидетельства того, что читала его. Фрейя пыталась разглядеть в ней следы их вечернего приключения, но их, казалось, не было – за исключением того, что лицо у нее оставалось неподвижным, словно окаменевшим.

Им удалось добраться до дома, не повстречав никого на своем пути и не заметив никаких преследователей. Пока Молли поливала кровью пол, Фрейя безуспешно пыталась дозвониться до Хюльдара. Видимо, у них там произошло что-то исключительно серьезное или важное, потому что в отделении, куда она в отчаянии позвонила, отказались связать ее с ним или сказать, где его можно найти. Как бы то ни было, Фрейя не могла найти этому оправдание, особенно потому, что ей было запрещено напрямую контактировать с общей полицией. Эта мера, насколько она понимала, была предпринята для того, чтобы как можно меньше людей знало, где находится Маргрет.

– Смотри – бедняжка, видишь? – Фрейя завела Маргрет в кабинет. – Ей наложили десять швов. – Она наблюдала, как девочка с осторожностью поглаживает собаку, и ей показалось, что собачья пасть искривилась в едва заметной улыбке. – Надеюсь, ей не будет больно, когда она проснется.

– А тетя-врач знает, что с ней случилось? – Маргрет поднесла пальцы к ране. Фрейя было собралась отвести ее руку, но это оказалось ненужным: девочка мягко и нежно погладила собачью кожу, не касаясь швов. – Она что-нибудь сказала об этом?

– Нет, она не может ничего сказать с точностью. Возможно, Молли поранилась, наткнувшись на что-то, засыпанное снегом; возможно, кто-то случайно наехал на нее на машине… Трудно сказать.

– Что бы ты сделала, если б узнала, кто сделал ей больно?

Фрейя вздохнула, Маргрет, видимо, хотела выяснить ее позицию – поэтому ответ нужно хорошенько продумать.

– Это будет зависеть от того, сделал он это намеренно или нет. Если это произошло нечаянно, я бы хотела, чтобы он попросил прощения – этого было бы достаточно. Но если человек сделал это намеренно, тогда извинений мало, тогда все гораздо серьезней, и поэтому я попросила бы полицию расследовать его вину, чтобы он понес заслуженную кару.

– Как это – «заслуженную кару»? – Маргрет недоверчиво прищурила свои зеленоватые глаза, словно считая, что Фрейя просто выдумала это словосочетание.

– Заслуженная кара – это когда люди получают наказание, которое соответствует тому, что они сделали. Очень важно не допустить, чтобы они продолжали плохо себя вести или чтобы другие последовали их примеру и тоже стали вести себя так же плохо.

Фрейя надеялась, что эта ее тирада сможет помочь Маргрет понять, как важно рассказать обо всем, что она видела и слышала той ночью, когда была убита ее мать. Следующее интервью было назначено на завтра, и если удастся ее разговорить, то это сэкономит и время, и силы всех, да и сократит душевные страдания самой Маргрет. Хотя, может, она уже сказала все, что знает…

– Если кто-то сделал Молли больно, он заслуживает, чтобы ему тоже сделали больно. Только больнее.

– Так было в старые времена, Маргрет. Только кое-где сейчас так еще происходит. – Фрейя погладила Молли по уху, и та начала подергивать кожей, будто в летний день на лужайке ее щекотали травинки. – Но сейчас выяснилось, что такие наказания не приводят к чему-то хорошему; обычные люди постепенно становятся плохими, если начинают поступать так же, как и те, кто нарочно причиняет другим боль.

– Нет, не становятся, если сделают так только раз.

– Возможно, нет. Но есть лучшие способы наказывать людей, которые причиняют другим зло.

– Какие способы?

Фрейя на мгновение задалась вопросом, куда вообще пропала эта ветеринарша. Она была бы не против избежать дискуссии о преступлениях и наказаниях с ребенком, ставшим свидетелем страшной смерти собственной матери. Фрейе подумалось о брате и о том, как бы Маргрет к нему отнеслась.

– Ну, например, посадить в тюрьму. Никто не хочет сидеть в тюрьме, Маргрет.

– Нет, хотят! Те, кто умер, кого убили плохие люди. Они хотели бы сидеть в тюрьме, а не быть мертвыми. – Маргрет помолчала, уставившись на собаку. – Я так думаю.

В этих словах что-то было. Теперь стало ясно, куда она клонит.

– Я думаю, ты совершенно права, но, к сожалению, у нас нет такого выбора. – Фрейя боролась с желанием провести ладонью по рыжим вьющимся волосам, наэлектризованным шапкой и стоявшим нимбом вокруг маленькой головы. – Но ты все равно просто попробуй поверить мне на слово, что сажать в тюрьму тех, кто совершает такие ужасные преступления, лучше, чем убивать их. Намного, намного лучше.

Фрейя чувствовала, что ее голосу не хватало убежденности. Если уж быть до конца честной, ей самой казалось, что без некоторых людей всем было бы только лучше, но определить, когда нужно перешагнуть эту тончайшую линию, не было дано ни ей, ни кому-либо другому. Пока она раздумывала, стоит ли объяснять Маргрет, что основным недостатком смертной казни, видимо, являлось то, что, если по ошибке за преступление будет казнен невинный человек, исправить это будет невозможно, открылась дверь и на пороге возникла ветеринарша. Она держала в руках два листка бумаги. «Видимо, чек», – решила про себя Фрейя и немного расстроилась, что список услуг к оплате не уместился на одном листке. Между тем ветеринарша, попросив Маргрет присмотреть за Молли, увлекла Фрейю за собой в коридор. Когда дверь за ними закрылась, она помахала листками перед ее лицом.

– Я наткнулась на это на столе регистрации. Это медицинское заключение после сегодняшнего приема другой собаки, и мне кажется, что описанный здесь инцидент до неприятного похож на тот, что случился с вашей собакой. – Женщина перевела взгляд с листков на Фрейю. – Вы живете в Граварвогуре? Согласно вашему идентификационному номеру, вы прописаны по соседству с владельцами собаки, которая тоже получила ножевое ранение.

– Нет, как уже говорила, я живу сейчас в центре, в районе Гранди.

Однако в Граварвогуре жил ее бывший, в той же квартире, где раньше они жили вместе. Если их соседи оттуда не переехали, то Фрейя знала, о какой собаке шла речь. Это был неугомонный, шумный пес, носившийся взад-вперед посреди их общего участка, как правило, привязанный к вбитому в землю колу. Он был огромным, как Молли, но казался совершенно безобидным.

От мысли, что это, возможно, совершил ее бывший сожитель, к лицу прилила кровь. На эту мысль ее навели слова брата. «Козлина» воспринял ее уход болезненно, и ей пришлось услышать в свой адрес немало гадостей. Но стал бы он нападать на Молли, чтобы только напугать ее? Да еще сначала попрактиковаться на соседской собаке? Мог он до такой степени разозлиться на нее? Жар в лице напомнил Фрейе, что она стоит перед врачом, залитая краской стыда, – и от этого она покраснела еще больше. Отчасти еще и потому, что ветеринарша, кажется, не верила ни одному ее слову.

– Я уже давно живу в другом месте, просто еще не переоформила прописку. В Граварвогуре живет мой бывший сожитель.

– Я понимаю… – Каково бы ни было это понимание, судя по взгляду ветеринарши, оно не поднимало Фрейю в ее глазах. – Может, это его собака?

– Нет, он к этой собаке не имеет ни малейшего отношения. Это не разборки, кому должна достаться собака, или что-то в таком духе.

– А что тогда? Не каждый день у нас нападают на собак. Два таких инцидента за короткий промежуток времени – это более чем подозрительно. Травмы настолько схожи, что я не удивлюсь, если это сделал один и тот же человек. А в данном случае еще одно совпадение, если учитывать вашу связь с обеими собаками. – Ветеринарша решительно скрестила на груди руки. – Я считаю, об этом нужно сообщить в полицию. Если это ваш бывший и он планирует заниматься этим в будущем, то лучше остановить его сейчас, в самом начале. Вы уверены, что не видели его там, где это произошло?

– Я его точно не видела. Поверьте, я ни за что не стала бы его выгораживать, если б он мучил животных. Пожалуйста, звоните в полицию. Вы мне этим только сделаете одолжение.

Донесшийся из кабинета слабый лай прервал разговор, но было ясно, что ветеринарша еще не сказала свое последнее слово.

* * *

– Я не мог ответить, но приехал сразу, как только увидел твое сообщение. Или почти сразу. Как только смог.

Хюльдар переступал с ноги на ногу у дверей квартиры – казалось, совершенно выжатый усталостью. Судя по лицу, ему совсем не было стыдно, будто ему было положено какое-то универсальное должностное извинение, и это раздражало Фрейю. Рядом с Хюльдаром стояла молодая женщина, представившаяся Эртлой. Она казалась не менее уставшей, но глаза ее еще сохранили живость, и поэтому она не выглядела такой изможденной, как Хюльдар.

Это была та самая сотрудница полиции, которая присутствовала с ним на втором интервью Маргрет, только теперь она была одета в гражданскую одежду. Из-за этого женщина казалась меньше ростом, а с лица ее исчезло сопутствующее форме начальственное выражение. Она будто прибыла сюда прямо из дома – судя по влажным волосам, только что вышла из душа. У Фрейи было такое чувство, что она почему-то настроена против нее лично, хотя, кроме единственного приветствия в Доме ребенка, пообщаться им не пришлось. Не желая ломать голову над тем, чем она могла не угодить этой Эртле, Фрейя решила сделать вид, будто ее вовсе не было, и сосредоточилась на Хюльдаре. Наверное, это был лучший способ не дать выбить себя из равновесия.

А Хюльдар продолжал рассыпаться в оправданиях:

– Слишком много чего произошло…

Фрейя не знала, какого ответа он от нее ожидал. Она дважды звонила на его мобильный, отправила одно текстовое сообщение и один раз позвонила в отделение. Поэтому глупо было делать вид, что это не имеет для нее никакого значения и что у них с Маргрет все было в полном ажуре. Однако дурацкая дань вежливости победила, и вместо того, чтобы бросить ему в лицо, что у других тоже может много чего произойти, Фрейя сухо отчеканила:

– Не волнуйся, все в конце концов закончилось хорошо.

Хюльдар не успел ответить ей, его опередила Эртла:

– Можно мне задать вопрос?

Она стояла, блуждая глазами по лестничной площадке. Жильцы должны были убирать подъезд по графику, но Фрейя еще не видела, чтобы кто-нибудь, кроме нее, брался за пылесос и тряпку. С ее последней уборки прошло уже три недели, и состояние площадки сигналило об этом из всех углов. У Хюльдара хватало деликатности не замечать этого – во всяком случае, не больше, чем когда он побывал здесь с более приятной целью. Но с Эртлой была совсем другая история.

– Почему вы живете здесь? Что, в Доме ребенка так плохо платят?

Фрейю такая бесцеремонность разозлила.

– А вы что, собираетесь организовать для меня благотворительный сбор?

Она не собиралась рассказывать им о брате или о том, что это жилье для нее временное. Это не их дело! И, конечно же, она ни капельки не стыдилась за Бальдура перед лицом этих стражей закона. В поединке за брата у этой замученной усталостью парочки не было ни малейших шансов на победу. Фрейя лишь надеялась, что он никогда не узнает об этом визите.

Эртла вспыхнула, но испепеляющий взгляд Хюльдара не позволил ей ответить, и она возмущенно поджала губы.

Хюльдар повернулся к Фрейе, расплывшись в мягкой обходительности:

– Извини, пожалуйста, твой дом нас, конечно же, не касается. Просто мы оба очень устали. Как и ты, я думаю.

Он посмотрел ей в глаза – пожалуй, дольше, чем допускалось правилами приличия, – и ей показалось, что она прочитала в его взгляде просьбу не упоминать их знакомство при его сотруднице. Может, они были парой? Возможно, он выдавал себя за другого, потому что ходил от нее налево? Такое в мире не новость.

И она ответила еще суше, чем раньше:

– Ладно, забудем.

Фрейя не могла решить, на кого злилась больше – на него или на эту молодую нахалку. Наверное, все же на него. Тем не менее она избегала смотреть на Эртлу, стараясь вести себя так, будто ее и не было. В следующий раз, когда та откроет рот, Фрейя просто не удостоит ее ответом.

В подъезде было необычно тихо; соседи либо видели, что эти двое приехали на полицейской машине, и теперь пережидали визит «гостей» за закрытыми дверями, либо почуяли в воздухе какую-то опасность. Посещение полиции в этом доме всегда воспринималось как угроза безопасности, а не наоборот. Фрейя не удивилась бы, узнав, что в каждой прихожей здесь раздавался предупредительный звонок, как только к дому подъезжала полицейская машина.

– Можем мы войти? Мне нужно самому убедиться, что всё в порядке. И потом, нам нужно кое о чем поговорить с тобой, а я не хотел бы делать это здесь.

Фрейя поняла, что раздумывает слишком долго, лишь заметив, что Хюльдар начал переминаться с ноги на ногу. С другой стороны, Эртла стояла, расставив ноги и сложив руки на поясе – будто в строевой полицейской стойке. Будь она в форме, это придало бы ей грозный вид, но в гражданской одежде ее поза смотрелась почти комично.

– Да, пожалуйста.

Фрейя отступила в сторону, пропуская их внутрь и мысленно ругая себя за то, что сдалась. Эртла с любопытством зашарила глазами по прихожей, в то время как Хюльдар изо всех сил старался этого не делать. Роль человека, впервые попавшего в квартиру, давалась ему плохо; он просто избегал смотреть на знакомые ему предметы интерьера.

Следователь хорошенько вытер обувь о коврик, а затем разулся, как бы давая понять, что не собирается торчать лишь в прихожей. Эртле это пришлось явно не по вкусу, но она тем не менее последовала его примеру. Фрейя решила не препятствовать этому, позволив им протирать носками замызганный пол.

– Как собака? – Хюльдар уставился на расплывшиеся на полу пятна крови, которые Фрейя еще не успела вытереть. – Какие у нее шансы?

– Она все еще немного ошалелая после наркоза и испытывает дискомфорт от воротника, но, насколько я понимаю, с ней все будет в порядке.

Будто почувствовав, что разговор переключился на нее, Молли появилась в дверях спальни, где до этого дремала под присмотром Маргрет. Слегка оскалившись, тихонько зарычала. Конический пластиковый воротник значительно уменьшал эффект угрозы.

– Тш-ш, Молли!

Фрейя вытолкала собаку обратно в спальню. Маргрет сидела на кровати с той же книгой в руках, что и раньше, когда Фрейя заглядывала к ней в последний раз. Она так еще и не собралась посмотреть фильм, который принесла с собой.

– Полиция приехала из-за того, что случилось с Молли. Я закрою дверь, чтобы она их не покусала, ладно? Она не понимает, что они хотят лишь помочь.

Фрейя улыбнулась Маргрет, но та никак не отреагировала. Когда она закрывала дверь, и девочка, и собака молча глядели на нее, будто что-то скрывали и не хотели, чтобы их секрет выплыл наружу. Фрейе очень хотелось снова открыть дверь и, может быть, поймать их с поличным, но она удержалась. Вместо этого вернулась к Хюльдару и Эртле.

– Теперь вы в безопасности.

Хюльдар отвел взгляд от висевшего на стене плаката. Он решил уставиться на него, чтобы не смотреть в открытую дверь спальни. Плакат чудесным образом забылся в контрольной чистке квартиры перед приездом Маргрет. Это была афиша концерта рок-группы, которую Фрейя в жизни не стала бы слушать – она получила бы больше удовольствия от прослушивания воздушного компрессора. Хюльдар, похоже, был удивлен, увидев это на ее стене. Насколько помнилось Фрейе, она не сказала ему в тот вечер, кому принадлежала квартира. Тогда им было некогда обсуждать такие темы, а сейчас она решила позволить ему думать, что является поклонницей тяжелого рока.