СТАЛИН. Предположим.
КИРОВ. Если бы на тебя, Иосиф, покушались, я закрыл бы тебя своей грудью.
СТАЛИН. К чертовой матери грудь! Я тебя спрашиваю, смог бы ты умереть просто так ради меня? Просто, чтобы доказать свою преданность?
КИРОВ. Но если я умру, меня больше не будет.
СТАЛИН. Ты чертовски проницателен.
КИРОВ. Разве нельзя преданность доказать как-то иначе? Только смертью?
СТАЛИН. Только смертью, Мирон, только смертью. Ты не падай духом, я ведь для примера говорю. Так, к слову пришлось. Ты говоришь: люблю, а я говорю: докажи. Но ведь я не требую доказывать, верно?
КИРОВ. А ты бы… остановил мою руку?
СТАЛИН. Не знаю, Мирон, я не Бог.
КИРОВ. Иосиф, брат мой, жертва должна быть осмысленной. Она должна принести пользу.
СТАЛИН. А кто тебе сказал, что она не будет осмысленной? Это будет историческая смерть. Если тебя убьют наши враги, у нас будет повод сокрушить их.
КИРОВ. Давай сокрушим их без повода! За нами сила, Иосиф, и – какая сила!
СТАЛИН. Братья, братья, что вы делаете с бедным Иосифом? Нужна не только сила: нужна жертва. Вам всем только силу подавай, не умеете вы жертвовать. Ты пойми, Мирон, тебя эта смерть бессмертным сделает! Кто ты есть сейчас? Чинуша, секретарь обкома. А завтра ты будешь монументальным, в бронзе будешь. Музей твой создадим, хочешь – прямо в твоей квартире? Как пушкинский на Мойке. Последняя квартира Кирова. Представляешь, как торжественно: тишина, у всех на глазах слезы, у всех тапочки поверх обуви. И скользят они в этих тапочках по твоей квартире, а им рассказывают, как после дуэли с отщепенцем Зиновьевым в рабочий кабинет внесли смертельно раненного товарища Кирова. А здесь (показывает на кровать) товарищ Сталин кормил товарища Кирова ягодой морошкой. По его личной предсмертной просьбе. Ну, вот, ты уж и сам плачешь. Пробирает ведь? Только никогда Зиновьев на дуэль не согласится: такое говно! Подошлет к подъезду наемного убийцу – и взятки гладки. Поди потом доказывай, что Зиновьев. Ты бы хоть записку предсмертную написал, что ли: чувствую, мол, убьет меня отщепенец Зиновьев. Или просто: своей безудержной пропагандой отщепенец Зиновьев довел меня до самоубийства. А то получится, что смерть твоя была напрасной – очень красиво!
КИРОВ (тихо). Я жить хочу, Иосиф.
СТАЛИН. Жить хочешь? Ладно. А зачем?
КИРОВ. Не знаю. Жить, чтобы жить.
СТАЛИН. Это не жизнь, а существование. Живут для великой цели, Мирон. За нее же и умирают. О героях слагают песни, посвящают им музеи. И потому смерть – это жизнь, понимаешь? Только другая. Это как букет и натюрморт, Мирон. Букет вянет, а натюрморт – никогда. Ты будешь неувядаем.
КИРОВ. Натюрморт… Я ведь учил французский… Это мертвая натура, Иосиф.
СТАЛИН. А я учил немецкий. И по-немецки натюрморт – шти́ллебен. Штиллебен, Мирон, что значит «тихая жизнь». Красиво, правда? Молчишь… Тебе не хочется тихой жизни? Ты только представь – история остановилась. Закончилась. То есть она вроде бы существует, но уже никуда не движется. Население – как бы это точнее выразить…
КИРОВ. Умерло?
СТАЛИН. Да не то чтобы умерло… Перешло на музейное положение, понимаешь? И окружает нас тихая жизнь. Без борьбы за власть, без съездов, без этой мышиной возни, Мирон. Это такая конечная станция, за которой больше нет путей. Нет ни целей, ни желаний, ведь все уже достигнуто. И мы погружаемся в социализм. И нет ничего кроме него. Потому что социализм – это советская власть плюс музеефикация всей страны.
Действие второе
Сцена первая
Квартира Кирова. Киров и Маркус.
МАРКУС. Сережа. (Пауза.) Сережа, я чувствую, как ты от меня отдаляешься.
КИРОВ. Маша, послушай, дорогая… Не до того мне сейчас.
МАРКУС. Если сейчас не принять экстренных мер, ты уйдешь к Драуле. Мне снился сон, Сережа. Страшный. Будто ты идешь по улице 25 октября в пальто с лисьим воротником.
КИРОВ. Сроду не носил лисьих воротников.
МАРКУС. Красивая такая лиса, огненно-рыжая. Вместо глаз бусинки вставлены, а оскал, Сережа, – хищный.
КИРОВ. Ну, хватит меня пугать-то.
МАРКУС. Как вдруг там же, на улице 25 октября, воротник оживает и вцепляется тебе в шею.
КИРОВ. Маша!
МАРКУС. Ты бы видел, как отвратительно сверкали ее вставные глаза! Когда она тебя загрызет, Сережа, что-то делать будет поздно. Бороться за тебя надо сейчас, понимаешь? Сейчас или никогда. Учти, что так просто я тебя не отдам.
КИРОВ. Что я – вещь, что ли, чтобы меня отдавать?
МАРКУС. Ты – национальное достояние.
ГОЛОС С.-Т. Можно сказать, музейная ценность… Тут к вам товарищ Медведь с докладом.
Входит Медведь.
КИРОВ. Если с докладом, то пусть докладывает.
МЕДВЕДЬ. Докладываю. Взяли мы опять Николаева у вашего дома. С наганом, между прочим… Что это – совпадение?
МАРКУС. Просматривается тенденция.
КИРОВ. И что вы с Николаевым сделали?
МЕДВЕДЬ. Отпустили, конечно. Сами понимаете: приказ.
Раздается телефонный звонок, КИРОВ берет трубку.
КИРОВ. Киров на проводе.
Появляется Сталин. Маркус садится в кресло. Медведь продолжает беззвучно докладывать.
СТАЛИН. На проводе, на проводе… Просто канатоходец какой-то. Смотри – не упади. Ты в цирке, Мирон, не служил?
КИРОВ. Нет, Иосиф, я только в любительском театре играл. Еще в гимназии.
СТАЛИН. В театре? Вот удача! А я тут как раз пьесу пишу. Что это, понимаешь, у нас только Булгаков пьесами занимается? Я напишу, а ты сыграешь.
КИРОВ. О чем же пьеса, если не секрет?
СТАЛИН. Да так, о разном. О нас с тобой, например.
КИРОВ. Все пьесы, что я видел, – про любовь.
ГОЛОС С.-Т. Не бывает пьес без любви.
СТАЛИН. Пожалуй.
КИРОВ. Стало быть, и твоя – тоже?
СТАЛИН. Можно сказать и так. Ты там гибнешь из-за любви, Мирон. То, что с тобой происходит, называется любовный треугольник. Скажу тебе между нами: опасная фигура!
КИРОВ (после паузы). Я тут подумал на досуге – брошу я, наверное, Драуле.
СТАЛИН. Бросай. Только ведь на Драуле мне наплевать. Тут другая геометрия, не чувствуешь? И треугольник другой, совсем другой, Мирон: что ни угол – то острый. И никак их не сгладить.
КИРОВ. Я не могу так больше, Иосиф. Так можно с ума сойти. Ты меня что, подозреваешь в чем-то? Если подозреваешь – скажи. Какие углы, какой треугольник?
СТАЛИН. Скажу. Я. Ты. И партия. Я ее никому не отдам, слышишь? Никому. (Медленно выходит.)
МЕДВЕДЬ. Да, забыл: Волкову вчера в больницу забрали. Так что сегодня, Сергей Миронович, информации поменьше.
КИРОВ. В какую еще больницу?
ГОЛОС С.-Т. В психиатрическую.
МЕДВЕДЬ. В нее самую. Я, значит, к замзавздравгоротдела – тяжелый, говорит, случай. Я – к начленлечкома. То же самое, представляете? А я им говорю: «На то вы и врачи, чтобы мне ее на ноги поставить».
КИРОВ. Обещали?
МЕДВЕДЬ. На ноги – обещали…
МАРКУС. Кто бы что ни говорил, наши врачи – лучшие в мире!
МЕДВЕДЬ. А вот с головой – не обещали. (Закрыв лицо руками, выходит.)
ГОЛОС С.-Т. Я тоже, как говорится, справлялась. Сказали, что голова починке не подлежит.
КИРОВ. Такого сотрудника потеряли!
МАРКУС. Сережа.
КИРОВ. Как теперь прикажете заговоры раскрывать? Может, не так это и страшно, когда – с головой, а? Может, рассосется как-нибудь?
МАРКУС. Обещай мне, что расстанешься с Драуле. Обещай, Сережа, а я прощу тебе все мои бессонные ночи.
КИРОВ. И когда ты только сны видишь? Прости, Маша, мне срочно в Смольный, дел полно.
МАРКУС. Ты едешь, чтобы расстаться с Драуле?
КИРОВ. Как ты догадалась?
МАРКУС. Я на это очень надеюсь.
ГОЛОС С.-Т. Мы все на это очень надеемся.
МАРКУС и КИРОВ уходят.
Сцена вторая
В кабинет Кирова Аэроплан впускает Зарубаева и Сисяеву.
АЭРОПЛАН (запахивая халат). Ну чего приперлись ни свет ни заря? Говорят вам: хозяев нету дома.
СИСЯЕВА. А ведь мы из музея.
ЗАРУБАЕВ. Хорошо же вы музейных сотрудников встречаете, нечего сказать.
АЭРОПЛАН. Что-то не очень вы на музейных смахиваете. Музейные – тихие, на черепашек похожи. А от вас, товарищ (принюхивается к ЗАРУБАЕВУ) перегаром несет.
ЗАРУБАЕВ. А мы, извиняйте, не черепашки. И на музейном то есть фронте… Товарищ Сисяева, изложите цель текущего визита.
СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев и я…
АЭРОПЛАН. Зарубаев?
СИСЯЕВА….и я.
АЭРОПЛАН. Это почему же так сразу – Зарубаев? Интересное кино. Продолжайте.
СИСЯЕВА. Нам, одним словом, поручено до первого декабря…
ЗАРУБАЕВ. Кровь из носу!
АЭРОПЛАН. Пардон?
СИСЯЕВА. Мы пришли, чтобы до первого организовать у вас, извините меня, музей.
АЭРОПЛАН. Музей?!
ЗАРУБАЕВ. Он самый. А вы кем товарищу Кирову приходитесь – вдовой или так, домработницей?
АЭРОПЛАН. Вдовой? Ого-го!
ЗАРУБАЕВ. Что же вы ее, товарищ Сисяева, не подготовили?
СИСЯЕВА. Сейчас подготовлю. Понимаете, гражданка, товарищ Зарубаев – директор Музея Сергея Мироновича Кирова.
ЗАРУБАЕВ (кланяется). Зарубаев.
АЭРОПЛАН. Ни хрена себе!
ЗАРУБАЕВ. Товарищ Сисяева, одерните вдову. В культурных очагах, подобных данному, резкие выражения нестерпимы.
АЭРОПЛАН. Какая, к чертовой бабушке, вдова?
СИСЯЕВА. Уважаемая вдова, во-первых, позвольте вас одернуть. Во-вторых, по штатному расписанию в организуемом очаге вы являетесь действующей вдовой. Товарищ Зарубаев – директор, я – экскурсовод…
ЗАРУБАЕВ. А вы – вдова.
СИСЯЕВА. Ваша задача – во время моего рассказа о жизнедеятельности товарища Кирова перемещаться по квартире и скорбеть.
ЗАРУБАЕВ. В качестве наглядной агитации.
АЭРОПЛАН. Перемещаться в качестве наглядной агитации – это пожалуйста. Работа непыльная. Но почему – вдова? Тут, уважаемые, противоречие, поскольку товарищ Киров – жив.
ЗАРУБАЕВ. Ну, где вы видели музеи при живом-то муже? Взрослая женщина…
СИСЯЕВА (заглядывает в текст методички). На минуточку сорок восемь лет!
ЗАРУБАЕВ….а ведете себя, как малая вдова, честное слово. Все противоречия нам велено до первого декабря устранить. Будем работать.
АЭРОПЛАН. Сорок восемь лет! Это откуда же?
СИСЯЕВА. Так в музейных материалах.
АЭРОПЛАН. Да ты на меня посмотри, чучело!
СИСЯЕВА. А чего на вас смотреть, когда к штатному расписанию прилагается ваш, извините меня, возраст.
АЭРОПЛАН. Возмутительно! Нет, я этого так не оставлю! (Сбрасывает халат.) Зарубаев, душа моя, дашь ты мне сорок восемь лет?
ЗАРУБАЕВ (задумчиво). Как вдова вы меня устраиваете.
СИСЯЕВА (зачитывает). Когда в сорок восемь лет она скоропостижно овдовела и над морщинистым ее лицом первым снегом засеребрилась седина, неверной походкой то и дело подходила она к окну, вперяя в него слезящийся взор. Казалось, что вопреки очевидности она надеялась на возвращение мужа.
АЭРОПЛАН. Вот жаба!
СИСЯЕВА. Если бы не партия, пришлось бы ей хлебнуть… (Перебирает страницы.) Пришлось бы ей…
ЗАРУБАЕВ. Хлебнуть. Не найдется ли у вас чего-нибудь в этом направлении?
Зарубаев направляется к книжному шкафу и вынимает оттуда графин с водкой.
СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев, вы же, что называется, обещали…
ЗАРУБАЕВ (задумчиво). Кто-то водку в книжном шкафу забыл. Никак, покойник. Нельзя водке в книжном шкафу быть.
АЭРОПЛАН. Черт с вами, хлебнуть, так хлебнуть. Уговорили вы меня быть вдовой. (Достает из книжного шкафа рюмки и тарелку с солеными огурцами.) Пора уж и мне остепениться, профессию получить, верно? Сергей Мироныча кокнут, куда я пойду без профессии? Заметано, буду вдовой.
ЗАРУБАЕВ. За упокой души! (Пьет.) А чего тебе, плохо, что ли? Перемещаться по квартире и скорбеть.
СИСЯЕВА. А обещали ведь не пить больше, товарищ Зарубаев!
АЭРОПЛАН. Что это у тебя тут за партийный контроль? (Пьет.) Гони ты, Зарубаев, эту шалаву. Мы и без нее справимся.
ЗАРУБАЕВ. Без нее нельзя. Ты – вдова, а она – экскурсовод.
АЭРОПЛАН. А я буду вдова-экскурсовод. (Пьет.)
СИСЯЕВА. Вы бы оделись, гражданка. Так, извините меня, не скорбят. Если в таком виде вы будете перемещаться по квартире…
ЗАРУБАЕВ (декламирует). Нетвердой походкой то и дело подходила она…
АЭРОПЛАН. Что ты знаешь о скорби, Сисяева-Писяева! Если в порыве скорби женщина сорока восьми лет немножко разделась… В конце концов, в таком возрасте можно себе хоть что-нибудь позволить? Как это хорошо сказано: вперяя слезящийся взор… Эх, слезы мои вдовьи! (Плачет.) Жалко мне Сергей Мироныча!
Сцена третья
Кабинет Кирова в Смольном. Киров и Драуле.
ДРАУЛЕ. Что-то не видно тебя последнее время. Уж не от меня ли прячешься?
КИРОВ. Что ты, Мильда! Зачем мне от тебя прятаться?
ДРАУЛЕ. Вот и я думаю – зачем? Обними меня, Киров. Хочешь, разденемся? Тут у тебя столы, папки, чернильницы, а мы – раздетые. Бодрит?
КИРОВ. Не очень.
ДРАУЛЕ. Да что же ты скучный такой! Ты – за новый быт? Мы с тобой такой быт заведем – закачаешься! Слушай, Киров, а мне твоя квартира нравится.
КИРОВ. Мне тоже.
ДРАУЛЕ. Удобная квартира, только мещанская немножко. Мы все эти рога оленя к чертовой матери выкинем… И шкуру медведя заодно – чувствуешь себя как в зоопарке.
КИРОВ. Мне эту шкуру полярники подарили.
ДРАУЛЕ. Да ты сам сегодня, как полярник.
КИРОВ. Не выдумывай.
ДРАУЛЕ. Точно. Отмороженный какой-то. Ну, хочешь, только я разденусь, а ты меня на руках по Смольному понесешь? Сам – одетый.
КИРОВ. Ни в коем случае.
ДРАУЛЕ. Почему?
КИРОВ. Да нехорошо чувства напоказ выставлять, понимаешь? И вообще…
ДРАУЛЕ. Что – вообще? Ну, договаривай!
КИРОВ. Надо нам… Расстаться. Нехорошо все это.
ДРАУЛЕ. «Все это»! Ишь, праведный какой! Я, что ли, «все это» придумала! Целый год ко мне в Луге приставал, каждое воскресенье ездил! Делал себе там преспокойно «все это» и – ничего, особенно не терзался. Только я тебя теперь так просто не отпущу, ты имей это в виду.
КИРОВ (саркастически). Вот как! И что же ты, интересно, сделаешь?
ДРАУЛЕ. Зря ты хвост распускаешь, ох, зря. Ты даже не представляешь, на что способна такая женщина, как я. Не знаю еще, что я сделаю, только живым ты от меня не уйдешь.
КИРОВ. Не бросайся такими словами, Мильда, можешь пожалеть!
ДРАУЛЕ. Я тебе, Киров, четко повторяю: от меня ты уйдешь только мертвым. А лучше не уходи. Разводись по-доброму со своей шизофреничкой и женись на мне. Развестись – это не так уж сложно. Тем более, что ты на ней даже не женат.
ГОЛОС С.-Т. Очень даже просто – разводиться. Я тут с товарищем с Камчатки в момент развелась. Мне как сказали, что он – шпион, так я и не поверила вначале. А потом поверила, развелась и послала ему письмо с проклятием.
КИРОВ. Не могу я разводиться, мы с Машей тридцать лет прожили.
ДРАУЛЕ. Ты с ней больше жить не будешь. И вообще жить не будешь.
КИРОВ. Замолчи!
ДРАУЛЕ. Ты больше не будешь жить.
КИРОВ. Смотри, Мильда, теперь я не гарантирую тебе безопасности.
ДРАУЛЕ. Меня никогда не интересовала безопасность. Я ненавижу безопасность. Только что ты мне можешь сделать – ты, Костриков? Когда я узнала твою настоящую фамилию, мне стало смешно. Честное слово, смешно.
КИРОВ. Ты – ведьма. Злобная рыжая ведьма!
ДРАУЛЕ. А ты – Костриков. Недомерок и ничтожество, вроде моего мужа. Вы у меня оба сдохнете. Это я вам обещаю!
Сцена четвертая
Квартира Николаева. Николаев в горестной позе за столом. Услышав шаги, оборачивается. Входит Драуле.
НИКОЛАЕВ. Явилась. Откуда же, интересно?
ДРАУЛЕ. От товарища Кирова Сергея Мироновича.
НИКОЛАЕВ. Мразь! Чем вы там занимались?
ДРАУЛЕ. Мне даже совестно как-то описывать. Ну, если уж ты так хочешь…
НИКОЛАЕВ. Хочу!
ДРАУЛЕ. В самом деле? Ну, тогда слушай. Пришла я сегодня как ни в чем не бывало в Смольный и обнаружила в товарище Кирове какое-то повышенное ко мне внимание.
НИКОЛАЕВ. В чем это выразилось?
ДРАУЛЕ. Да так, сначала ничего особенного. Спросил, не жарко ли мне в моей блузке.
НИКОЛАЕВ. Так.
ДРАУЛЕ. Я сказала, что жарко.
НИКОЛАЕВ. Мильда!
ДРАУЛЕ. Тогда товарищ Киров нежно меня коснулся и снял с меня блузку.
НИКОЛАЕВ. И что же, тебе это не показалось подозрительным?
ДРАУЛЕ. Ничего плохого не подумала, представляешь? Считала это простой товарищеской опекой. Обычной мерой против перегрева. У нас в Смольном знаешь как топят? И только, оказавшись в чем мать родила, я поняла, Николаев, его замысел!
НИКОЛАЕВ. В чем мать родила?! А юбка?
ДРАУЛЕ. Забыла тебе сказать: юбку он снял еще раньше. Понятно, что как совслужащая я почувствовала себя без юбки крайне неуютно. Ну, представь: войдет кто-то из товарищей, та же товарищ Суомалайнен-Тюнккюнен, а я – без юбки. Очень красиво! А товарищ Киров к тому же – без штанов. Правда, в пиджаке и при ордене. Вот мужики, а? Без ордена – никуда! Всю меня этим орденом исколол.
НИКОЛАЕВ (хриплым голосом). Дальше.
ДРАУЛЕ. Да брось ты, Николаев, зачем тебе?
НИКОЛАЕВ. Что дальше было?
ДРАУЛЕ. Ну, обстановка, сам понимаешь, неординарная. Огромный стол, чернильница с крейсером «Аврора». Одна радость – мягкие бумаги, хорошо, что Сергей Миронович имеет такую обширную переписку. Вся страна ему пишет!
НИКОЛАЕВ. Мразь, мразь, мразь!!!
ДРАУЛЕ. Ах, Николаев, Николаев, как же мне было хорошо! С тобой никогда так не было. Как он владеет своим телом, как он умеет быть нежным! Ради меня он может раздеться в своем кабинете, он может взять меня голую на руки и нести, нести по Смольному… Это настоящий мужчина. Он знает каждую мою струну! Он умеет доставлять удовольствие, Николаев!
НИКОЛАЕВ. Я убью его, слышишь?! Он будет лежать в холодном морге, и никакая на свете сила не позволит ему пошевелить хотя бы пальцем! А тамошний мясник будет вытаскивать из него его гнусные потроха!
ДРАУЛЕ. А знаешь, если бы ты убил Кирова, я бы тебя даже уважать стала. Любить бы не стала, а уважать – да. Это поступок. Такого человека можно считать мужчиной. Только кишка у тебя тонка Кирова убить.
НИКОЛАЕВ. Мильда!!! Ты еще пожалеешь о том, что сказала! Теперь я его точно укокошу! (Многократно стреляет в портрет Кирова на мишени.)
Входят Зарубаев с Сисяевой.
ЗАРУБАЕВ. Крики, дым, стрельба… А у меня голова с утра болит. Ну, разве так можно, товарищи?
НИКОЛАЕВ. Как это вы сюда, интересно, попали? И вообще, кто вы такие, чтобы мне в моем доме замечания делать?
СИСЯЕВА. Мы вам, товарищ, звонили-звонили, но вы так, извините меня, расстрелялись, что ничего не слышали.
ЗАРУБАЕВ. Нельзя так громко стрелять.
СИСЯЕВА. Вы, значит, тут себе стреляете, а двери не закрыли. Вот мы и вошли.
ЗАРУБАЕВ. Двери, между прочим, закрывать надо.
СИСЯЕВА. И что это за мода такая – стрелять? Начитались, пардон, беллетристики и нарушаете социалистическую законность.
НИКОЛАЕВ. А я и вас сейчас к чертовой матери постреляю!
ЗАРУБАЕВ. Не надо стрелять. От этого голова болит. И вообще, товарищ, говорите тише.
ДРАУЛЕ. Откуда вы?
СИСЯЕВА. Из Музея Сергея Мироновича Кирова.
ДРАУЛЕ. Вот как? Не слыхала что-то о таком музее. И где же он помещается?
ЗАРУБАЕВ. Помещение наше покамест занято, но освобождения ждем со дня на день. Не можем же мы к живым людям в квартиру въезжать, правильно?
НИКОЛАЕВ. Это кто же музеи таких гадов создает?
ДРАУЛЕ. Ну, ты не очень-то. Он ведь пока еще живой.
СИСЯЕВА. Это очень даже естественно, что товарищ Николаев в таком удрученном настроении. (Открывает методичку.) В нашей методичке про него ужас что написано… А что Сергей Миронович живой еще, так это не беда: мы пока о нем материалы собираем. Спустили нам инициативу вышестоящих товарищей – распространять опыт всемирных вождей.
ЗАРУБАЕВ. Вот и к вам, товарищ Николаев, обратиться посоветовали. Не дадите ли нового материала о жизни вождя?
НИКОЛАЕВ. Мой материал не готов еще!
СИСЯЕВА. Вы учтите, что нам до первого декабря непременно открыться надо.
ЗАРУБАЕВ. Кровь из носу!
НИКОЛАЕВ. Если под руку каркать будете – вообще раздумаю. Человек собирается в один исторический ряд с Халтуриным и Перовской становиться, а они ему сроки спускают. Это вам не дрова рубить – дело творческое: когда получится – тогда получится. Им, видишь ли, к первому подавай! Перестреляю вас, уродов, к чертовой матери – будете знать!
ДРАУЛЕ. Ну, хватит уже, Николаев, в ушах звенит. Ничего не сделал еще, а туда же, к Халтурину примеривается.
СИСЯЕВА. Ничего страшного. Дорогу, что называется, осилит идущий.
ЗАРУБАЕВ. Глаза боятся – руки делают.
СИСЯЕВА. Мне кажется, вы уже в подходящей форме, ваше состояние (заглядывает в методичку) в целом соответствует материалам экспозиции.
НИКОЛАЕВ. Да я с Желябовым вровень встану! Она думает, если я рахитом в детстве болел, так мне уж и пути нету. Вы меня еще узнаете – всех перестреляю! (Стреляет в воздух.)
ЗАРУБАЕВ (хватаясь за голову). Тише, тише… Вот за что музеи ценю – там тишина всегда. Не найдется ли у вас, товарищи, чего-нибудь от головной боли? Граммов сто пятьдесят.
СИСЯЕВА. Товарищ Зарубаев! Сегодня вы расхлебываете то, чем злоупотребляли вчера. Вы, извините меня, вращаетесь в порочном кругу.
ЗАРУБАЕВ. Я, товарищ Сисяева, если и расхлебываю, то не один. Посмотрите на товарища Николаева: у него все руки дрожат. Он же теперь ни на какую работу не способен. Считаю, что в такой экстермальной ситуации выпить – наш гражданский долг.
НИКОЛАЕВ. И то правда. Принеси-ка нам, Мильда, чего-нибудь из кировского спецпайка. (Драуле выходит.) Хорошо, я вам доложу, наши вожди живут! На паек Сергея Мироновича роту содержать можно.
ЗАРУБАЕВ. Вы, что ли, военнообязанный?
СИСЯЕВА (заглядывает в методичку). А товарищ Киров никого не забывал. Ни военнообязанных, ни штатских. Со всеми делился последним спецпайком. В том числе – с семьей товарища Николаева, на что последний ответил ему черной… Ну и далее по тексту.
Входит Драуле с водкой и закуской.
ЗАРУБАЕВ (наливает всем и поднимает стопку). Какой спецпаек! Человечище! Что ж, за упокой души!
СИСЯЕВА. Души, товарищ Зарубаев, нет как явления, мне только удивительно, что вы до сих пор не в курсе.
ЗАРУБАЕВ. За что же тогда пить?
НИКОЛАЕВ. Земля ему пухом! (Пьет.)
ДРАУЛЕ. За скорейшее разложение тела! (Пьет.)
СИСЯЕВА. С вами, извините меня, алкоголичкой станешь! (Пьет.)
Сцена пятая
Квартира Кирова. В кабинете Киров и Маркус.
КИРОВ. Плохо мне, Маша.
МАРКУС. А как же ты хотел? Чтобы жене изменять – и хорошо было? Так не бывает. Вот с Драуле расстанешься – легче станет.
КИРОВ. А я расстался…
МАРКУС. Станет легче, вот увидишь. Может, даже уже стало, просто ты еще не почувствовал. Но главное – ты сам признал свою ошибку. (Кокетливо.) И согласись, в конце концов, что я лучше нее.
КИРОВ. Ты, Маша, не лучше, но знаешь что…
МАРКУС. Что?
КИРОВ. Давай поженимся.
МАРКУС. Да что с тобой, Сережа? Я уже ничего не понимаю. (Плачет.) Я ведь этого всю жизнь ждала!
КИРОВ. Ну, перестань, перестань. Делаю тебе, можно сказать, официальное предложение. Радоваться надо, а не плакать.
МАРКУС. Всю жизнь ждала, вот и дождалась на старости. (Прижимается к Кирову.) А все равно рада.
КИРОВ. Какая же это старость, Маша? Мы только жить начинаем, я сейчас это понял. Все у нас впереди. А еще я понял, как важно в браке состоять. Мы ведь с тобой хоть вместе жили, а всегда чего-то не хватало. Вот брака нам, Маша, и не хватало.
МАРКУС. А я всегда говорила: пойдем, распишемся.
КИРОВ (гладит Маркус по голове). Маша, Маша…
МАРКУС. Теперь уж ты от меня ни к кому не уйдешь.
КИРОВ. Не уйду.
МАРКУС. Просто по партийной линии запретят. Хорошо же это будет выглядеть: такой известный вождь из законного брака выходит.
КИРОВ. А знаешь, Маша, надоело мне вождем быть…
МАРКУС. Как – надоело?
КИРОВ. Устал я от этого всего. Смертельно устал. Другой какой-то жизни хочется, вольной.