— Далеко в море.

— Совершенно верно.

— И вы не имеете понятия, где именно?

— Нет, боюсь, я мало что понимаю в нырянии. Вам необходимо обратиться к специалисту.

— А есть такой человек?

— Ну конечно, его зовут Боб Карни.

Взяв со стола ручку, Фергюсон сделал пометку в блокноте.

— Боб Карни? А чем он занимается?

— Он — владелец центра водного спорта в курортном местечке Кэнил-бей. Я хотела сказать, что большую часть времени он учит туристов нырять, однако он прирожденный ныряльщик, к тому же довольно знаменитый. Знаете, он участвовал в спасательных работах на нефтяных вышках в Мексиканском заливе. О нем даже в журналах писали.

— В самом деле? — сказал Фергюсон. — Выходит, он лучший ныряльщик на Виргинских островах?

— Во всем Карибском море, бригадный генерал.

— Вот даже как. — Бросив искоса взгляд на Трэверса, Фергюсон встал. — Отлично. Искренне благодарю вас, мисс Грант, вы очень помогли нам. Понимаю, что время для еды сейчас неподходящее, но вам нужно подкрепиться. Возможно, вы позволите мне пригласить вас и адмирала Трэверса поужинать со мной сегодня вечером.

— Вы очень любезны, — подумав, ответила она.

— Отнюдь. Я пришлю за вами машину в половине восьмого. — Он проводил их до входной двери. — Будьте осторожны. — Он кивнул адмиралу. — Будем держать связь, Гарт.

Полчаса спустя, когда он пил чай и обдумывал положение вещей, прибыл Лейн. Инспектор бросил на кофейный столик тяжелый «жучок» из черного металла.

— Вы оказались правы, сэр, эта штучка была вмонтирована в телефон, установленный в кабинете.

— Вот даже как, — сказал Фергюсон, беря устройство со стола. — Дело принимает более серьезный оборот.

— Смотрите, сэр, Бейкер знал о дневнике потому, что сам и нашел его, девушка — потому, что он ей об этом сказал, адмирал знал, вы — тоже, его экземпляр был у премьер-министра, в курсе был также заместитель директора Управления безопасности и сэр Фрэнсис Пэймер. — Он сделал паузу.

— Ты не назвал самого себя, Джек.

— Да, сэр, но кто, черт побери, пронюхал об этом, кто осмелился устроить шмон дома у адмирала Трэверса?

— Ну вот, Джек, ты опять перешел на полицейский жаргон. — Фергюсон вздохнул. — Это ведь словно паутина. У всех тех людей, которых ты назвал, масса возможностей связаться с другими. Одному богу известно, сколько их на самом деле.

— Так что вы намерены предпринять, сэр? Я хотел сказать, что мы ведь даже не знаем, где находится эта чертова подводная лодка. К тому же приходится сталкиваться с множеством примеров неблаговидных действий, хотя снаружи комар носа не подточит. Грабеж, прослушивание телефонных разговоров.

— Ты прав, Джек, это дело принимает совершенно другой оборот.

— Может, лучше подключить к этому делу разведку, сэр?

— Вряд ли стоит это делать, хотя по возвращении к себе можешь позвонить Саймону Картеру и сэру Фрэнсису и сказать им, что девушка не знает, в каком именно месте находится подлодка.

— А дальше что, сэр?

— Пока не знаю. Придется направить туда кого-нибудь, чтобы он на месте разобрался, в чем дело, и доложил нам.

— Человека, который умел бы нырять, да, сэр?

— Хорошая мысль, но теперь, когда нас пытаются обвести вокруг пальца, нам нужен человек, способный действовать так же нагло, как и противник. — Фергюсон помедлил. — Впрочем, должен поправиться — человек, который был бы еще наглее, чем они сами.

— Сэр? — в замешательстве переспросил Лейн.

Неожиданно Фергюсон еле слышно рассмеялся.

— Дорогой Джек, разве жизнь не прекрасна порой? У меня уходят многие десятки лет на то, чтобы устроить хорошую взбучку и упечь за решетку человека, который мне активно не нравится, после чего я вдруг обнаруживаю, что при сложившихся обстоятельствах он-то мне и нужен.

— Не понимаю, сэр.

— Сейчас поймешь, Джек. Тебе приходилось бывать в Югославии?

— Нет, сэр.

— Отлично, смена впечатлений пойдет тебе на пользу. Мы вылетаем на рассвете. Распорядись, чтобы приготовили «лирджет».

— А куда мы летим, сэр?

— Место приземления — взлетно-посадочная полоса в замке Киво, Джек. Скажи, чтобы связались с высшим командованием сербов и очистили ее от других самолетов. Не думаю, чтобы у них возникли с этим проблемы.

Глава 5

Диллон дремал, лежа на своей кровати в замке Киво, когда его разбудил раздавшийся над головой гул самолета, описывавшего круги перед посадкой. Какое-то время он лежал без движения и прислушивался, явственно различая, как меняется тональность рева двигателей — пилот заходил на посадку. Судя по звуку, это был реактивный самолет. Подойдя к зарешеченному окошку, он выглянул наружу. На улице шел проливной дождь, но, переведя взгляд в сторону стен, он заметил, как из нависшей низко над землей тучи вынырнул «лирджет» и стал приближаться к взлетно-посадочной полосе. Мягко приземлившись, самолет стал выруливать, продвигаясь вперед, и он заметил, что на нем нет никаких опознавательных знаков. Затем самолет исчез из виду, он вернулся обратно, закурил, гадая, кто это прилетел.

До его слуха донесся крик, чья-то команда, и тишину разорвал гром винтовочных выстрелов. Он снова подошел к окну, но внизу была видна только часть внутреннего двора. Показались один или два солдата, ветер донес до него обрывки смеха. Судя по всему, в очередной раз провели повальную чистку в тюремных камерах. Интересно, сколько бедолаг встретили свой последний час у стены на сей раз. Затем снова послышался смех, в поле зрения показался армейский грузовик, но вскоре и он исчез.

СТАЛИН. В курсе дела, Мирон. (Смотрит на часы.) Поздно уже. Спи спокойно.

Сцена четвертая

Утро. Киров впускает в кабинет Медведя.



МЕДВЕДЬ. Доброе утро, товарищ Киров.

КИРОВ. Доброе, доброе, товарищ Медведь. Проходи, не стесняйся.

МЕДВЕДЬ. Как ваше здоровье, товарищ Киров? Мы тут встревожены, объективно говоря.

КИРОВ. В полном порядке. Чихнуть, понимаешь, не дадут, сразу же врача присылают. Здоров я, Филипп Демьянович, как бык!

ГОЛОС С.-Т. Ну, слава Богу. А то мы тут по ошибке патологоанатома прислали. Нам нашего Мироныча беречь надо.

КИРОВ. Докладывай, товарищ Медведь, обстановку.

МЕДВЕДЬ (открывая папку). Докладываю. Поступили очередные донесения от сексота Волковой.

ГОЛОС С.-Т. Волкова – надежный товарищ.

МЕДВЕДЬ. Позавчера Волковой удалось обнаружить существование тайной организации «Зеленая лампа».

КИРОВ. Хорошая работа!

МЕДВЕДЬ. При пересечении Лиговского проспекта Волкову насильно втолкнули в автомобиль, где сидел бывший царский генерал Карлинский. Он отвез Волкову в поселок Шушары, где приказал членам организации над ней надругаться. Волкова насчитала 703 члена.

КИРОВ. Она узнала кого-нибудь?

МЕДВЕДЬ. Только своих сотрудников и соседей. Составляют примерно четверть организации.

КИРОВ. Хорошо. Составьте списки.

МЕДВЕДЬ. А списки готовы. (Достает списки.) Я бы таких зубами рвал. Только это еще не все, товарищ Киров. Будучи в гостях у одного путиловского рабочего в Кирпичном переулке, Волкова случайно обнаружила три корзины с человеческим мясом. Мясо, по предположению Волковой, было приготовлено для продажи в розницу.

КИРОВ. Какой общий вес?

МЕДВЕДЬ. Килограммов триста пятьдесят – триста семьдесят. При среднестатистическом весе в семьдесят килограммов ушло, думаю, пять – пять с половиной совслужащих. Это если с потрохами.

КИРОВ. А если – без?

МЕДВЕДЬ. Тогда, возможно, и больше. Скорее всего, они потроха отдельно реализовали.

КИРОВ. Сомнительная это идея – человеческим мясом торговать. А еще путиловец. Мясо конфискуйте.

МЕДВЕДЬ. Я думаю, Сергей Миронович, реализовать его надо, чтоб не пропадало.

КИРОВ. А что на ценнике стоять будет?

МЕДВЕДЬ. Мясо человеческое. Или просто: человечина.

КИРОВ. Не по-ленински это… Да и название с непривычки царапает – мясо человеческое…

МЕДВЕДЬ. Можно: человечное.

ГОЛОС С.-Т. Название проникнуто гуманизмом.

КИРОВ. Вот что: объявим сорт пикантным. А с путиловцем что делать?

МЕДВЕДЬ. Реализуем в розницу или разбросаем по спецпайкам. Пролетарская косточка.



Входит Аэроплан.



АЭРОПЛАН. Товарищ Киров, тебе письмо. Очень личного характера.

МЕДВЕДЬ. Разрешите, я прочту. (Тянется к письму.)

АЭРОПЛАН (отдергивая руку). Лапы!

КИРОВ (МЕДВЕДЮ). Это еще зачем?

МЕДВЕДЬ. Не знаю.

АЭРОПЛАН. Ты, товарищ, на первый взгляд какой-то, знаешь, недалекий.

КИРОВ (читая письмо). Ну, все там у тебя, товарищ Медведь?

МЕДВЕДЬ. Имеется еще ряд сигналов.

КИРОВ. Отложим-ка мы их до следующего раза. Договорились? Все, полный вперед.

МЕДВЕДЬ. Есть полный вперед! (Продолжает стоять.)

КИРОВ. Забыл что-нибудь?

МЕДВЕДЬ. Нет, не забыл.

КИРОВ. Тогда – прощаемся.

МЕДВЕДЬ. Прощаемся.

КИРОВ (машет перед Аэроплан письмом). Ты это где взяла?

АЭРОПЛАН. Она подошла ко мне у парадного.

МЕДВЕДЬ. Кто?

АЭРОПЛАН (показывает КИРОВУ на МЕДВЕДЯ). Мы с ним разве не попрощались?

МЕДВЕДЬ. Я, пожалуй, пойду.

КИРОВ. Всего хорошего, Филипп Демьянович.

АЭРОПЛАН. Она решила, что я новая прислуга, и попросила передать письмо по секрету. (Показывает на МЕДВЕДЯ.) А он какой-то, по-моему, … нескромный.

МЕДВЕДЬ. До свидания, товарищи. (Закрывает лицо руками и выходит.)

АЭРОПЛАН. Она же встретиться с тобой хочет!

КИРОВ. Встретиться! Ох, Мильда, Мильда, как ты неблагоразумна!

АЭРОПЛАН. Женщина с такими рыжими волосами не может быть благоразумной. И с таким странным именем…

КИРОВ. А у тебя вообще нет имени – только кличка. Это ведь додуматься надо – Аэроплан! Почему – Аэроплан?

АЭРОПЛАН. Сейчас объясню. Прошу садиться.



Киров садится на стул, Аэроплан широко раскидывает руки, громко жужжа, летает по комнате, затем приземляется у Кирова на коленях.



КИРОВ. Ах, вот оно что.

АЭРОПЛАН. Развиваем отечественную авиацию. Спроси лучше, почему я отсюда не улетаю.

ГОЛОС С.-Т. Почему?

АЭРОПЛАН. Сама не знаю. Думаю, Марию Львовну жалко: пропадет она без меня, если тебя случаем застрелят.

КИРОВ. А ты за меня не бойся. Не такой я человек, чтобы меня застрелить можно было! (Снимает Аэроплан с колен, встает.) И с чего ты взяла, что меня застрелят?

АЭРОПЛАН. Не знаю. Лицо у тебя такое.

КИРОВ. Да какое же у меня, черт возьми, лицо?!

АЭРОПЛАН. Ну, такое, понимаешь… Этого нельзя объяснить, просто появляется в лице что-то. Ты только черта не поминай: может, пронесет.

Сцена пятая

Киров и Драуле в кировском кабинете в Смольном. Кабинет обставлен по-ленински: кресла в чехлах, большой стол с лампой, широкая кушетка.



КИРОВ. Здравствуй, несгибаемая.

ДРАУЛЕ. Здравствуй, товарищ Киров. Вижу, получил мою записку.

КИРОВ (хмуро). Я, Мильда, больной пришел.

ДРАУЛЕ. А я тоже больная. И знаешь, от кого заразилась? То-то. (Заглядывает ему в глаза.) Только я смотрю, ты не особенно мне рад.

КИРОВ. Я рад, Мильда, рад, но нельзя все это так делать…

ДРАУЛЕ. Как?

КИРОВ. Ну, открыто, понимаешь? Никакой конспирации.

ДРАУЛЕ. А зачем нам конспирация, товарищ Киров? Мы ведь с тобой не подпольной работой занимаемся. Разве мы что-то противоестественное делаем? Есть, конечно, свои капризы, но в целом все в рамках природы. Два молодых, здоровых организма тянутся друг к другу. Что тут плохого?

КИРОВ. Да не в этом дело. Ты возле дома моего ходишь, Маша может узнать.

ДРАУЛЕ. А кто она тебе – жена, мать, сестра? На тех же правах, что и я. К тому же все она давно знает, твоя Маша. Надоела мне эта конспирация. Я вот замужем и ничего не боюсь. Ничего.

ГОЛОС С.-Т (хихикая). Я тут тоже, как говорится, в брак вступаю. С товарищем с Камчатки. Очень просил. Брак, понятное дело, отомрет, но захотелось все ж таки попробовать, пока не отмер.

КИРОВ (протягивая руки к Драуле). Ну, иди ко мне, моя рыжая. Иди, приласкаю. (Драуле следует за Кировым на кушетку.) Тебя только пальцем коснешься, а ты уже гусиной кожей покрываешься. И все твои рыжие волоски дыбом стоят. С виду – холодная, неприступная, а тронь тебя – обожжешься.

ДРАУЛЕ. Мы, рыжие, отчаянные. Я, например, при всех раздеться могу. Очень даже просто.

ГОЛОС С.-Т. (от души). Ох, и хорошо же с мужчиной в браке состоять… Однозначное наслажденье!

КИРОВ (обнимая Драуле). Давай сегодня не раздеваясь.

ДРАУЛЕ. Не знаю, мне все-таки больше нравится – раздевшись. В такой канцелярской обстановке лучше, я считаю, раздеться.

КИРОВ. А войдет Суомалайнен-Тюнккюнен – красиво будет? Думаю, некрасиво.

ДРАУЛЕ. Она все равно ничего не поймет. Такая дура! И в тебя, по-моему, по уши влюблена.



Суомалайнен-Тюнккюнен издает обиженный звук.



КИРОВ. Нет, проще не раздеваясь. Ленин, знаешь, простоту любил.

ГОЛОС С.-Т. Это почему же я ничего не пойму? Очень даже пойму. Мне товарищ с Камчатки все наглядно объяснил!

ДРАУЛЕ. Мой-то Николаев вчера интересовался, ты меня раздеваешь или я сама это делаю. Пристал, как репей. Жуткий тип.

КИРОВ (с опаской). Он меня что, подозревает?

ДРАУЛЕ. Подозревает? Да он давным-давно все знает! Думаю, еще с лужских времен. Ну, чего ты сидишь, как труп? Кстати, Николаев тебя еще и убить собирался: редкое дерьмо!

КИРОВ. Меня? Убить?

ДРАУЛЕ. Ну, да, тебя, а кого же? По-моему, вполне естественно. Какой бы он ни был, мой Николаев, у него тоже есть гордость. Ему дай волю – он и меня пристрелит, собака. А лучше бы – нас с тобой вместе. Одной пулей – хотел бы?

КИРОВ. С этим надо что-то делать. Это может плохо кончиться, Мильда.

ДРАУЛЕ. Какой же ты зануда. Ну, расстреляй его, если хочешь. Только это будет уже не та любовь. Не будет той остроты, понимаешь? Так, чтобы обоих одной пулей. Ладно, расстреляй его к чертовой матери, все равно ведь при живом Николаеве я за тебя выйти не смогу.

КИРОВ. Надо будет, в самом деле, с Медведем поговорить. Думаю, Медведь найдет правильный выход. Ответственный товарищ.

ДРАУЛЕ. Можешь этому товарищу передать, что первоначально Николаев его намечал бабахнуть. Потом, правда, все-таки тебя решил.

КИРОВ. Медведь выход найдет. Обязательно. Это, знаешь, не дело, первых секретарей обкома истреблять.

ДРАУЛЕ. Ты заодно с кикиморой своей что-нибудь реши. Она мне здесь абсолютно не нужна.

КИРОВ. Ну, что ты, Мильда, куда же я ее дену? Расстрелять ее рука не поднимается: столько лет вместе прожили.

ДРАУЛЕ. Как хочешь. Можешь в Лужский район делегировать, пусть себе сидит в охотничьем хозяйстве.

КИРОВ. Ладно, подумаю.

ДРАУЛЕ. Тут действовать надо, а не думать. (Встает, поправляет юбку.) Ставлю тебе «неудовлетворительно». (Выходит.)

Сцена шестая

Николаев в своей квартире. Он лежит на кушетке, уткнувшись лицом в подушку. Полумрак. На стене портрет Кирова в кругах мишени. В свете луча неслышно входит Сталин.



СТАЛИН. Товарищ Николаев Леонид Васильевич?

НИКОЛАЕВ (не поворачиваясь). Оставьте меня, все вы! Застрелиться хочется.

СТАЛИН. Вот потому я и здесь, товарищ Николаев.

НИКОЛАЕВ (поворачиваясь и протирая глаза). Товарищ Сталин?!

СТАЛИН. А что тут странного? Это и есть мой партийный долг – поддерживать отчаявшихся товарищей.

НИКОЛАЕВ. Товарищ Сталин!

СТАЛИН. Ну, успокойся, успокойся.

НИКОЛАЕВ. Значит, вы все знали?

СТАЛИН. Обязательно.

НИКОЛАЕВ (хлопая себя по лбу). Конечно! Как же могло быть иначе… Товарищ Сталин!

СТАЛИН. Да успокойся же!

НИКОЛАЕВ. Я знал, что вы придете. Не могли вы не прийти, товарищ Сталин!

СТАЛИН. Вот именно. Не мог. Мне, товарищ Леонид, одинаково дороги и вожди партии, и одинокие страдающие ее члены вроде тебя.

НИКОЛАЕВ. А я всю жизнь страдаю, прямо с детства. Я ведь в детстве рахитом болел. Было нас у матери четверо – я, Петр, Анна и эта…

СТАЛИН. Екатерина.

НИКОЛАЕВ. Точно. Она. И рост у меня из-за такого детства получился мизерный. Знаете какой?

СТАЛИН. Метр пятьдесят. Небольшой, конечно, рост. Только ты не расстраивайся, товарищ Николаев, партии нужны люди разного роста.

НИКОЛАЕВ. Да что я вам рассказываю – вам на человека только взглянуть стоит, и вы уже о нем все знаете. Гений!

СТАЛИН. Есть немного. Только кое-что мне еще и докладывают.

НИКОЛАЕВ. Жизнь жестока, товарищ Сталин. Вот ноги мои взять.

СТАЛИН. Кривые.

НИКОЛАЕВ. Даже это вам обо мне доложили?

СТАЛИН. Нет, это я сам определил.

НИКОЛАЕВ. Что, так заметно?

СТАЛИН. Не очень заметно, разве что анфас. Старайся, товарищ Николаев, к собеседникам в профиль держаться, никто и внимания не обратит.

НИКОЛАЕВ (прижимается к груди Сталина). Спасибо! Вот так бы мне раньше кто-нибудь посоветовал, может, и не страдал бы я в своей жизни. Никто меня, кроме вас, товарищ Сталин, не любит. Даже жена моя, Мильда Драуле. Я уж к ней и в фас, и в профиль – никакого у нее ко мне влечения.

СТАЛИН. Ни за что не поверю. Значит, мало ты к ней в профиль стоял. У тебя гордый профиль.

НИКОЛАЕВ. Как же мне к ней в профиль стоять, если ее теперь дома почти не бывает? Эх, товарищ Сталин, даже говорить о жене моей, Драуле, тошно.

СТАЛИН. Ну, чего там с твоей Драуле приключилось?

НИКОЛАЕВ. Пала, товарищ Сталин. Самым грубым образом пала, на почве половых отношений.

СТАЛИН. Ай-ай-ай! Плохи наши дела. И с кем же?

НИКОЛАЕВ. Вы не поверите.

СТАЛИН. Поверю.

НИКОЛАЕВ. Страшно сказать.

СТАЛИН. Скажи.

НИКОЛАЕВ. С товарищем Кировым. Непосредственно.

СТАЛИН. Не может быть! Да еще непосредственно. (Жестом успокаивает Николаева.) Я тебе верю, товарищ Леонид. Партиец ты честный, с большим стажем – как же тебе не верить? Какая горькая правда! Полное падение нравов, практически – разложение. Я тебе больше скажу, товарищ Николаев (манит его пальцем): я теперь не могу положиться даже на ЦК. Теперь уже не могу. Тридцать процентов товарищей из ЦК страдают эротическими фантазиями.

НИКОЛАЕВ. Тридцать процентов…

СТАЛИН. Страдают. Это секретные цифры, но ты должен ими овладеть.

НИКОЛАЕВ. Довольно высокий процент.

СТАЛИН. Что самое печальное – его не удается опустить. Тебя не удручают подобные данные?

НИКОЛАЕВ (удрученно). Удручают. Таких при жизни расстреливать надо.

СТАЛИН. Вот именно. Это все Троцкий. Он товарищей из ЦК разложил, включая товарища Енукидзе. Товарищ Енукидзе тоже хорош: отвечает за укрепление колхозного строя, а мысли его далеко. Страшно далеко они от пашни. Раз встретил его в Кремле, говорю: «Что, стыдно, товарищ Енукидзе? Видно, говорю, семена Троцкого упали на благодатную почву, а, товарищ Енукидзе?» А он только плачет, плачет, плачет… Так что же мы будем с Кировым делать?

НИКОЛАЕВ. Может, того… Расстреляем?

СТАЛИН. Нехорошо как-то, он – любимец партии. Не по-ленински это, понимаешь?

НИКОЛАЕВ. Придумал. Пусть «Правда» опубликует полный отчет о его похождениях. Во всех, как говорится, деталях.

СТАЛИН. Можно, конечно, и опубликовать… Только что это даст? Ты же в курсе, какие у меня в ЦК товарищи – их потом от «Правды» не оторвать. Да и за тебя обидно, знаешь? Как ты после этого жить будешь?

НИКОЛАЕВ. После этого – только умирать.

СТАЛИН. А других у тебя идей нет, товарищ Леонидов? (Смотрит на портрет Кирова.) Вот в припадке, скажем, ревности ты за себя ручаешься?

НИКОЛАЕВ. Я? Не знаю… Не ручаюсь, наверное.

СТАЛИН. В ослеплении страсти ты за себя отвечаешь?

НИКОЛАЕВ. В ослеплении – не отвечаю. Я, товарищ Сталин, в ослеплении таких дел могу наделать – только держись!

СТАЛИН. Вот этого я и боюсь. Как бы ты мне Кирова случайно не застрелил.

НИКОЛАЕВ. А, верите ли, мелькнула мысль. Сначала соображал: застрелю-ка я товарища Медведя, он от ленинских норм отступает. Как и товарищ Кодацкий, между прочим. Не говорю уже про Лидака с Чудовым. А потом думаю: может, с товарища Кирова прямо и начать? Товарищ Медведь, может, и не виноват, что он такой? Может, товарищ Киров его таким и сделал? Как и товарища Кодацкого. Но не Лидака с Чудовым, эти – просто уроды. Они уже до Кирова такими были, понимаете?

СТАЛИН. Понимаю. Только что же мы с Кировым решим?

НИКОЛАЕВ. А что Киров? Никуда он от нас не уйдет. Давайте для затравки Лидака с Чудовым ухлопаем.

СТАЛИН. Ну, брат, это не ослепление страсти. На Лидака ослепления не требуется, его и так можно. Пиф-паф. А Киров – фигура. Человечище, знаешь? Хотя, если разобраться, – так, говно на палочке. Посредственность, секретаришка. Но эта смерть его сделает, она его поднимет. Мы ему знаешь какой памятник отгрохаем! Или музей. Музей даже лучше, все-таки очаг культуры. Будем с тобой, товарищ Николай, ходить в музей Кирова по воскресеньям. Да, эта смерть будет его рождением.

НИКОЛАЕВ. Какая смерть?

СТАЛИН. Вот чудак! Кто из нас Кирова застрелить собирался?

НИКОЛАЕВ. Не знаю… А может, лучше товарища Медведя, а?

СТАЛИН. И что же ты нам потом предлагаешь – открыть музей Медведя? Вместо Зоологического?

НИКОЛАЕВ. Зачем – вместо? Один другому не мешает. Чем больше музеев – тем, я считаю, лучше.

СТАЛИН. Нет уж, Кирова так Кирова. Не будем мелочиться, товарищ Николаев. Чтобы жертвой такого мощного ослепления стал всего-навсего товарищ Медведь – это даже смешно. Не стоит размениваться на Медведя. Сосредоточься на главном направлении. А партия – она все поймет, даже твое ослепление.

НИКОЛАЕВ. Да, ситуация…

СТАЛИН. Нам хороший музей позарез нужен! В нем ведь и про тебя, товарищ Николаев, рассказывать будут…

НИКОЛАЕВ. Неужели и про меня?

СТАЛИН. Да ты там главным лицом будешь! Лицом, понимаешь, эпохи. В какой-то степени это будет твой музей. А уж там все будет описано. Как за твоей женой ухаживали посторонние, как тебя травило общественное мнение. А ты страдал. И ждал товарища Кирова на углу Каменноостровского с наганом. Где-нибудь, допустим, у кондитерской…

НИКОЛАЕВ. Почему у кондитерской?

СТАЛИН. Не знаю. Экскурсоводы любят, чтобы – у кондитерской. Деталь – она, понимаешь… Да жди, в конце концов, где хочешь – разве в этом дело? Главное – не промахнуться.

НИКОЛАЕВ. В музее и – обо мне. Даже неловко как-то… Что я уж такого сделал?

СТАЛИН. Ты – не промахнулся.

Сцена седьмая

Квартира Кирова. В кабинете Киров и Медведь.



КИРОВ. Докладывай, товарищ Медведь, текущую обстановку.

МЕДВЕДЬ. Текущая обстановка. (Открывает папку.) Докладываю. Поступили очередные донесения от сексота Волковой.

КИРОВ. Кстати, о Волковой. Данные по человеческому мясу проверяли?

ГОЛОС С.-Т. Проверяли. Данные не подтвердились.

МЕДВЕДЬ. Зато Волкова предоставила новые сведения. Пребывая с экскурсией на костеобрабатывающем заводе, она обнаружила спрятанную там машинку для печатания золотых червонцев.

КИРОВ. Старой власти ждут, сволочи, царские червонцы печатают. Где же они машинку прятали?

МЕДВЕДЬ. А в костях и прятали.

КИРОВ. Совсем до ручки дошли – технику в костях прятать. Чьи кости-то?

МЕДВЕДЬ. Да разные, Сергей Миронович, есть даже козьи, например.

КИРОВ. Все равно безобразие. Ну да ладно, что это мы все о мясе да о костях. (Усаживает Медведя в кресло.) Есть тут, короче говоря, еще одно дело. Деликатное. Некоторая, товарищ Медведь, тонкость в действиях нужна, понимаешь?

МЕДВЕДЬ. Как не понять, товарищ Киров. Только доверьтесь – ювелирно сработаем.

КИРОВ. Существует тут один активный товарищ, и никак его, что называется, не унять. Пожурить бы его, а?

МЕДВЕДЬ. Всего-то делов? Да я его в порошок сотру.

ГОЛОС С.-Т. На костеобрабатывающем?

МЕДВЕДЬ. А хоть бы и там. Только фамилию назовите.

КИРОВ. Что ж, назову: Николаев. Довольно простая фамилия.

МЕДВЕДЬ (задумчиво). Николаев, говорите…

КИРОВ. Точно. Леонид Васильевич.

МЕДВЕДЬ. Леонид Васильевич…

КИРОВ. Адрес нужен?

ГОЛОС С.-Т. Если что – адрес у Драуле уточнить можно.

МЕДВЕДЬ (понурив голову). Давайте я для вас другого Николаева ликвидирую.

КИРОВ. Как – другого? Да зачем же мне другой, скажи на милость?

МЕДВЕДЬ. Хотите, личных своих заместителей расстреляю? Мне ведь для вас даже их не жалко.

КИРОВ. Ну, рассуди, Филипп Демьянович, здраво: на кой мне хрен твои заместители? Мне всего только Николаев и нужен. Смерть как нужен, знаешь?

МЕДВЕДЬ. Не могу я Николаева, товарищ Киров.

КИРОВ. Вот как? Это почему же?

МЕДВЕДЬ. Приказ мне был Николаева не трогать. Взяли мои люди Николаева вчера под вашим домом – с наганом, подлец, прогуливался. Они его сразу засекли: мы вам, товарищ Киров, такую охрану организовали – мышь не проскочит.

КИРОВ. Ну, и?..

МЕДВЕДЬ. Взяли они его под белы, значит, руки и – на Литейный. Это что же такое получается – под вашим домом и с наганом… Тут ведь черт знает что подумать можно, верно?

КИРОВ. Ты продолжай, Филипп Демьяныч, я слушаю.

ГОЛОС С.-Т. Мы все вас внимательно слушаем.

МЕДВЕДЬ. Уж не знаю, короче, зачем он там с наганом болтался, только не успели мы его еще в подвал спустить, как мне – звонок.

КИРОВ. От кого?

МЕДВЕДЬ. Государственная тайна. Т-с-с… Произнести – не моги. Только такой мне человек позвонил… Ух! «Завидовать, – говорит, – можно Мирону, что подобную охрану имеет».

КИРОВ. Так и сказал – Мирону?

МЕДВЕДЬ. Буква в букву. А еще: «Благодарю, – говорит, – за бдительность, только Николаева вы уж мне отпустите. Он там по заданию».

КИРОВ. Это по чьему же заданию?