– Я могу довести тебя до твоей комнаты, а потом вернуться и убрать со стола. – Джексон тянет меня к двери.

– Не глупи. Вдвоем мы уберемся тут за десять минут, а потом сможем отправиться в мою комнату.

Но мы управляемся не за десять, а за пять минут, после чего идем к моей комнате. Когда мы оказываемся у двери, я вижу, что Джексон хочет поцеловать меня, как он сделал это вчера, но сейчас Хадсон не спит. Правда, он не говорит со мной, но видит и слышит все, и я не могу целоваться с Джексоном, когда за нами наблюдает его брат – особенно когда он делает это изнутри моей головы.

И мне совсем не хочется, чтобы Хадсон или кто-то другой знал, о чем я думаю, когда Джексон целует меня… или, что еще хуже, что я чувствую в этот момент. Это сугубо личное и касается только меня.

Поэтому, когда Джексон хочет поставить у моей двери огромную вазу с цветами, чтобы освободить руки, я кладу ладонь на его предплечье, останавливая его.

– Трое – это уже толпа, – говорю я.

Сначала он не понимает, о чем я, но потом до него доходит, и он, кивнув, делает шаг в сторону.

– Ну что, тогда до завтра? Мы можем встретиться на завтраке в десять, а затем пойти в библиотеку, если тебя это устроит.

– Провести утро субботы с тобой – что может быть лучше? – спрашиваю я.

– Хорошо. – Он хочет отдать мне цветы, но я обнимаю его и притягиваю его лицо к своему, чтобы быстро-быстро поцеловать в губы.

– Спасибо за вечер. Это было классно.

– Да? – Он выглядит смущенным, но довольным. Должна признаться, что сейчас у него ужасно милый вид.

– Да. Ты… – Я замолкаю, стараясь облечь мысль в слова.

Джексон прислоняется к дверному косяку и смотрит на меня с широкой ухмылкой на лице и огромной вазой с цветами в руках – и при этом ухитряется выглядеть все так же чертовски сексуально.

– Я что? – спрашивает он, скорчив дурацкую рожу.

– Полный кретин, – смеясь, говорю я.

Он тоже смеется.

– Это не то, что я надеялся услышать, но я удовольствуюсь и этим. – Он отдает мне цветы, затем целует меня в щеку. – Потому что ты моя.

Мое сердце превращается в лужицу – другого слова для этого нет.

– Вот и хорошо, – отвечаю я. – А ты мой.

Затем Джексон открывает передо мной дверь, и я вплываю в комнату, чувствуя, что мои голова и сердце полны этим парнем, этим сильным, удивительным парнем, который будит во мне такие чувства, о существовании которых я прежде и не подозревала.

Мэйси здесь нет – наверное, она сейчас с другими ведьмами и занимается каким-то колдовством, – так что я просто ставлю цветы на стол и плюхаюсь на кровать. Пару минут спустя я врубаю любимый плей-лист и беру с тумбочки книгу. Но это та же самая книга, которую я читала четыре месяца назад перед тем, как превратилась в горгулью, так что у меня не получается вспомнить сюжет.

Через три минуты, прочтя пять страниц, я откладываю книгу, думаю, что бы посмотреть на «Нетфликсе», но мне ничего не приходит в голову, и, в конце концов, я просто начинаю ходить по комнате, дотрагиваясь до вещей и ища, чем бы заняться.

Но заняться мне нечем – я давно не бывала в комнате одна и чувствую себя сейчас так неуютно, что в это трудно поверить. Не знаю, что со мной не так, ведь, приехав в Кэтмир, я жаждала уединения, и вот я одна, однако мне не по себе.

Наконец я решаю принять душ и лечь спать, но на полпути к ванной понимаю, что не могу этого сделать. Когда я принимала душ вчера, Хадсон спал. А сейчас он не спит.

Он продолжает молчать и не сказал мне ни слова со времени своей вспышки в библиотеке, но он лежит на кровати Мэйси и читает – я немного вытягиваю шею, чтобы увидеть название книги – это «Преступление и наказание» Достоевского. Может, он симпатизирует Родиону, который убивает людей ради своих эгоистичных целей?

Я колеблюсь. Мне хочется вымыть голову, но я ни за что не разденусь и не стану принимать душ, пока он смотрит на меня – пусть даже и кажется, что он читает. Разве он может не увидеть моей наготы, если ее буду видеть я сама? Ведь он как-никак находится в моей голове.

– Я не стану этого делать. – Когда Хадсон вдруг произносит эти слова, я вздрагиваю. Он все еще лежит на кровати Мэйси, скрестив ноги и положив руки под голову, но теперь книга покоится у него на груди.

Мне хочется спросить его, что именно так подействовало на него, что он замолчал так надолго, – но я довольствуюсь вопросом о его последних словах.

– О чем ты?

– Я не стану подсматривать, как ты раздеваешься и принимаешь душ. Можешь об этом не волноваться.

– Понятно, но как ты можешь не смотреть? Ведь на самом деле ты находишься в моей голове, хотя мне и кажется, что ты лежишь на кровати Мэйси. – Я стучу себя по голове. – Ты все еще тут.

– Не знаю как. Я могу закрыть глаза и погрузиться в себя так, чтобы не проявлять активности в твоем сознании. Можешь принять свой душ. Тебе не надо опасаться паскудства с моей стороны.

– Это ты и сделал тогда, в библиотеке? Погрузился в себя? – Не знаю, почему меня это занимает, почему я не могу просто принять свою победу и радоваться тому, что он наконец так надолго оставил меня в покое. Но особой радости я не испытываю, и мне хочется знать, что именно заставило его замолчать.

– Нет, – отвечает он. – Я все время был здесь. Я просто…

– Что?

– Не знаю. – Он качает головой. – Наверное, мне просто хотелось подумать.

– Я могу это понять.

Он улыбается, притом без тени насмешки – впервые за сегодняшний день. Но в его улыбке нет и веселья. Она просто какая-то… грустная.

– В самом деле можешь?

Это хороший вопрос, вопрос, на который я не знаю ответа. У меня сейчас много забот, но я впервые думаю о том, каково это – быть Хадсоном. Быть заточенным в голове девушки, которую ты почти не знаешь и которая не скрывает, что она не испытывает к тебе теплых чувств. Оставаться там, пока она не выяснит, как не только выдворить тебя из своей головы, но и сделать обыкновенным человеком, то есть тем, кем ты никогда не был.

Я знаю, как странно и отчужденно я чувствую себя, понимая, что часть меня – это горгулья, а не человек. Должно быть, еще более ужасно быть всю жизнь вампиром и знать, что, освободившись из плена, ты потеряешь краеугольный камень всего того, что составляет твою суть.

Ужасно знать, что я буду виновата в том, что Хадсон лишится самой своей идентичности. Но, с другой стороны, какая у меня альтернатива? Выпустить его на волю и надеяться, что он не использует свою сокрушительную силу, чтобы пойти войной на весь мир?

Он не сделал абсолютно ничего, чтобы можно было поверить, что он не затеет войну.

– Ты права, – говорит он.

– Насчет чего?

Он переворачивается на кровати, так что теперь я вижу только его спину.

– Ты понятия не имеешь, каково это – быть мной.

Так оно и есть, но его слова все равно задевают меня, и я несколько секунд стою, не зная, как ответить. В конце концов, я решаю, что хорошего ответа мне не найти – и что сейчас самое время принять этот самый душ. В своем нынешнем настроении Хадсон наверняка не захочет нарушать свое обещание.

Я бы не нарушил его в любом случае. Это утверждение проникает в мой мозг так незаметно, что я не сразу уясняю себе его смысл.

Но, когда он доходит до меня, я не могу не ответить: Я знаю. Потому что так оно и есть, хотя я и не могу сказать, откуда я это знаю.

И только когда я начинаю смывать с волос бальзам, мне в голову приходит кое-что еще. Дело отнюдь не в том, что, зайдя в свою комнату, я начала скучать и никак не могла найти себе места, потому что не знала, чем себя занять. Дело в том, что в моей голове не было Хадсона, говорящего все те нелепые, колкие и забавные вещи, которые он говорит обычно и которые так сбивают меня с толку.

Это может показаться глупым, но каким-то образом за последние несколько дней я привыкла слышать его голос в моей голове. Привыкла к его вечным комментариям, надменным суждениям и даже к тому, что он заставляет меня признаваться себе в том, что я думаю и чувствую на самом деле.

Не знаю, как это произошло – ведь я ненавижу этого парня и все то, что он символизирует – а также все, что он творил. Но это произошло, и теперь я не понимаю, как мне относиться к тому, что я, быть может, начинаю думать о Хадсоне не только как о враге. Нет, я не думаю о нем как о друге – я не так наивна, чтобы вообще потерять осторожность, – но теперь он все же не кажется мне таким уж мерзким.

Это не самая изящная формулировка, и я ожидаю, что сейчас он разразится язвительной тирадой, но он продолжает молчать. Потому что делает то, что обещал – дает мне возможность уединиться.

И я теряюсь еще больше.

Я так быстро выхожу из душа и вытираюсь, что моя пижама прилипает к телу, когда я чищу зубы и ложусь спать.

Накрываясь одеялом, я смотрю на кровать Мэйси и понимаю, что Хадсона в комнате нет. Так тихо, что, наверное, сейчас он просто-напросто спит. Что хорошо, ведь мне надо как следует все обдумать, и я совсем не хочу, чтобы он подслушивал мои мысли.

Потому что, по правде говоря, я не могу просто сидеть и ждать, когда он совершит что-то ужасное. В той стене, которой я отгородилась от него, появились трещины, и кто знает, что он сделает, когда она станет настолько хрупкой, что он сумеет вырваться на волю?

Теперь, когда наступили выходные, я должна ускорить поиски магических предметов, которые нужны, чтобы выдворить его из моей головы. Сегодня Джексон напомнил мне, что он опасен и ему нельзя доверять. А тут еще эти трещины в стене… и мне вдруг начинает казаться, что пройдут не недели, а считаные дни до того, как он проломит ее.

И тогда нам всем хана.

Глава 45. Оставь свои детские проблемы с отцом за дверью

Я просыпаюсь, слыша пронзительные звуки будильника и видя солнечный свет, льющийся в наше окно.

– Выключи его, – бормочет Мэйси и накрывает голову подушкой. – Ради бога, выключи эту штуку.

Я выключаю будильник, но затем встаю, потому что уже девять пятнадцать, и через сорок пять минут мне надо быть в кафетерии. Это не так уж трудно, но ночью я плохо спала и уже сейчас чувствую себя уставшей.

Стараясь не шуметь, я иду в ванную, умываюсь и чищу зубы, но через минуту Мэйси переворачивается и спрашивает:

– Куда ты?

– Я должна встретиться с Джексоном за завтраком, а потом мы пойдем в библиотеку, чтобы заняться поиском данных. – Я смотрю на ее сонные глаза. – Ты же не забыла, что в голове у меня обитает вампир и мои мысленные стены не смогут сдерживать его вечно, да?

Мэйси тяжело вздыхает, хнычет в подушку, но затем откидывает одеяло и садится, поставив ноги на пол.

Разглядев ее получше, я смеюсь, и она смотрит на меня с кислой миной. Я пытаюсь извиниться, но у меня ничего не выходит – глядя на нее, я не могу не ухмыляться, потому что выглядит она совершенно несуразно. Ее ярко-розовые волосы торчат, подобно петушиному гребню, а тушь, которую она вчера весьма щедро наложила на ресницы, размазалась, так что теперь она похожа на енота. Пусть и на очень милого енота, но енот есть енот.

– Зачем ты встаешь? – удивляюсь я и иду к шкафу. – Поспи еще, ведь, судя по твоему виду, тебе бы не помешало выспаться.

– Это точно. Один из человековолков закатил вчера вечеринку, и она немного вышла из-под контроля. – Она машет рукой перед своим лицом. – Поэтому-то я сейчас и выгляжу, как старая карга.

– Ну, я бы так не сказала, но раз уж ты настаиваешь, то ладно. – Я ухмыляюсь. – Но напрашивается вопрос: зачем тебе вставать, если ты могла бы приходить в себя весь день?

– Потому что я иду с тобой, глупая.

– Что? Нет, ты вовсе не обязана этого делать. Мы с Джексоном будем просто сидеть и весь день корпеть над пыльными книгами.

– А я чем хуже? – Мэйси встает и бредет в ванную. – К тому же поиск данных – это мой конек. Это удается мне просто офигительно – даже без заклинаний. Так что я буду вам помогать, пока в два часа не пойду на встречу с Гвен.

– Неужели существует заклинание для облегчения поиска данных? – изумленно спрашиваю я.

Она закатывает глаза – во всяком случае, мне так кажется, но из-за дикого количества размазанной туши невозможно сказать, так ли это наверняка.

– Если хорошенько поискать, можно найти заклинание для чего угодно.

– Для чего угодно? – переспрашиваю я, но она уже закрыла за собой дверь ванной. И через несколько секунд включает душ.

– Да, для чего угодно, – отвечает Хадсон. – Ведьмы и ведьмаки – на редкость практичные существа. Зачем делать что-то, прикладывая усилия, если можно справиться и без них?

Он сидит на полу у двери, подтянув к себе колени и обхватив их руками. Впервые после того, как он возник в моей голове, на нем линялые джинсы. Они порваны на коленях, штанины потрепаны внизу, но на нем они смотрятся потрясно. Как и его белая футболка.

– А как насчет вампиров? – спрашиваю я, потому что мне любопытно. И потому, что мне хочется отвлечь свое внимание от того факта, что Хадсон выглядит классно, и от того, что я заметила этот факт. – Они тоже практичны?

Он фыркает.

– Только когда речь идет о том, кого они будут есть.

– Это ужасно! – говорю я, но невольно смеюсь.

– Обычно ужасы по одному не являются. – Он трет ладонями свои колени. – «Вообще-то так делают те, кто нервничает», – думаю я. – Неужели ты сама еще это не поняла?

Эти слова многое о нем говорят. Но обычно он выражается не так свирепо, и я невольно начинаю гадать, что такого могло случиться ночью, что так ожесточило его. Может, спросить? Но сейчас я чувствую себя относительно спокойно, и лучше оставить все как есть. Тем более что скоро я должна встретиться с Джексоном.

– Мне надо переодеться, хорошо? – говорю я Хадсону, подойдя к шкафу, чтобы выбрать, что надеть.

Он небрежно машет рукой, как бы говоря: «Делай, что хочешь», но вместе с тем прислоняется головой к стене и закрывает глаза.

– Спасибо, – благодарю его я и начинаю просматривать свою одежду.

Он не отвечает.

Я уже было собираюсь достать один из тех прикидов, которые подарила мне Мэйси, когда я только что приехала сюда, но, в конце концов, все же останавливаю свой выбор на бирюзовом топике и черных лосинах из моей прежней жизни. Поскольку теперь я живу в замке, где полно сквозняков и мне совсем не хочется провести следующие десять часов, замерзая, поверх топика я надеваю свой любимый кардиган. И, когда он оказывается на мне, мягкий и теплый, я начинаю чувствовать себя куда больше самой собой, чем когда-либо после того, как я перестала быть камнем.

Это приятное чувство.

– Я оделась, – говорю я Хадсону, и он кивает, но не открывает глаз.

Сейчас у меня впервые появилась возможность спокойно, без помех рассмотреть его – обычно он постоянно начеку и готов обмениваться со мной колкостями, стоит мне только взглянуть на него – и я не могу не заметить, что он выглядит очень усталым.

Я его понимаю. Я проспала две ночи подряд, однако по-прежнему чувствую себя так, будто меня переехала фура. Но его усталость более нервная, болезненная, глубокая – интересно, что происходит сейчас в его голове? Что он чувствует и чувствует ли хоть что-то?

Четыре дня назад я даже представить себе не могла, что стану беспокоиться о Хадсоне. Ведь я знаю, что он сделал с Джексоном и всеми остальными учениками Кэтмира. И что собирался сделать с миром.

Может, у меня стокгольмский синдром? Несмотря на все, что сделал тот, кто держал тебя в плену, несмотря на то, что он чудовище, ты начинаешь испытывать симпатию к нему, да? Господи, хоть бы это было не так.

– А не кажется ли тебе, что все обстоит как раз наоборот? Ведь это ты держишь меня в плену вот уже почти четыре месяца. – Его четкий британский выговор вернулся в полной мере, как и высокомерная ухмылка, которая и делает Хадсона… Хадсоном.

У меня округляются глаза.

– Я? Это же ты не желаешь уходить из моей головы.

– Не желаю уходить из твоей головы? – фыркает он. – Да ты хоть представляешь, как это нелепо? Я жажду уйти из твоей головы. Это ты зря теряешь время, посещая уроки и малюя картины – да, и целуясь с моим братцем – в то самое время, когда тебе следует заниматься поисками кровяного камня!

– Извини, что, живя своей жизнью, я создаю у тебя такое впечатление, будто зря трачу время, но я не могу бросить все и носиться по свету, лишь бы избежать очередного приступа твоих детских капризов.

– Детские капризы? – Его голос звучит тихо и зловеще. – Ты уже во второй раз обвиняешь меня в детских капризах после того, как я выразил законное беспокойство по поводу твоего отношения к этому делу. В первый раз я это проглотил, но сейчас предупреждаю тебя – не вздумай это повторить.

Меня возмущает его угроза, не говоря уже о том, с каким видом он произносит ее.

– А то что? – спрашиваю я, вне себя от негодования.

Он вскакивает и вмиг оказывается рядом со мной, так что расстояние между его лицом и моим составляет всего несколько дюймов.

– А то, что тогда я перестану вести себя прилично, и вряд ли тебе – и твоему драгоценному суженому – будет под силу с этим справиться.

– По-твоему, завладеть моим телом и залить меня кровью – это и есть вести себя прилично? – верещу я. – По-твоему, то и дело отпускать ехидные замечания по поводу твоего брата, когда я с ним, – это и есть вести себя прилично?

Его глаза превращаются в узкие щелки.

– По сравнению с тем, что ты делаешь со мной – да, думаю, я веду себя прилично.

– Что я делаю с тобой? Что я делаю с тобой? – Я взмахиваю рукой. – Давай, не стесняйся, поведай мне, что ужасного я, по-твоему, делаю с тобой, если не считать попыток найти способ сделать так, чтобы ты мог жить вне моей головы.

– Ты… – Он замолкает, сжав кулаки и стиснув зубы, и сверлит меня взглядом. – Я… – Зарычав, он разворачивается и пробивает стену кулаком.

Я отшатываюсь, пораженная силой его ярости. И еще больше тем, что в стене рядом с моей головой зияет дыра размером с кулак. Я опускаю взгляд на свои руки – может, он опять завладел моим телом и заставил меня пробить эту дыру?

Наринэ Абгарян

Но костяшки моих пальцев не покраснели. Так что нет, дыру проделала не я, ее проделал Хадсон. Но как?

Меня пронзает страх при мысли, что он обладает такой силой даже теперь, когда у него нет тела. Даже когда он находится внутри меня. Я знаю, главная его сила – это дар убеждения, и впервые начинаю гадать, не использует ли он его против меня без моего ведома.

Симон

Может быть, поэтому мне порой и бывает его жаль. Может быть, поэтому вчера вечером я и подумала, что он, возможно, не совсем тот враг, которого я так опасаюсь. Может быть, поэтому…

– Не могла бы ты перестать? – шепчет Хадсон, и вид у него сейчас слабый и больной. – Не навсегда, а хотя бы на несколько минут. Не могла бы ты перестать?

Моему сыну
Глава 46. Горгульям тоже бывает нужно наводить красоту

– Перестать делать что? – недоуменно спрашиваю я, когда он отворачивается от меня.



– Хадсон? – говорю я, когда он не отвечает, но он только качает головой и, подойдя к окну, смотрит на снег. – Перестать делать что?

Он смеется, но это не обычный его язвительный смех. Этот смех просто… грустен.

Проводы

– Ты не понимаешь, и этим все сказано.



Не знаю, что на это можно ответить, и потому не говорю ничего. Молчание окутывает нас, словно блестящая тонкая бумага, в которую моя мать всегда заворачивала подарки – оно невесомо и так непрочно, что чем дольше оно тянется, тем больше я опасаюсь нарушить его. Тем больше боюсь, что тогда я нарушу и то странное перемирие, которое установилось между Хадсоном и мной.

И что тогда?

К счастью, мне на выручку приходит Мэйси – как всегда. В девять сорок пять, за пятнадцать минут до моей встречи с Джексоном в кафетерии, она выходит из ванной, и вид у нее в тысячу раз лучше, чем когда она вошла туда.

У Айинанц Меланьи умер муж. Не сказать чтобы его смерть стала для людей неожиданностью, ведь Симону было крепко за семьдесят, а точнее – без году восемьдесят лет. Но расстроились все – муж Меланьи был душой компании и общим любимцем. Жил он широко и безудержно, в тратах себя не ограничивал, ел словно в последний раз, пил так, будто назавтра утвердят сухой закон и впредь за спиртное будет полагаться смертная казнь. Потому завтракал Симон вином (для бодрости), обедал тутовкой (от изжоги), ужинал кизиловкой (чтоб крепко спалось). Несмотря на царящие в Берде[1] пуританские нравы, в интрижках он себе не отказывал. Любил женщин – самозабвенно и на износ, очаровывался с наскока, ревновал и боготворил, на излете отношений обязательно дарил какое-нибудь недорогое, но красивое украшение. «Расставаться нужно так, чтобы баба, встретившись с тобой на улице, не прожгла плевком!» – учил он друзей. Друзья отшучивались и, намекая на его любвеобильность, дразнили джантльменом, от слова «джан» – душа моя.

– Дай мне пять минут, чтобы одеться и по-быстрому навести красоту, и мы можем идти, – говорит она, подходя к своему шкафу.

– Почему ты всегда наводишь красоту, а мне всегда приходится выглядеть вот так? – спрашиваю я, помахав рукой перед своим лицом.

Меланья по молодости устраивала мужу сцены ревности, но с годами научилась смотреть на его похождения сквозь пальцы. И все же иногда, чтоб не слишком зарывался, закатывала скандалы с битьем тарелок и чашек, которые заранее откладывала из щербатых, предназначенных на выброс. Симон наблюдал с нескрываемым восхищением, как жена мечется по дому, грохая об пол посуду.

– Потому что это у тебя такие роскошные волосы. И ты выглядишь отлично, честное слово.

– Ишь! – комментировал, подметая потом осколки. Пока он прибирался, Меланья курила на веранде, стряхивая пепел в парадные туфли мужа. Жили, в общем, душа в душу.

Она двигает руками перед своим лицом, вполголоса речитативом произносит несколько слов, и вот уже ее волосы высохли, а лицо стало чуточку ярче, чуточку глаже, чуточку красивее.

Симон умер накануне своего 79-летия, абсолютно здоровым и бодрым. Плотно поужинав и опрокинув от бессонницы стопочку кизиловки, он уснул в привычное время, а утром не смог подняться с постели. Вызванная скорая диагностировала инсульт, но до больницы не довезла – Симон умер, когда машина выезжала со двора. Выдали его семье к утру следующего дня, одетым в шерстяной костюм и белоснежную рубашку, тщательно побритым и причесанным на идеально ровный пробор. Столь нарядного усопшего не стыдно было бы в гроб положить и предъявить общественности, если бы не багровые, в синюшный перелив, уши, портящие представительный вид. Молодой патологоанатом, предвосхищая расспросы родственников, пояснил, что подобное случается с людьми, умершими от инсульта.

– С ума сойти, – говорю я.

– И как же нам быть? – прослезилась Меланья.

– Ладно, ладно, ладно. – Она закатывает глаза. – Иди сюда, и я поколдую над твоим лицом.

– Хоронить! – сухо бросил патологоанатом, которому явно было не до сантиментов.



Меня охватывает трепет.

– Правда?

Меланья долго раздумывала, как придать покойному приличный вид. От предложения старшей невестки замазать уши тональным кремом сердито отмахнулась – не дам из своего мужа меймуна[2] делать! Обозвав бессовестной, выставила вон младшую, предложившую повязать ему косынку. Средней невестке не дала даже рта раскрыть – все одно толкового не скажет. Ничего в итоге не придумав, она понадеялась на тактичность земляков и решила оставить все, как есть. Перепоручила невесткам хлопоты по поминальному столу, переоделась в темное и подчеркнуто скромное и уселась в изголовье гроба, вознамерившись провести в скорбном молчании два дня.

– Правда. Я бы сделала это и раньше, но тебя это вроде никогда не интересовало. Это проще простого.

Обычно это меня и впрямь не интересует – я уже смирилась с тем, что я в лучшем случае могу выглядеть миленькой. Но после всего того, что случилось с Хадсоном, и того, что, как я опасаюсь, произойдет, когда он и Джексон снова окажутся в одной комнате, мне не помешала бы дополнительная броня.

Но надежды на тактичность земляков не оправдались. При виде покойного они, позабыв о словах сочувствия, первым делом справлялись, почему у него такие вызывающе-синие уши. Меланья вынуждена была, прерывая молчание, обстоятельно им отвечать. Мужчины обескураженно цокали языком, женщины сразу же предлагали что-нибудь предпринять.

И я подхожу к Мэйси, запрокидываю голову – поскольку она на восемь дюймов выше меня, чему я, конечно же, ни капельки не завидую, – и жду, чтобы она поколдовала над моим лицом.

– Закрой глаза, – говорит она, и я подчиняюсь и жду. И жду. И жду.

– Да что тут предпримешь! – вздыхала Меланья.

– Неужели надо мной надо так поработать? – шучу я, чуть приоткрыв глаза, когда у Мэйси вырывается досадливый вздох.

– На тебя можно вообще не тратить усилий, – отвечает она. – Что хорошо, поскольку на тебя мои чары не действуют.

– Как это не действуют?

– Ну хоть что-нибудь! – упорствовали женщины, сыпля наперебой идиотскими предложениями, как то: приложить к ушам листья подорожника, нарисовать йодную сетку, облепить перебродившим тестом, желательно холодным – чтоб наверняка. Мужчины в ответ крутили пальцем у виска, едко любопытствуя, как вообще можно помочь тому, кому ничем уже не поможешь. Цитата из «Идиота» о красоте, которой суждено спасти мир, неосмотрительно приведенная учителем литературы Офелией Амбарцумовной, вызвала в мужском лагере бесцеремонные смешки и вполне разумный довод, что красотой покойника не оживишь. «Зато приятно будет на него смотреть!» – не сдавался женский лагерь. Обстановка неуклонно накалялась, превращая церемонию прощания в перепалку. Траурный тон мероприятию вернула новоиспеченная вдова. Поднявшись со своего места и торжественным шагом направившись к буфету, она со скрипом его отворила, вытащила тяжеленную супницу и со значением грохнула ее об пол. Женщины, моментально вспомнив, за каким делом явились, дружно заголосили, мужчины вышли во двор – перекурить. Меланья, довольная произведенным эффектом, снова уселась в изголовье гроба.

– Не действуют, и все. – Она озадачена. – Не понимаю. В третий раз я даже испробовала более сложное заклинание, но не сработало и оно. А оно всегда работает отлично. Ничего не понимаю.

– Видимо, твои чары не действуют на меня потому, что я и так слишком уж чарую, – прикалываюсь я. И машу рукой, показывая на себя.

– Точно, – соглашается Мэйси. – Должно быть, так оно и есть.

Потихоньку стали подтягиваться бывшие пассии Симона, расфуфыренные, словно на пасхальную службу. Первой явилась Сев-Мушеганц Софья, в кардигане цвета топленого масла и с фальшивым жемчугом на дряблой шее. Следом заглянула Тевосанц Элиза. Сыновья Элизы давно перебрались во Фресно, потому она пришла во всем американском: платье, туфлях, даже сумка и помада цвета пыльной розы – и те были заграничные, о чем она не преминула сообщить, устраиваясь по правую руку от вдовы. Меланья повела носом и поморщилась – пахла Элиза нестерпимо сладкими духами. «Передушилась, ага», – виновато шепнула та и уверила, что терпеть придется недолго – духи, в отличие от всего остального, не американские, потому быстро выветрятся. Из далекого Эчмиадзина приехала Бочканц Сусанна и в один миг взбесила публику литературной речью, высокомерно вздернутыми тонко выщипанными бровями и подобранными в частую складочку узкими губами. Ей тут же со злорадством припомнили хромоногую безграмотную мать и отца-оборванца. Сусанна вернула брови на законное место и, расслабив узел рта, перешла на диалект, чем сразу же снискала благосклонное к себе расположение. Последней пришла Вдовая Сильвия, удачно выдавшая дочь замуж в Россию. Невзирая на октябрьскую теплынь, она явилась в полушубке из чернобурки и бирюзовой фетровой шляпе. Встав к окну спиной (чтоб дневной свет не ложился на «упавшее лицо», но зато выгодно подчеркивал богатство гардероба), она, делая многозначительные проникновенные паузы, прочитала печальные стихи о разлуке.

Я смеюсь и толкаю ее плечом.

– Я шутила, дуреха.

– Я знаю. – Она подмигивает мне. – Но ты прелестна, так что…

Поэзия стала последней каплей. Бесцеремонно подвинув чернобурку, Меланья ушла к себе, переоделась в маркизетовую блузку и длинную, выгодно подчеркивающую ее худощавую фигуру юбку, заколола волосы бабушкиным черепаховым гребнем. От искушения воткнуть в узел антикварные вязальные спицы из слоновой кости с сожалением отказалась. Зато напудрилась и подкрасила губы – не сидеть же среди этих расфуфыренных куриц неухоженной выдрой! К тому времени, когда она вернулась, публика значительно поредела. Остались самые стойкие: родственники, бывшие коллеги мужа, пассии (все) и подслеповатая старая Катинка, кажется, намеренно позабытая своими детьми.

– Может быть, иногда, – со вздохом соглашаюсь я. – Но я точно не из тех, кто чарует. И, похоже, даже твоя магия тут бессильна.

Она опять закатывает глаза.

Именно она и предложила смазать уши покойного растопленным утиным жиром. Мол, вреда все одно не будет, а вот польза может приключиться. Ведь знахарка Пируз вполне успешно лечила утиным жиром не только синяки и ушибы, но даже переломы.

– Я тебя умоляю. Жаль, что я не могу понять, в чем тут фишка.

– Я тоже. Может, это какая-то странность, связанная с моей горгульей… Везучая я.

Не хоронить же его синеухим, дочка! – прошамкала Катинка, утирая слезы краем передника. Меланья хотела было возразить, что покойному без разницы, какого цвета у него уши, но, поймав боковым зрением шевеление бровей Бочканц Сусанны, передумала – повода злорадствовать она ей не даст.

Мэйси вытягивает руку, что-то бормочет, и из ее шкафа вылетают ее любимые туфли «Rothy’s» и оказываются в ее руке.

– Значит, с моими чарами все в порядке. – Она поворачивается ко мне и пожимает плечами. – Ничего не понимаю.

– Несите утиный жир! – скомандовала вдова.

– Да, я тоже. – Я ожидаю, что сейчас в разговор вступит Хадсон – раз он прожил несколько сотен лет, то о магических существах ему известно куда больше, чем нам, – к тому же обычно ему не терпится выставить меня наивной дурочкой, указав мне на то, что, по его мнению, очевидно. Но он все еще смотрит в окно… и упорно молчит.

– Я спрошу у папы, когда увижу его. А пока что тебе придется согласиться на определение «прелестная» вместо «чарующей». Как ты думаешь, ты сможешь с этим жить?

– Главное – наложить сверху компрессы с камфорным маслом. Так знахарка делала! – сыпала инструкциями Катинка, следя за тем, чтобы камфары не переложили. Иначе, пояснила она, могут случиться судороги.

Теперь уже я закатываю глаза.

– Полупрелестная, и да, я живу с этим всю жизнь.

– Ну ему-то судороги не грозят! – отмахнулась невестка Меланьи.

– Как скажешь. – Мэйси идет по комнате, чтобы взять свой телефон, и изумленно втягивает в себя воздух, когда видит дыру, которую Хадсон пробил в стене.

– Что тут было? – вопрошает она, глядя то на дыру, то на меня. – Папа выпадет в осадок, когда узнает.

– Откудыва ты можешь знать? – встопорщилась старая Катинка. – И вообще, вместо того, чтобы языком молоть, ты бы лучше охладила утиный жир до комнатной температуры!

– Мы с Хадсоном поругались, и…

– И ты саданула кулаком по стене? – Она так широко раскрыла глаза, что они почти вылезли из орбит.

– Почему именно до комнатной? – полюбопытствовала Вдовая Сильвия, обмахиваясь журналом: в полушубке и шляпе ей было нестерпимо жарко, но на предложения раздеться она отвечала неизменным отказом.

– Разумеется, нет! – Это он ударил кулаком по стене. Я поднимаю руку, не дав ей обрушить на меня град вопросов. – И прежде чем ты спросишь, я отвечу: нет, я понятия не имею, как он это сделал. Мы ругались, он вышел из себя, а потом я увидела, как он стукнул кулаком по стене. И в ней образовалась вот эта дыра.

– Как почему? – всплеснула руками Катинка. – Чтоб не обжечь покойному кожу!

– Не понимаю, как тот, у кого нет тела, может проделать такую штуку. Неужели он по-прежнему имеет доступ к своей магической силе? – Эта мысль явно приводит ее в ужас.

Сильвия, обменявшись ошалелыми взглядами с невесткой Меланьи, булькнула нечленораздельное и притихла.

– Вряд ли. Если бы это было так, я бы это знала. – Но мое беспокойство возрастает. Что, если он в самом деле все это время использовал против меня свой дар убеждения, а я об этом и не подозревала?

К тому времени, когда у детей Катинки проснулась совесть и они наконец-то явились за своей матерью, голову Симона украшали большие беспроводные наушники, отжатые со скандалом у младшего правнука. Наушники надежно фиксировали компрессы с камфорным маслом. Несмотря на неловкость ситуации, покойный выглядел вполне умиротворенным и даже счастливым. Вокруг гроба расселись вдова и бывшие пассии, потягивали домашнее вино и, разгоряченные то ли спиртным, то ли беспомощным видом Симона, откровенничали «за жизнь». Вдовая Сильвия, сдвинув на затылок фетровую шляпу и выставив на обозрение сотоварок почти лысую голову, жаловалась на поредевшие волосы. Софья, сняв фальшивый жемчуг и оттянув ворот водолазки, демонстрировала некрасивый шрам, оставшийся после операции на щитовидке. Элиза с горечью призналась, что сыновья, вознамерившись открыть свое дело и понабрав кредитов, еле сводят концы с концами и потому вся ее одежда приобретена не в приличном магазине, а в секонд-хенде, чуть ли не на развес. Сусанна же с упоением жаловалась на высокомерную городскую свекровь: «Старая грымза попрекает меня деревенским происхождением, а сама рюкзак называет лугзагом!»

– Господи, ничего такого я не делал, – резко бросает Хадсон. – Сколько можно? Я же не Сатана.

– Я этого и не говорила – огрызаюсь я, пытаясь не обращать внимания на облегчение, охватившее меня, когда он наконец заговорил со мной опять. – Неужели ты винишь меня за то, что я об этом подумала?

– Обмажь ей уши утиным жиром, вдруг подобреет, – посоветовала Меланья под общий смех. Изредка кто-то из женщин заглядывал под наушники и сообщал остальным, что толку от утиного жира ноль.

Мэйси, поняв, что я опять веду перепалку с Хадсоном, снова закатывает глаза и начинает собирать свой рюкзак.

– Да, черт возьми, виню! – Он явно возмущен. – Не кажется ли тебе, что все выглядело бы совершенно иначе, если бы я действительно использовал свой дар? Ты бы делала все, чего бы я ни захотел, вместо того чтобы спорить со мной, пока от злости я не начинаю рвать на себе волосы.

– Неужели вы надеялись, что толк будет? – каждый раз осведомлялась Софья и, с удовлетворением выслушав заверения в обратном, разливала по бокалам новую порцию вина.

– Ну извини меня за то, что я остаюсь разумным существом, имеющим свои собственные мысли и суждения. Мне так жаль, что я доставляю тебе неудобства.

Звучит ли этот ответ стервозно? Да. Беспокоит ли это меня? Ничуть. Он это заслужил – и своей игрой в молчанку, и своим высокомерием.

– Ты доставляешь мне неудобства с того самого дня, как я увидел тебя, – ворчит он. – Так почему сегодня должно быть как-то иначе?

– Знаешь, что? Выкуси. – Я делаю невинное лицо. – О, погоди. Совсем забыла. Ты не можешь.

Ворчание Хадсона превращается в рык, и он наконец отворачивается от окна и шествует ко мне. Затем, не дойдя до меня нескольких футов, останавливается, засунув руки в карманы и прищурившись, и пристальным взглядом пытается заставить меня опустить глаза.

– Скоро ты зайдешь слишком далеко. Но ты же и сама это понимаешь, да?

Кулон

– И что тогда? Ты пробьешь дыру в еще одной стене? – Я гляжу на него, тоже прищурившись. – Не угрожай мне. Я тебе не какая-нибудь перепуганная девчонка, которая чуть что поднимает лапки вверх. Если ты хотел иметь дело с такой слабачкой, то тебе надо было укрыться в мозгу какой-нибудь няшной человеческой девицы.



– Какой-нибудь няшной человеческой девицы? – повторяет он, и его гнев вмиг уступает место веселости, такой очевидной, что ее почти можно потрогать. – Выходит, твоя горгулья начинает нравиться тебе все больше, да?

Я не знаю, что тут можно сказать, не знаю даже, как мне относиться к тому, что я сейчас сказала. И я делаю то единственное, что могу сделать в этой ситуации, – полностью игнорирую его вопрос.

– Пошли, Мэйси. Нам нужно идти в кафетерий. Не то Джексон подумает, что я забыла про него – опять.

Запах моря был таким настойчивым, что Вдовая Сильвия проснулась с ощущением, будто оно плещется у нее под окнами. Она повернулась на бок, подогнула ноги, тщательно накрылась одеялом и пролежала так несколько минут, не размыкая век и дыша полной грудью. Форточка, уступив натиску стеклянного зимнего ветра, приоткрылась и впустила в дом солоноватый дух морозного ущелья. Тот метался по комнатам крупным бестолковым щенком, бился башкой о дверные косяки, застревал под тахтой и креслами, путался в тяжелых шторах, воевал с бахромой диванных подушек. Сильвия прислушивалась к его возне, блаженно улыбаясь – хорошо. Тем не менее вскоре она поднялась, пробежалась, босая, ежась от холода, по дощатым полам, плотно прикрыла форточку, не давая ей, поддетой порывом ветра, захлопнуться и наделать шума. Одевалась, настороженно прислушиваясь к тишине. Подошла на цыпочках к комнате дочери, прижалась ухом, удовлетворенно кивнула – спят!

– Я готова, – отвечает моя кузина. И ухмыляется. – Я просто ждала, когда вы с Хадсоном перестанете набрасываться друг на друга. И должна сказать, что твое лицо выглядело крайне забавно.

– Как именно я выглядела? – спрашиваю я, когда мы закрываем за собой дверь и выходим в коридор.

Время двигалось к семи утра, ночь неохотно отступала, влача темный подол своего одеяния, но и день с приходом не особо спешил, ограничившись лишь тем, что лениво притушил и без того неяркое свечение звезд да передвинул к краю горизонта блеклую четвертушку луны. Было зябко и неприкаянно, там и сям, нехотя чирикнув, сразу же притихали воробьи, молчали дворовые собаки, а петухи, успев откукарекать по третьему кругу свое ежеутреннее приветствие, с чувством исполненного долга отдыхали.

– Так, будто тебе хотелось перебить всех жителей маленькой деревни. Или даже большого города с пригородами.

– О, это развлечение определенно по мне, – вворачивает Хадсон. – Только скажи мне, где и когда, и я буду там.

– А разве ты не будешь там в любом случае? Ведь мы как-никак связаны друг с другом. – Похоже, худшее уже позади – во всяком случае, пока.

Вдовая Сильвия вспомнила петуха из своего детства, невольно фыркнула. Тот был до того заполошным, что изводил криком всю округу. Иногда, чтоб немного угомонить, дед смазывал ему под хвостом солидолом. Ничего не подозревающий петух взлетал на частокол, вознамериваясь в очередной раз сотрясти окрестные дворы торжествующим криком, набирал полные легкие воздуха, однако терпел фиаско: не встретив сопротивления, воздух беспрепятственно выходил через задний проход, обрывая в зародыше его «кукареку». Сделав несколько неудачных попыток крикнуть, петух сползал с частокола и плелся по двору, топорщась перьями на затылке и уныло свесив пестрые крылья. Весь его облик – скособоченный клюв, сокрушенный взгляд, неуверенная поступь – свидетельствовал о глубоком недоумении и неподдельном потрясении. «И что, теперь так и будет?» – будто бы жаловался он, едва слышно бухтя себе под нос. Сильвия не помнила, что стало с ним потом – то ли зарезали, то ли продали, но крик его, пустопорожний, торжествующий, до сих пор звучал в ушах.

– Это была фигура речи. Тебе же известно, что это такое, не так ли?

– Ты имеешь в виду глаголы? Существительные? Прилагательные? – подкалываю его я, потому что я, разумеется, знаю, что такое фигура речи. Я также знаю, что такое разговорные выражения, которые он, собственно говоря, и употреблял.

Хадсон трет глаза.

Прочитав над водой коротенькую молитву и поблагодарив Бога за новый день, Вдовая Сильвия тщательно умылась. Этой церемонии ее научила глубоко уважающая и неукоснительно чтящая народные традиции бабушка. В свое время она даже умудрилась подстроить под них весь свой быт. К примеру, заметив, что пес задрал голову и обеспокоенно обнюхивает воздух, она, ничуть не сомневаясь, что дело движется к дождю, спешила убрать вывешенное на просушку белье. Если глаза бесцельно замирали на каком-нибудь предмете – тотчас застилала обеденный стол свежей скатертью и, проверив запасы сладкого, садилась молоть кофе – ведь ни для кого не секрет, что застывший взгляд к нежданным гостям. Путникам она неизменно подкладывала в вещи узелок с горсточкой огородной земли – чтобы они благополучно вернулись домой. Никогда не передавала из рук в руки чеснок, потому что это могло навредить здоровью того, кто его просил. Не делала уборку на ночь, чтоб не расстраивать домашних духов – она искренне верила в них и непременно оставляла на чайном блюдце угощение, к примеру – карамельные конфеты, фантики которых она обязательно приоткрывала, но полностью не разворачивала, тем самым облегчая работу и в то же время уважая желания духов: захотят угоститься – сами дальше справятся.

– Иногда ты меня пугаешь. И очень.

Я смеюсь и тоже использую разговорное выражение.

– Золотце, тебя ждет еще множество сюрпризов.

Сильвия, по молодости относившаяся с иронией к привычкам старшего поколения, с возрастом сама в них поверила и нет-нет да и ловила себя на том, что, вторя бабушке, старается переделать всю работу по дому до субботнего полудня, оставляя свободным вечер и последующее воскресенье. Или же, помня о том, что в народе понедельник считают недобрым для начинаний днем, старалась ничего в этот день не планировать. А засеивать огород принималась во вторник – самый благоприятный для этого день.

Он вздыхает.

– Кто бы сомневался.

Анна, дочь Вдовой Сильвии, мирилась с привычками матери, а вот зять, не вытерпев, иногда подтрунивал над тещей. Впрочем, делал он это до того смешно и по-доброму, что Сильвия не обижалась – молодой еще, наивный, жизни не понимает. На резонное замечание зятя, что к тридцати пяти годам вполне уже можно кое-что в жизни понимать, она снисходительно цокала языком: кое-что – это не все! Рано поседевшая и растратившая былую красоту, себя Вдовая Сильвия, невзирая на в общем-то небольшой возраст – пятьдесят два года – прочно записала в старухи и мягко, но решительно отметала любые попытки близких убедить ее в обратном. Рождение долгожданного внука окончательно укрепило ее в убеждении, что лучшие времена остались позади. Сразу же оформив на работе бессрочный отпуск, она с радостным облегчением переключилась с бухгалтерских расчетов на благословенные заботы бабушки, с первого же дня привязавшись к младенцу с той самоотверженной преданностью, на которую способны только люди, всю жизнь промечтавшие о беззаветной любви – и наконец-то ее заполучившие.

Глава 47. Ты пьян от крови?

– У меня есть вопрос, – говорю я Мэйси, когда мы идем в кафетерий.

Анна, не считаясь с настоятельными советами воронежских врачей, приняла решение рожать в Берде. «Мне только у мамы будет спокойно», – отмела она все их доводы. Муж ее решение поддержал, но компания, где он работал, требовала постоянного его присутствия, поэтому выбраться к семье он смог только к родам. Дождавшись выписки жены и сына из больницы и убедившись, что все с ними в порядке, он улетел обратно в Россию. Анна же намеревалась вернуться туда к началу лета. Перспектива провести долгие месяцы с дочерью и новорожденным внуком наполнила душу Вдовой Сильвии ощущением сбывшейся заветной мечты. «Аствац[3]-джан, только не посчитай мое счастье излишним», – оказавшись в уединении, боязливо шептала она, воздевая к небу руки и торопливо осеняя себя крестом. С Богом она всегда говорила с глазу на глаз, не сомневаясь, что так меньше ему досаждает.

– Давай, задавай. – Она вопросительно смотрит на меня.

Появление внука изменило Вдовую Сильвию, женщину молчаливую и замкнутую, до неузнаваемости: она стала вдруг охочей до общения и могла проводить долгое время в телефонных беседах, неизменно норовя свести любое обсуждение к разговору о ребенке. Небольшая любительница магазинов – как правило, она приходила туда с тщательно составленным списком и, за несколько минут выбрав нужное, с облегчением уходила, теперь она проводила там чуть ли не часы, перебирая умильные, с зайчиками и бегемотиками, ползунки, чепчики и распашонки. Набрав целый ворох одежды, она какое-то время еще ходила вдоль полок, заменяя одну вещицу на ровно такую же, но без шва на спине, а потом, с чувством выполненного долга расплатившись, несла покупки домой.

– Насколько очевидной была моя перепалка с Хадсоном в нашей комнате? Потому что если это видно другим, то они наверняка посчитают, что со мной что-то не так.

Под натиском чувств изменилось даже отношение Вдовой Сильвии к традициям. Если раньше они соблюдались с некоей вариативностью, то теперь именно там, где дело касалось новорожденного, она следовала им с маниакальной, доходящей до гротеска неукоснительностью. К примеру, обычай советовал хранить под матрасиком младенца нож или ножницы, чтобы отпугивать злых духов. Вдовая Сильвия, рассудив, что многого мало не бывает, разложила по противоположным краям дна кроватки и то и другое. Следом, чуть поразмыслив, разместила в третьем углу оставшуюся от деда опасную бритву, предварительно заточив ее осколком водного камня и обмотав острое лезвие бинтом. Порывшись в коробке с вязаньем, присовокупила к арсеналу спицы. Сложив их крест-накрест в свободном уголке кроватки, она накрыла обереги сложенным вчетверо шерстяным пледом, водрузила поверху детский матрас, подоткнула его простынкой и лишь тогда вздохнула с облегчением.

– Хм-м, ты поздно спохватилась, – поддразнивает меня она. Но, когда я бросаю на нее раздосадованный взгляд, она идет на попятный. – Думаю, ты забываешь, где ты учишься. В прошлом году одна ведьма почти на полгода превратилась в невидимку, и люди целый семестр выглядели так, будто они разговаривают со стенами. Это же Кэтмир. Тут постоянно случается какая-то странная хрень. Так что в большинстве случаев всем по барабану.

Обычай рекомендовал первые сорок дней жизни беречь новорожденного от посторонних, объясняя это тем, что в таком возрасте он особенно восприимчив к сглазу. Суровый мораторий был наложен на любых гостей. От двора было отказано даже теру Маттеосу, заглянувшему поздравить семью с прибавлением и напомнить, что на восьмой день младенца положено крестить. Вдовая Сильвия, перекинувшись со священником несколькими дежурными фразами, поблагодарила его за визит и решительно выпроводила за порог, не дав пройти дальше прихожей.

– Ну, когда речь идет обо мне, им не по барабану.

– Это мы уже проходили. Раз уж ты встречаешься с Джексоном, одна половина школы ненавидит тебя, а вторая хочет оказаться на твоем месте. Так-то. Прибавь к этому тот факт, что ты горгулья, так что неважно, будешь ты разговаривать с Хадсоном или нет, люди все равно будут пялиться на тебя. А посему расслабься, лады?

– Так что с крестинами? – полюбопытствовал на прощание тер Маттеос, отряхивая пропыленную рясу пестрящей золотистыми, не успевшими сойти с лета веснушками рукой.

Я обдумываю ее слова.

– Ага, лады.

– Сорок дней пройдут – там видно будет! – последовал исчерпывающий ответ.

Как только мы входим в кафетерий, туда является и Джексон в сопровождении половины Ордена: Мекая, которого я не видела с тех пор, как он принес мне куртку Джексона, а также Луки и Рафаэля.

Все трое улыбаются мне так широко, словно я Рождество или, по меньшей мере, Хэллоуин.

– Наконец-то ты появилась на людях, – говорит Мекай, заключив меня в медвежьи объятия, пахнущие океаном. – Мы все тормошили Джексона, чтобы он сказал нам, когда мы сможем увидеть тебя.

Тер Маттеос даже бровью не повел, когда входная дверь непочтительно захлопнулась перед его носом. Пригладив отчаянно кудрявящуюся бороду растопыренной пятерней, он направился к лестнице, ведущей с открытой веранды во двор, однако замер на верхней ступеньке и, обозвав себя беспамятным болваном, вернулся. Вытащив из кармана накидки мягкую игрушку – смешного пучеглазого ослика в полосатом сюртучке, он было сунулся в дом, но потом махнул рукой, огляделся по сторонам и, не найдя более подходящего места, оставил игрушку на подлокотнике старой тахты. Удостоверившись, что ослик крепко сидит, святой отец принялся спускаться по заледенелым ступенькам, придерживаясь морозных перил кончиками пальцев и напевая под нос мотив любимой песни. Добравшись до нижней ступеньки, он прервал пение подбадривающим «оп-ля», полуприсел и грузно спрыгнул во двор, повергнув в изумление рассевшуюся на краешке забора стайку воробьев. Умолкнув, они уставились на него, наблюдая, как он идет к калитке, прищелкивая пальцами по болтающемуся на груди кресту. «Like last summer’s rose I’m in love… love, love, love», – разливался его густо-бархатный бас, запоздало подхваченный бранчливым аккомпанементом наконец-то очнувшейся от потрясения птичьей стайки.

Лука и Рафаэль обнимают меня более сдержанно – мы плохо знаем друг друга, – но оба встречают меня с энтузиазмом.

Джексон дает им пару минут, затем, растолкав их локтями, тянет меня за собой.

– Ты голодная? – спрашивает он, подводя меня к очереди за едой.

Ослик просидел на веранде совсем недолго – вышедшая задать корм птице Сильвия сразу же его приметила. Она умиленно повздыхала, но забирать его не стала. Ушла в птичник, вернулась оттуда с пустой миской из-под корма, неся под мышкой курочку с окровавленным гребешком. На днях петуху с большим скандалом подстригли когти, чтоб он курам бока и спины не обдирал, вот он и мстил, поганец. Обработав ранку зеленкой, Вдовая Сильвия отнесла пострадавшую обратно, постояла над развалившимся на верхней жерди насеста петухом-красавцем, хмыкнула, выдрала в сердцах из его хвоста длинное и наглое золотистое перо – в назидание, и под негодующие его крики ушла домой, бормоча под нос: «Скажи спасибо, что я тебе, ироду, клюв аптечной резинкой не обмотала!»

– Вообще-то, да. – Я немного удивлена тому, как мне хочется есть. Либо перепалки с Хадсоном сжигают много калорий, либо я все еще ощущаю на себе эффект шестнадцати недель, которые я провела без пищи.

Я беру поднос и щедро накладываю яичницу, тосты и картофельные оладьи. Джексон, подмигнув, добавляет к этому пачку вишневого печенья, затем идет за собственным завтраком, пока я наливаю себе две большущих кружки кофе.

Тщательно вымыв руки, она вернулась на веранду – забрать ослика. Высвободила его из упаковки, повертела так и эдак, застегнула на пуговку ворсистый жилет, нажала на живот, прислушалась к деликатному «иа-иа», кивнула, соглашаясь: раз Создатель в оперные певцы не определил, то ничего тебе, горемыке, и не остается, как только иакать!

Мэйси – которая, по ее собственному признанию, не может жить без кофеина – смотрит на меня, округлив глаза, когда я беру вторую кружку, но ничего не говорит.

Вскоре мы все уже сидим за столом. Джексон и остальные вампиры пьют кровь из термосов из нержавейки – надо думать, чтобы не смущать меня, поскольку мне в новинку наблюдать, как завтракают кровью, – а мы с Мэйси заправляемся кофе, накачиваясь им под завязку.

Похоже, на мне здорово сказывается долгое воздержание, и я чувствую себя так, будто сейчас мне не хватило бы и всего мирового запаса кофеина. Видимо, у Джексона самочувствие примерно такое же, как и у меня, поскольку вид у него осунувшийся и изможденный.

– С тобой все в порядке? – шепчу я, взяв его за руку, в то время как остальные обмениваются шутками и смеются.

Тер Маттеос оказался единственным бердцем, рискнувшим заглянуть к Вдовой Сильвии. Соседи, не решаясь нарушить положенный традицией сорокадневный «карантин», ограничились телефонными звонками и поздравительными открытками. На звонки она отвечала подробным отчетом об аппетите, росте и прочих успехах быстро прибавляющего в весе младенца, открытки же, бегло пробежав глазами, складывала в жестяную коробку из-под сахарного печенья, чтобы потом, когда свободного времени будет предостаточно, обстоятельно их перечитать. Директор консервного заводика, где она четверть века проработала бухгалтером, передал с посыльным заклеенный конверт. Вдовая Сильвия обнаружила внутри поздравительную открытку и три новенькие стодолларовые купюры с прозрачной синенькой полоской и портретом озабоченно поджавшего губы Бенджамина Франклина. Американский президент остро напомнил ей прабабку, умершую более века назад. Смерть ее стала притчей во языцех. Случилась она в Пасху, когда вся семья, включая многочисленных внуков и правнуков, собралась за праздничным столом. Прабабка, женщина крайне богобоязненная и благовоспитанная – никто прежде не слышал от нее резкого слова, опрокинув себе на колени солонку, явственно и громко чертыхнулась. Сконфуженно рассмеявшись, она попросила притвориться, что никто ничего не слышал, и пока родные, пряча улыбки, дружно уверяли, что все так и было, бедняжка тихо отдала богу душу. Посмертно прабабка снискала славу самой совестливой жительницы не только Берда, но и всего региона – ведь на памяти людей не было ни одного случая, чтобы человеку довелось умереть со стыда. Вдовая Сильвия прабабку в живых не застала и знала ее по старой фотографической карточке, на которой та, точь-в-точь как президент Франклин, полуобернув полное лицо и поджав губы, с претензией таращилась в объектив большими, немного навыкате, круглыми глазами. Рука прабабки покоилась на плече напряженно улыбающегося пятилетнего мальчика в сюртучке, коротеньких штанишках и ботинках со сбитыми носами. Над левым ухом мальчика торчала смешная кудряшка, которую хотелось пригладить пальцем, чтоб она не портила тщательно прилизанного общего вида. Мальчика звали Ованесом, он был младшим из семи внуков прабабушки и отцом Вдовой Сильвии. Сильвию, кстати, назвали в честь прабабушки. Имя, столь не характерное для этих краев, предложила мать новорожденной, по слогам вычитав его на баночке мятных леденцов. И, хоть в церкви при крещении девочке дали более подходящее армянское имя, закрепилось за ней то, непривычное для слуха, отдающее голосом горного родника и шелестом весенней листвы. А потом, через два поколения, это имя перешло к правнучке.

– Ага. – Он улыбается. – Я не ел последние несколько дней и думаю, это подействовало на меня. Особенно после нашего визита к Кровопускательнице.

– Джексон, так нельзя! Я знаю, что ты беспокоишься обо мне, но тебе надо не забывать заботиться о себе самом.

Растроганная щедрым подарком, Вдовая Сильвия позвонила на консервный заводик и, стараясь не выдать волнения, сдержанно поблагодарила. Взяв с нее обещание, что сразу же после отъезда дочери она вернется на работу, начальство попрощалось. Двести долларов Сильвия отложила на потом, сотню же, разменяв в банке на армянские драмы, пустила на всякие насущные нужды: бутылочки, соски, подгузники, присыпку, а также продукты, прописанные в рацион кормящей матери. Анна возмутилась, что мать потратила свои деньги, но та решительно оборвала ее – мне это в радость, дочка. Оставшиеся двести долларов, походив по дому в поисках безопасного угла (банкам после денежной реформы, съевшей все ее сбережения, Сильвия не доверяла), она припрятала в пятом томе собрания сочинений Чехова. Правда, перед тем, как убрать книгу обратно, благоразумно сделала запись-напоминалку в блокноте, чтоб потом не перерывать все книжные шкафы. Выглядела эта запись вполне интригующе и даже несколько криминально и, пожалуй, не всякому шифровальщику пришлась бы по зубам. «Прабабушку Сильвию искать в вишневом саду», – гласила она.

Я прижимаюсь к нему и чувствую тепло и в себе самой… и между нами. Не узы ли это нашего сопряжения? – гадаю я. Большую часть времени я не замечаю этих уз – наверное, потому, что еще слишком мало знаю о них, – но сейчас я чувствую связь, светлую и прекрасную, между мною и им.

Запрет на «карантин» нарушили только для сватов, выбравшихся навестить внука из Иджевана. Ревниво и подобострастно рассмотрев спящего младенца, сватья сразу же с удовлетворением объявила, что он – копия ее отца, потому назвать его нужно в честь деда Багдасаром. Вдовая Сильвия хотела было возразить, что подобным ветхозаветным именем не всякий в наши дни решится ребенка обозвать, но ее опередил сват. Повертев в характерном недоумевающем жесте воздетый к потолку указательный палец, он обрушил на жену водопад негодования:

Мне очень нравится это чувство. И еще больше нравится то ощущение, которое дарит мне сам Джексон – приветливый, сильный и надежный.

Я не понимаю, что делаю, не понимаю даже, как реагировать на эти узы, но Джексон выглядит сейчас таким мягким и сонным, таким не похожим на себя самого, что я невольно закрываю глаза, кладу руку ему на сердце, источник этих уз, и улыбаюсь.

– У этого ребенка на лице вместо носа кнопка от телевизионного пульта! Какой из него Багдасар?

На щеках Джексона проступает румянец, глаза становятся живее, и я отстраняюсь, хотя и продолжаю сжимать его руку.