Я заставил себя улыбнуться, стараясь не обращать внимания на тревогу, поднимающуюся в груди. Я прибрал беспорядок, который устроил, заваривая ему чай, и распихал свертки и кулечки с травами по карманам своего вишневого плаща.
Уже вечер, десять часов.
— Чтобы его не получили мы. Вряд ли американцам понравится, если Советский Союз создаст ракетоплан Зенгера, который может бомбить Нью-Йорк. Без Зенгера это очень проблематично. Я уверен, что и с Зенгером ничего не получилось бы. В Советском Союзе не тот уровень технологии, чтобы реализовать такой проект.
Маэр милостиво кивнул, закрыл глаза и, похоже, снова погрузился в мирную солнечную дрему.
— Скажите, Григорий, как бы вы поступили, если бы не эта история с попыткой похищения Зенгера? Вернулись бы в Москву?
* * *
Во главе солдат Сент-Обен узнает генерала Мену, того самого барона из Турени, что некогда в предместье сумел успокоить мятеж простонародья и спасти мюскаденов. У Мену нос картошкой, толстый подбородок и короткий белый парик. Он не может дать приказ стрелять в буржуа и мюскаденов, которые еще вчера были с ним заодно против якобинцев. Он колеблется. Удерживает коня. Молчит, и тут кто-то из мятежников произносит громким звенящим голосом:
– О, наш начинающий историк! – воскликнул Кавдикус, жестом пригласил меня войти и указал на кресло. – Прошу прощения, я на секундочку!
— Вы всё ещё подозреваете, что я агент советской разведки, которого внедрили в Великобританию?
Я опустился в мягкое кресло и только теперь обратил внимание на выставку колец на соседнем столике. Кавдикус устроил для них специальную подставку. Каждое кольцо лежало именем наружу. Их было много-много, и серебряных, и железных, и золотых.
Мое золотое кольцо и железное кольцо Алверона лежали на отдельном подносике на том же столе. Я забрал их, обратив внимание на этот непринужденный способ вернуть кольцо без лишних слов.
— Такая у меня работа, Григорий.
Я с молчаливым любопытством разглядывал просторную комнату в башне. Чего ради он может пытаться отравить маэра? Это место – просто идеал любого арканиста, не считая, разумеется, самого университета.
Любопытствуя, я поднялся на ноги и подошел к книжному шкафу. Библиотека у Кавдикуса была весьма внушительная, на полках теснилось не менее сотни книг. Многие названия были мне знакомы. Некоторые имели отношение к химии. Другие были алхимическими трактатами. В третьих речь шла о естественных науках, травничестве, физиологии, бестиологии. Большинство же книг, по всей видимости, представляли собой исторические труды.
— Удалитесь, генерал.
— Да, вернулся бы в Москву. И мой контакт с вами остался бы в безвозвратном прошлом. Но я благодарен вашей службе за то, что вы так оперативно провели мою эвакуацию.
Тут меня осенила мысль. Быть может, я сумею воспользоваться природной винтийской склонностью к суевериям. Если Кавдикус серьезный ученый и притом хотя бы наполовину суеверен, как все винтийцы, он может что-то знать о чандрианах. А главное, раз я строю из себя малоумного аристократика, мне не придется тревожиться о том, что такие расспросы повредят моей репутации.
— Мы называем это инфильтрацией.
Кавдикус вынырнул из-за угла и, казалось, был слегка застигнут врасплох, обнаружив меня возле книжного шкафа. Однако он быстро взял себя в руки и вежливо улыбнулся.
— У вас десять минут на то, чтобы сложить оружие, — без должной уверенности ответствует Мену.
– Нашли что-нибудь интересное?
— Пусть так. Вы избавили меня и мою семью от очень серьёзных неприятностей. Получилось так, как получилось. Об этом можно сожалеть, но изменить нельзя. Прошение о политическом убежище я написал уже на аэродроме Темпельсдорфа, пока «Ланкастер» готовили к вылету…
Мятежник выпрямляется во весь рост на венчающем баррикаду столе, упирает руки в бока и бросает генералу с насмешливым вызовом:
Я обернулся, покачал головой:
– Да нет, не особенно. А вы что-нибудь знаете о чандрианах?
XXIV
— Ты кто такой?
Кавдикус тупо уставился на меня, потом расхохотался.
– Я точно знаю, что они не заберутся к вам в спальню и не украдут вас из кроватки! – сказал он и сделал мне «козу», как младенцу.
— Жак-Франсуа де Бюссе, барон де Мену, верховный комендант парижского гарнизона.
– Так вы не интересуетесь мифологией? – спросил я, подавив прилив разочарования при виде его реакции. Я попытался утешиться тем, что этот вопрос окончательно сделал меня в его представлении полоумным лордишкой.
— Чего же ты ждешь, почему не пристрелишь меня, генерал? Я стою неподвижно. Или ты подслеповат?
Кавдикус фыркнул.
Сент-Обен не одобряет этого фамильярного тыканья, навязанного Революцией, но личность оратора ему известна — это Шарль Делало, один из главных заправил Повстанческого комитета, пламенный роялист, за которым всегда следует, соблюдая дистанцию, Жан де Батц, деятельный тайный агент, работающий на короля, гасконец по происхождению; он в свои пятнадцать лет получил чин младшего лейтенанта в драгунском полку Марии-Антуанетты; опять-таки не кто иной, как он, брался похитить Людовика XVI в день его казни, и он же своими интригами внес немалый вклад в разложение Конвента изнутри.
– Ну какая же это мифология! – пренебрежительно ответил он. – Это фольклором и то не назовешь! Так, вздорные суеверия. Я на такое времени не трачу. И ни один серьезный исследователь этим заниматься не станет.
— Зачем здесь эти солдаты? — вопрошает генерала Делало. — Разве здесь перед вами австрийцы?
Заявление.
Королевскому Правительству Великобритании.
1. В результате недавно завершённой второй мировой войны моя страна стала страной сирот, вдов, физических калек и обездоленных людей; обильно пролитая кровь и сверхчеловеческие лишения моего народа не привели к улучшению его правового, духовного и экономического положения. Страна нуждается в радикальной политической деконструкции и экономическом обновлении.
2. Между тем дело ведётся к новой, третьей мировой войне, застрельщиками которой выступают четырнадцать членов и кандидатов Политбюро; я знаю, что политика Политбюро, рассчитанная на разжигании третьей мировой войны, ничего общего не имеет с интересами и нуждами моего народа, равно как и народов всего мира, а потому отказываюсь быть инструментом и участником этой политики.
3. Внешнюю политику СССР я всегда считал и считаю империалистическо-экспансионисткой, попирающей независимость других стран; она имела и имеет целью достижение мирового господства. Я не согласен ни с одним пунктом этой политики и отказываюсь быть инструментом и участником её проведения.
4. Я нахожусь в лагере резкой политической оппозиции к грубым приёмам советской дипломатии на международных собраниях; эти приёмы не только подрывают основы международного сотрудничества, но и создают плохую репутацию моему народу, который, однако, совершенно не повинен; двадцать пять «вето» ни в коем случае не являются выражением воли моего народа. Я отказываюсь быть в числе возмутителей спокойствия во всём мире.
5. Благодаря совершенно неправильной и негуманной (как по форме, так и по содержанию) внешней политики, проводимой Политбюро, мои страна и народ фактически изолированы от внешнего мира. Эту политику изоляции народа я считаю вредной и губительной и отказываюсь быть инструментом и участником её проведения.
6. На протяжении двух с половиной лет работы в Главном Штабе Советской военной администрации в Германии я пришёл к твёрдому и вполне обоснованному заключению, что оккупационная политика Политбюро в Германии, Австрии и Польше имеет совсем не те цели, которые провозглашаются официально, а цели, идущие далеко за пределы интересов мира и безопасности в Европе вообще и интересов немецкого народа в особенности. Предвидя опасные последствия этой политики, я отказываюсь быть инструментом и участником её проведения.
7. В области внутренней политики Политбюро наблюдаются тенденции к дальнейшей унификации всех сфер советской жизни по вульгарным схемам и представлениям абсолютизма «вождей»; произвол и разгул МВД и МГБ в сочетании с советской пропагандой делают жизнь не только неприятной, но и невыносимой; СССР продолжает оставаться страной подневольного труда, лишенной элементарной свободы; СССР продолжает оставаться страной «исправительно-трудовых лагерей» и каторг с тридцатью миллионами подневольников-рабов; СССР стал страной невиданной в истории эксплуатации человека государственной бюрократией. Я отказываюсь от участия в этой «политике» и перехожу в лагерь её решительных противников, поскольку в этом заинтересован мой народ.
8. Тридцать лет жизни в СССР и шестнадцать лет пребывания в рядах Всесоюзной Коммунистической Партии большевиков дают мне обоснованную возможность заявить, что ВКП(б) является антинародной, а в некоторых вопросах противоестественной политической силой; само собой разумеется, что я порываю с этой антинародной политической силой, которая ни в коей мере не отражает интересом и чаяний моей страны.
9. Принимая во внимание, что в СССР политическая оппозиционность считается уголовным преступлением и карается высшей мерой социального наказания; что законы СССР запрещают иметь мнение, не совпадающее с мнением Политбюро; что малейшее несовпадение с мнением и политикой Политбюро считается «шпионажем в пользу империализма», — ходом событий и изложенной ситуацией я поставлен перед необходимостью покинуть пределы своей страны; я вместе со своей семьёй покинул советскую сферу.
10. Я обращаюсь к Правительству Великобритании с настоящим заявлением и прошу его о предоставлении мне и моей семье убежища на правах политических беженцев. Единственной моей целью в дальнейшем будет работать в интересах моего народа и в интересах мира, спокойствия и благополучия народов всего мира.
Принимая во внимания тот факт, что при всех условиях я буду верен своему народу, а также то, что у меня нет никаких причин скрывать причины своего разрыва с советским режимом,Он принялся слоняться по комнате, закрывая бутылки и расставляя их по полкам, поправляя стопки бумаги, возвращая на место раскрытые книги.
— Да схватите же этого предателя! — рычит депутат Лапорт, приставленный надзирать за Мену от имени Конвента и теперь сидящий на лошади с ним рядом.
я был бы очень признателен, если бы настоящее моё заявление было предано широкой огласке через прессу и радио.
С глубоким уважением
Г.О.Токаев (Гр. А.Токаев),
– Кстати, о серьезных исследованиях: насколько я помню, вы интересовались семейством Лэклесс?
Никто не преступает черты. Тогда Делало от имени родины и закона с неистовой горячностью восклицает:
Я молча уставился на него. После всех событий вчерашнего и сегодняшнего дня я едва не забыл свою давешнюю выдумку насчет генеалогии в анекдотах.
инженер-подполковник, кандидат технических наук,
доцент, инженер по самолетостроению, бывший
ответственный сотрудник Главного Штаба Советской
Военной Администрации в Германии.
– Да, если вас не затруднит! – поспешил я с просьбой. – Я ведь уже говорил, что почти ничего про них не знаю.
— Тридцать тысяч национальных гвардейцев только что перешли на нашу сторону! Идите с нами, солдаты, мы сыны той же земли, и мы не хотим крови!
Кавдикус кивнул с важным видом.
— Стреляйте! — орет депутат Лапорт.
— Солдаты, стреляя в нас, вы выстрелите в самих себя! — не унимается Делало.
– Ну, в таком случае вам, возможно, не помешает поразмыслить над фамилией этого семейства.
XXV
— Стреляйте же! Стреляйте!
— Ни с места! — приказывает генерал Мену, вытаскивая саблю из ножен. — Я проткну первого, кто оскорбит добрых граждан из секции Лепелетье!
Он поправил спиртовку под булькающим перегонным кубом, опутанным впечатляющим нагромождением медных трубок. Что бы он там ни гнал, вряд ли это было персиковое бренди.
— Предатель, — бормочет депутат.
– Видите ли, имена способны многое рассказать о своих владельцах.
Это слово слышит один лишь Мену, но он не принимает вызова, он думает о том, что в недавнем прошлом секция Лепелетье была единственной поддержкой Людовика XVI, когда народ ворвался в Тюильри. И он куртуазным тоном предлагает Делало:
Я ухмыльнулся, но поспешно спрятал улыбку.
— Сударь, мы согласны отступить, но с одним условием…
– Да неужели?
— Я слушаю ваше условие.
— Отступите также и вы.
Он обернулся как раз в тот момент, когда я сумел сделать серьезное лицо.
— Идет, генерал.
– Да-да! – произнес он. – Видите ли, имена и названия зачастую происходят от других, куда более древних. И чем древнее имя, тем ближе оно к истине. Фамилия Лэклесс возникла сравнительно недавно, никак не более шестисот лет назад.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
20 ноября 1947 года, Берлин.
Я, начальник райотдела оперсектора г. Берлина СВАГ подполковник Костиков А.Д., сего числа через переводчика того же райотдела старшину Воробьёва С.Н. допросил свидетеля Герсдорф Гертруду, 1897 года рождения, беспартийная, немка, германско-подданная.
Свидетель Герсдорф Гертруда об ответственности по ст.95 УК РСФСР за дачу ложных показаний или за отказ от дачи показаний предупреждена; переводчик старшина Воробьёв С.А. предупреждён по ст.95 УК РСФСР за дачу ложного перевода.
Вопрос: Будучи служанкой у Токаева Григория, в каких отношениях вы и члены вашей семьи находились с Токаевым? Какой распорядок вашей работы был у Токаева?
Ответ: Я, мой муж и сын, находились в очень хороших отношениях с Токаевым Григорием и его семьёй, женой и дочерью. Мы бывали в качестве гостей у Токаевых по праздникам. Работала я у них ежедневно с 9 часов утра до 2 часов дня, а иногда во время стирки белья задерживалась у Токаевых до вечера. Ежемесячно я получала за работу 100 марок и некоторое количество продуктов питания.
Вопрос: Когда семья Токаева прибыла из СССР в Берлин?
Ответ: Первый раз семья Токаева прибыла в Берлин 31 декабря 1945 года, прожили они в Берлине до середины февраля 1946 года, затем вернулись в СССР. Второй раз семья Токаева приехала в Берлин в конце мая 1946 года и больше в СССР не выезжала.
Вопрос: Как вёл себя Токаев в семье?
Ответ: По характеру Токаев Григорий был очень замкнутый, мало разговаривал даже с своей семьей. Токаев дома очень много работал, писал какие-то статьи, сам печатал на машинке. Он очень любил свою дочь.
Вопрос: Известны ли вам знакомые Токаева? Кто к нему приезжал?
Ответ: Токаев дружил с какими-то двумя советскими офицерами, служившими с ним в одном учреждении. Фамилии их я не знаю. Они часто приходили к Токаеву на квартиру. Были случаи, когда Токаева посещали какие-то офицеры, приезжавшие из Москвы.
Вопрос: Известны ли вам связи Токаева среди местного населения Берлина и провинций Германии?
Ответ: Летом 1947 года квартиру Токаева два раз посетил неизвестный мне мужчина, примерно шестидесяти лет, он носил длинную бороду, волосы на голове у него были длинные, седые. С Токаевым он говорил по-русски. Я спросила у жены Токаева, кто этот мужчина. Она ответила, что это русский профессор, в Германию его выслали в 1922 году. Оба раза Токаев разговаривал с ним в своей комнате, каждая беседа продолжалась около часа. Потом жена Токаева сказала мне, что если ещё раз этот профессор придёт, то его не принимать, говорить ему, что Токаева нет дома. Но больше он не появлялся.
Вопрос: Среди тех, кто приходил к Токаеву, были американцы или англичане?
Ответ: Нет. Если он с ними встречался, это происходило не дома.
Вопрос: При обыске вашей квартиры 17 ноября у вас было обнаружено письмо, адресованное «Господину майору Георгу». Что это за письмо, кто такой майор Георг?
Ответ: Однажды в конце 1946 года жена Токаева попросила меня перевести письмо одной женщины. Письмо было на немецком языке. В этом письме немка по имени Эльза Рихтер писала Григорию Токаеву, что ей нужно с ним встретиться по очень важному делу, что её допрашивал советский офицер в чине капитана об англичанине, майоре ВВС, с которым она познакомила Токаева. Жена Токаева предположила, что муж ей изменял и очень расстроилась. Письмо мужу она не передала. Через некоторое время я нашла в своём почтовом ящике еще одно письмо «господину майору Георгу», написанное тем же почерком. Не желая огорчать жену Григория, это письмо я ему не передала и ей ничего не сказала. До 17 ноября я письма не вскрывала. Его вскрыли советские офицеры, делавшие у меня обыск. Кто такая Эльза Рихтер, я не знаю, никогда с ней не встречалась.
Вопрос: Кто у Токаева работал водителем легковой машины?
Ответ: Сам Токаев хорошо водил машину и много раз выезжал без шофёра. У него было два водителя. Один, Вилли Брели, 45 лет, немец, проживает по адресу Берлин — Митте, Аккеринштрассе, 146. Водителем у Токаева он работал с июня 1946 года по июль 1947 года. В июле 1947 года Токаев рассчитал Вили Брели и нанял Норберта Биндера, 35 лет, проживающего в американском секторе в районе Нехеберг по Гогенштауренштрассе, 7. Этот шофёр работал у Токаева до 3 ноября 1947 года. Токаев иногда ездил на служебной машине. Водители там были разные, их фамилий я не знаю.
Вопрос: Когда вам стало известно, что Токаев с семьёй должен выехать в Советский Союз?
Ответ: Утром 21 октября. Когда я пришла на работу, жена Токаева сказала мне, что 28 октября они уедут. Она была в очень хорошем расТут мне изображать изумление не пришлось.
Мену, полуобернувшись в седле, командует:
оложении духа. Она и раньше говорила мне, что хочет поскорее вернуться в Москву, где у них хорошая жилплощадь. Но до 29 октября никаких сборов не было. Утром 29 октября пришли два немца, рабочих с Силезского вокзала, и упаковали мебель Токаева.
Вопрос: кто после 21 октября посещал квартиру Токаева из немцев или советских граждан?
Ответ: Я не видела никого. 2 ноября я, мой муж и сын были на именинах жены Токаева. Ещё там был родственник Токаева, майор-танкист. Этот майор женат на сестре Токаева. Он прибыл из СССР в Германию в октябре 1947 года. Больше никого у Токаевых не было.
Вопрос: 3 ноября вы видели майора-танкиста в квартире Токаева?
Ответ: Нет, не видела. Возможно, он ушёл раньше. Примерно в половине девятого утра ко мне домой пришла дочь Токаева Белла и передала просьбу отца как можно быстрее придти к ним. Когда я пришла, Григорий Токаев попросил меня приготовить завтрак, а потом помочь его жене собрать вещи. На меня произвела впечатление странная обстановка в доме. Жена Токаева очень волновалась, она была бледная и от волнения не могла ничего делать. Всё время курила сигареты, хотя раньше никогда не курила. Григорий Токаев был в гражданской одежде. Раньше он всегда ходил только в форме и гражданский костюм надевал изредка по воскресным дням.
Вопрос: Во сколько точно Токаевы уехали? Вы это помните?
Ответ: Часов в десять утра. Возможно, это было в начале одиннадцатого.
Вопрос: Что погрузил Токаев в автомашину? Кто сел вместе с ним?
Ответ: Токаев погрузил в машину четыре больших чемодана с одеждой и бельём, узёл с обувью, завёрнутой в одеяло, узел с постельными принадлежностями, две пишущих машинки в футлярах, четыре кожаных портфеля, наполненные чем-то тяжелым. Поверх этих вещей были положены две шинели Токаева, два его гражданских пальто и две меховых шубы его жены. Сам Токаев сел за руль, жена села с ним рядом, а дочь на заднее сиденье. Жена Токаева сказала мне, что вечером они приедут за остальными вещами, но они не приехали, больше я их не видела.
Вопрос: Что осталось в их квартире?
Ответ: Много продуктов, ящик с посудой, радиоприёмник, охотничье ружьё и другие вещи. Токаев оставил свою военную форму, в которой он повседневно ходил. Я обратила внимание, что он был в разных туфлях. Такого с ним раньше никогда не было. Я очень удивилась, но промолчала.
Вопрос: Один из советских офицеров видел, как вы выносили из квартиры Токаева вещи. Значит, вы знали, что он не вернётся?
Ответ: Этого я не знала. А из дома Токаева взяла только часть продуктов, которыми Токаев платил мне за мою работу.
Вопрос: Как были одеты Токаев и его семья?
Ответ: Токаев был в чёрном костюме, в туфлях чёрного цвета. На нём было светло-коричневое пальто, шляпа коричневого цвета, коричневое кашне. Его жена была в темном синем пальто и такого же цвета шляпе.
Вопрос: Какие вещи раньше отправил Токаев и куда?
Ответ: 1 ноября на Силезский вокзал Токаев отправил громоздкие вещи, примерно десять мест. На упаковке я могла только понять надписи, что они отправляются в Москву. Токаев отправил один буфет, один мягкий диван, один письменный стол, один большой круглый стол, четыре полумягких стула, три мягких кресла, четыре круглых столиков, туалет с зеркалом, два ночных столика, два или три ковра. Вещи на вокзал возили немцы, которых Токаев 29 октября нанимал для упаковки. Сам он тоже ездил с ними на Силезский вокзал.
Вопрос: Когда шофёр Биндер являлся к Токаеву на работу?
Ответ: Всегда точно к восьми часам утра.
Вопрос: Когда он явился к Токаеву 3 ноября?
Ответ. Около одиннадцати утра. Но Токаева уже не было.
Вопрос: Чем вы объясните, что Биндер в день отъезда Токаева опоздал на три часа?
Ответ: Он имел поручение от жены Токаева продать семь килограммов мяса на чёрном рынке. Вечером 2 ноября он позвонил и попросил передать Токаеву, что опоздает на работу, так как ему нужно успеть продать мясо. Биндер и раньше по поручению жены Токаева продавал продукты.
Вопрос: Надолго ли Токаев отлучался из дома в последние дни перед отъездом? Кому он звонил по телефону и кто звонил ему?
Ответ: Токаев выезжал ежедневно в девять часов утра, возвращался домой в два часа дня и после обеда уезжал снова. Куда он ездил, я не знаю. Я также не знаю, кому он звонил по телефону и кто ему звонил.
Вопрос: 2 или 3 ноября какие-нибудь автомашины подъезжали к дому Токаева?
Ответ: Никаких автомашин, кроме машины Токаева, я не видела.
Вопрос: Вам приходилось видеть машину Токаева после его отъезда?
Ответ: Нет, не приходилось. Мой сын Гельмут рассказал мне, что, возвращаясь с ра– Шестьсот лет – это недавно?!
— Кругом!
оты, в районе Карлхорста он видел машину Токаева, она шла в направлении от Лихтенберга. Это было 17 или 18 ноября.
Вопрос: Вы выполняли какие-либо поручения Токаева или его жены в последние дни перед их отъездом?
Ответ: Нет, не выполняла. Ни мне, ни моему мужу Рихарду, ни моему сыну Гельмуту Токаев и его жена никаких поручений не давали.
Протокол подписали Гертруда Герсдорф и подполковник Костиков.
И солдаты, стоящие в этой узкой улочке плечом к плечу, поворачиваются спиной к баррикаде, вскинув ружья на плечо.
– Семейство Лэклесс – очень древнее.
— Вперед, марш!
Он перестал бродить по комнате и опустился в потертое кресло.
Они идут назад к Пале-Роялю, толкаясь, с трудом прокладывают дорогу среди многочисленных зевак, свидетелей столкновения, которые принимаются аплодировать. Делало, красуясь на вершине мебельной стены, затягивает «Пробуждение народа», чтобы довершить поражение войск Конвента.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
19 ноября 1947 года, Берлин.
Я, гвардии майор Советской Военной Администрации в Германии Железный, с помощью переводчика М.Бема допросил Вилли Брема, 1901 года рождения, водителя фирмы «Штальбау».
Вопрос: Чем вы занимались после капитуляции Германии?
Ответ: Как нацист, до июля 1946 года я работал на разборке разрушенных зданий в районе Митки. С 26 августа того же года был водителем машины советского офицера Григория Токаева. Когда он уволил меня, поступил на фирму «Штальбау», строим мосты.
Вопрос: Кто порекомендовал вас Токаеву?
Ответ: Порекомендовал меня Гельмут Герсдорф, сын Рихарда Герсдорфа, хозяина дома, в котором жил Токаев. С Гельмутом меня познакомила моя дочь Иоганна Брем, они любят друг друга.
Вопрос: По какой причине вас уводил Токаев?
Ответ: Ему казалось, что я плохо вожу машину и не умею её ремонтировать. Однажды он уехал в Москву, вернулся в очень плохом настроении, что-то ему не понравилось и он взял водителем слесаря ремонтный мастерских Норберта Биндера, куда мы часто заезжали по мелочам. С Биндером Токаев часто уединялся и они о чём-то долго беседовали.
Вопрос: По каким адресам вы возили Токаева?
Ответ: Несколько раз я отвозил его в Потсдам, в театры «Метрополь» и «Адмирал-пласт». По просьбе его жены мы выезжали в американский сектор Берлина. Помню, там ей очень понравилась чёрная широкополая шляпа. Возил его дочь в школу, потом из школы. Вот, пожалуй, и всё.
Вопрос: Какие иностранные граждане посещали Токаева?
Ответ: Этого я не знаю. Без меня он часто уезжал сам, он хорошо водил машину. Никогда не доверял мне машину в выходные дни. Куда и с кем он ездил, меня не интересовало. Если бы вы меня предупредили раньше, я бы за ним проследил.
С моих слов протокол записал правильно.
Вилли Брем.
– Куда древнее дома Алверонов. Тысячу лет назад семья Лэклессов обладала не меньшей властью, чем Алвероны. Часть современного Винтаса, Модега, значительная доля малых королевств – все это некогда были земли Лэклессов.
Буонапарте при сем присутствует.
– Но как же они назывались до того? – спросил я.
ПРОТОКОЛ ДОПРОСА
22 ноября 1947 года, Берлин.
Я, зам. начальника райотдела Оперсектора г. Берлина гвардии майор Железный через переводчика того же райотдела лейтенанта Поскакухина Н.П. допросил задержанного Гельмута Герсдорфа, 1922 года рождения, немец, холост, работает в качестве механика-монтёра на железной дороге на станции Шарлетинбург, проживает по адресу Берлин, Вармбаденштрассе, 25.
Переводчик лейтенант Поскакухин Н.П. об ответственности за неправильный перевод по ст. 95 УК РСФСР предупреждён.
Вопрос: Расскажите о своей службе в немецкой армии.
Ответ: Я служил в учебной роте авиасвязи на аэродроме г. Ютербог в 70 километрах южнее Берлина и находился там два года. Не окончив эту школу, я досрочно получил звание ефрейтора и в январе 1943 года был послан на Восточный фронт. Был воздушным радистом, воевал под Харьковом, Полтавой, Ригой. В 1945 году воевал против американских войск в районе Ваймара, где и попал в плен.
Вопрос: При каких обстоятельствах вы были освобождены из плена?
Ответ: Оказавшись в плену, я на третий день в числе большой группы немецких солдат был допрошен сержантом американской армии. Допрос длился 10–15 минут в комнате, где ещё находился американский солдат с пишущей машинкой. Через две недели нас снова пригласили американские офицеры, заставили заполнить анкеты, выдали нам справки об освобождении и по 120 марок. Обещали отпустить, но через два дня наш лагерь Альтенбург был занят советскими войсками. Примерно через десять дней нас уже допрашивали русские офицеры, а затем мы были освобождены из плена. С тех пор я работаю на железной дороге.
Вопрос: Назовите своих знакомых из граждан других стран.
Ответ: Их было всего два человека. Одна, американка Райзек Эллионора, до капитуляции она проживала в нашем доме, работал в военном госпитали в качестве сестры-хозяйки. Летом 1946 года уехала в Америку в г. Нью-Йорк. Вторым был офицер Советской армии Токаев. Знаю его два года. З ноября он выехал их Берлина.
Вопрос: Что собой представляла американка Райзек Эллионора и в каких отношениях вы с ней находились?
Ответ: Эллионора Райзек, в возрасте 35 лет, уроженка Нью-Йорка, прибыла в Берлин в 1932 или в 1933 году вместе со своим мужем Вальтером. Вальтер поступил на службу в вермахт и сейчас, наверное, находится в английском плену. До войны они лет пять жили в нашем доме. За два дня до отъезда в Нью-Йорк Эллионора посетила мою семью, попрощалась и неожиданно попросила, чтобы её комнату сдали советскому офицеру Токаеву. Он жил в ней до февраля 1947 года, потом переехал в виллу по соседству с нами.
Вопрос: Кто посещал Токаева, когда он жил в вашем доме?
Ответ: До приезда жены и дочери в сентябре 1946 года он периодически привозил на своей машине немецких девушек, но их фамилий и адресов я не знаю. Также его посещали неизвестные мне русские офицеры и немецкие инженера. Последние приходили только в тёмное время суток, их лиц я никогда не видел.
Вопрос: Вы с самого начала нам врёте. Но мы знаем о вас всё. Вы были связником между американкой, представляющей интересы английской стороны, и советским офицером Токаевым. Пока вы посидите у нас. Мы даём вам время подумать.
Допрос прекращён в 16 часов.
Он явился сюда с улицы Колонн в штатском платье, поскольку как раз вышел из театра Фейдо, этого гнездышка мюскаденов, куда приходят, чтобы поаплодировать Жеводану, «отцу гильотинированного». Буонапарте посмотрел мелодраму «Добрый сын» и возвращался к себе на улицу Фоссе-Монмартр, когда услышал воззвания Делало, разглядел Мену, увидел, как армия отступает под крамольную песенку. Смутьяны, когда не горланят песни, орут «На Тюильри!», но дождь усиливается, защитники монастыря бегут под крышу обсушиться. Буонапарте идет вслед за солдатами. Он надеется побольше узнать о Конвенте. Какой лагерь избрать? Кому предложить свои услуги — Баррасу или секционерам? Он еще не решил. Сколько человек участвует в восстании? Двадцать тысяч? Двадцать пять? Только что, потолковав с мятежниками, генерал узнал имена их военачальников, это Лафон де Суле, офицер Людовика XVI и армии Конде, срочно вернувшийся из-за границы так же, как и второй, тщеславный Даникан (его настоящая фамилия Тевене), сын музыканта, ставший моряком, потом жандармом, потом в Вандее посредственным генералом…
Он снял с полки толстую книгу и принялся нетерпеливо листать страницы.
Так размышляя на ходу, Буонапарте приближается к Тюильри, проходит через парк, где раскинула лагерь сотня солдат, они сооружают оградки от ветра, пытаясь развести бивуачные костры. Он всходит на крыльцо, ведущее внутрь дворца, поднимается по большой лестнице над помещением кордегардии. Ветераны волнуются. Не дойдя до верха, он поворачивает направо в бывшую часовню, ныне переделанную в галерею, затем проходит через залу Свободы, не взглянув на аллегорическую гипсовую статую работы гражданина Дюпаскье. Окна залы, расположенные слишком высоко, чтобы можно было выглянуть наружу, выходят во двор, оттуда доносятся топот галопирующих коней, лающие крики сержантов, звяканье холодного оружия. Буонапарте внушают презрение эти депутаты, которые сетуют и мечутся от одной группы к другой, обмениваясь пугающими слухами. Среди народных представителей, колеблющихся между гневом и страхом, он замечает Делормеля, на нем трехцветный пояс.
– Вот! Это семейство звалось «Лоэклас», «Луклас» или «Лоэлэс». Все эти варианты переводятся одинаково: «без замка». В те дни люди куда меньше заботились о правописании.
XXVI
— Кто же посылает генерала для переговоров?
– «В те дни» – это когда? – спросил я.
— Мену предатель!
Он снова сверился с книгой.
— Он отдает нас на произвол реакции!
– Лет девятьсот тому назад, но я видел и другие хроники, где Лоэкласы упоминаются за тысячу лет до падения Атура.
Газета «SЭddeutsche Zeitung». 2 декабря 1948 года.
«Корреспондент Ассошиэйтед Пресс передаёт из Лондона:
Подполковник Токаев, эксперт советских военно-воздушных сил, заявил вчера на пресс-конференции, что советское Политбюро ведёт подготовку к третьей мировой войне. Так как такая политика противоречит интересам советского народа, то он, подполковник Токаев, категорически отказывается её поддерживать. Он совершенно сознательно перешёл в другой лагерь.
Подполковник Токаев отказался дать ответы на вопросы о советских исследованиях в области атомной энергии и о других военных проблемах, заявив, что он прибыл в Англию не затем, чтобы стать шпионом, а для того чтобы бороться за свободу. Советский офицер также оставил без ответа вопросы, касающиеся его бегства в Лондон.
Присутствовавшие на пресс-конференции советские журналисты и представители печатных органов коммунистов Англии обвинили его в предательстве и в продажности западным империалистам. Токаев отверг эти обвинения. Он сказал, что предать можно только интересы своего народа, а он намерен бороться за изменения к лучшему положения советских людей. Подполковник Токаев добавил в конце пресс-конференции, что фашистскую Германию победило не советское руководство, а героический русский народ».
— Он продался англичанам!
Я выпучил глаза при мысли о семье, которая древнее империй.
— Что вы скажете об этом, генерал? — спрашивает Делормель, встретив взгляд Буонапарте.
– Так, значит, семья Лоэклас сделалась семьей Лэклесс? Но для чего им было менять фамилию?
— Я там был, видел, как войска отступили от баррикады, закупорившей улицу Вивьен…
XXVII
— Вы сможете свидетельствовать против Мену?
– Некоторые историки дали бы отрубить себе правую руку, лишь бы ответить на этот вопрос! – сказал Кавдикус. – Принято считать, что в семье начались некие раздоры и род раскололся на несколько ветвей. Каждая ветвь взяла себе особое имя. Атуранская ветвь сделалась семьей Лэккей. Они были весьма многочисленны, но их постигли тяжелые времена. Собственно, от их-то фамилии и происходит слово «лакей». Обедневшие аристократы, которые вынуждены были кланяться и выслуживаться, чтобы свести концы с концами.
— Он дал приказ отступить, это верно.
Заместитель директора МИ-5 Энтони Браун вызвал майора Хопкинса в начале февраля 1949 года, когда деревья в парке Блейнхем Паласа прогибались от тяжести мокрого снега, а озера парили, отдавая накопленное за лето тепло. На столе перед Брауном лежала стопка листков, сколотых степлером.
На юге они сделались Лаклитами и мало-помалу были преданы забвению. То же самое вышло и с Кепсенами из Модега. Самая же обширная ветвь семейства находилась здесь, в Винтасе, если не считать того, что Винтаса тогда еще не существовало.
— Многие из нас требуют его казни.
Он закрыл книгу и протянул ее мне:
— А где он?
— Входите, Джордж, располагайтесь, — доброжелательно предложил Браун. — Вы не устали от общения с нашим перебежчиком?
– Могу одолжить ее вам, если угодно.
— Арестован. Показания депутата Лапорта убийственны. Присоедините к ним свои.
– Спасибо большое! – я взял книгу. – Вы, право, так добры…
Вместо ответа Буонапарте спросил:
— Это моя работа, сэр.
Послышался далекий звон часового колокола.
— Кто заменит Мену?
– Ох, заболтался я, – сказал Кавдикус. – Время вышло, а я так и не сообщил вам ничего полезного.
— Собрание только что назначило Барраса генерал-аншефом. Его штаб устроен в Комитете общественного спасения.
— Любая работа иногда становится утомительной.
– Ничего, немного исторических фактов тоже не повредит, – с благодарностью ответил я.
— Не устал, сэр. Подполковник Токаев интересный собеседник. Я стал лучше понимать Россию. Раньше я знал Россию Чехова и Достоевского. Теперь я вижу её по-другому. Очень интересная страна, для Запада она терра инкогнита.
– Вы уверены, что вас не интересуют истории о других семьях? – спросил Кавдикус, подойдя к рабочему столу. – Вот не так давно я провел зиму в семействе Джакисов. Барон ведь вдовец, знаете ли. Весьма богат и несколько эксцентричен.
Тогда Буонапарте торопливо устремился в противоположное крыло Тюильри, где Комитет общественного спасения занимал бывшие апартаменты королевы, расположенные со стороны Сены и павильона Флоры. Восставшие уже избрали для себя стратегов, которых генерал считал посредственностями. Он представил: предложить свои услуги секционерам, которые ничего о нем не знают, значило бы оказаться в подчинении у Лафона, телохранителя, понятия не имеющего о войне, хотя бы даже только гражданской, или у Даникана, не так давно отстраненного от дел и сосланного в Руан за то, что хотел отдать шуанам Анжер. В глазах восставших его роялистские убеждения заменяют талант. У Буонапарте нет ни малейшего шанса проявить себя под началом у этих дилетантов. И потом, что это будет? Вести в бой мало подготовленных буржуа и неотесанных мужланов, которые держат ружье кончиками пальцев и боятся дождя? Нет, надо срочно повидать Барраса, этот знает ему цену. Вот почему он вошел в Комитет общественного спасения, решительно миновав толпящихся в преддверии офицеров и народных представителей, пребывающих в состоянии, близком к панике. Он двинулся прямиком в покои с колоннами; в ярком сиянии светильников за знаменитым овальным столом, тем самым, что послужил ложем агонизирующему Робеспьеру, ныне сидел, вникая в подробную карту парижского центра, Баррас, окруженный в высшей степени республиканскими генералами. Во имя усмирения бунтующих буржуа и роялистов сюда призвали даже тех, кто доселе пребывал в немилости.
— Чем же она интересна?
Он многозначительно вскинул брови и широко раскрыл глаза, давая понять, что с этим связано немало скандальных историй.
Буонапарте встает перед Баррасом, который жестким голосом укоряет его:
– Я, пожалуй, смогу припомнить пару историй, разумеется, при условии, что мое имя не будет упомянуто…
— Хотя бы тем, что в ней возможны такие люди, как наш подполковник. Разговаривая с ним, я иногда представляю себе травинку, проросшую сквозь толщу асфальта. Жизнь невозможно заглушить ничем.
— Вы только теперь изволили прибыть?
Я испытывал большое искушение выйти из роли ради такого дела, однако покачал головой.
Он обращается на «вы», чтобы установить дистанцию и выказать недовольство.
– Быть может, когда я покончу с главой о Лэклессах, – сказал я с самодовольством человека, поглощенного абсолютно бесполезным прожектом. – Я веду серьезное исследование и не хочу, чтобы у меня в голове все перепуталось.
— Занятное сравнение, — оценил Браун. — Тровинка взломала асфальт?
— Я ждал распоряжений, — отвечает Буонапарте.
Кавдикус слегка нахмурился, потом пожал плечами, закатал рукава и принялся готовить лекарство для маэра.
— Нет, всего лишь пробилась. Но это уже немало. Особенно если учесть, что асфальт мощный, многослойный.
Я снова наблюдал за его приготовлениями. Алхимия тут была ни при чем. Я это знал, потому что видел, как работает Симмон. Это была даже не химия как таковая. Он явно просто готовил снадобье по рецепту. Но из чего именно?
— Офицерам, которые прибыли раньше, достались лучшие места. Брюн, Вердьер, Карто уже заняли свои посты. Командование уже обеспечено.
Я смотрел, как он готовит лекарство, шаг за шагом. Сушеная трава – по всей видимости, некусай. Жидкость из бутылки с притертой пробкой – несомненно, муратум или аква фортис, во всяком случае какая-то кислота. Кипя в свинцовой плошке, она растворяет в себе небольшое количество свинца, может быть, гранов пять. А белый порошок, вероятно, офалум.
— Вы курите?
— А что вы предлагаете мне?
Он добавил щепотку последнего ингредиента. Я даже предположить не мог, что это. Похоже на соль, но, с другой стороны, веществ, похожих на соль, очень много.
— Нет, сэр.
Обойдя вокруг стола, Баррас оттесняет Буонапарте в сторонку, чтобы посулить:
Повторяя привычные движения, Кавдикус пересказывал мне придворные сплетни. Старший сын Деферра выпрыгнул в окно борделя и сломал ногу. Леди Хешуа завела себе нового любовника, иллийца, он ни слова не знает по-атурански. Ходят слухи, что на королевском тракте к северу отсюда завелись разбойники, но слухи о грабителях ходят все время, так что тут нет ничего нового.
— А я с вашего позволения закурю.
— Ты будешь одним из моих адъютантов.
Вся эта болтовня меня нимало не занимала, но я умею изображать интерес, когда надо. И все это время я наблюдал за Кавдикусом, ожидая, не выдаст ли он себя. Малейший намек на нервозность, капелька пота, мгновенное колебание… Нет, ничего. Никаких признаков того, что он готовит яд для маэра. Он явно чувствовал себя вполне комфортно и непринужденно.
Буонапарте рассчитывал на иную должность. Он кусает губы, понурившись, переминается с ноги на ногу. Его колебания Баррасу понятны, но он бросает, пожалуй, даже резко:
Может ли оказаться так, что он травит маэра непреднамеренно? Исключено. Любой арканист, стоящий своего гильдера, достаточно разбирается в химии, чтобы…
Браун набил трубку «Кэпстеном», пыхнул ароматным дымом и продолжал:
— У тебя три минуты, чтобы сделать выбор.
И тут меня осенило. А вдруг Кавдикус вовсе не арканист? Вдруг это просто дядька в черной мантии, не видящий разницы между аллигатором и крокодилом? Может быть, он всего лишь ловкий самозванец, который травит маэра просто по неведению?
— Я согласен.
Может, он и в самом деле гонит персиковое бренди?
— Как я уже говорил, я внимательно читаю протоколы допросов. У меня создалось впечатление, что Токаев откровенно отвечает на все ваши вопросы.
— Тогда следуй за мной, ты приступаешь незамедлительно.
Он заткнул пузырек с янтарной жидкостью пробкой и протянул его мне.
— Даже несмотря на то что я в штатском?
— Это так, сэр, — подтвердил Хопкинс. — Но это ещё ничего не доказывает.
– Вот, пожалуйста, – сказал он. – Смотрите, ступайте прямиком к нему! Пусть лучше выпьет снадобье, пока оно теплое.
— В штатском так в штатском. Время не ждет.
Температура лекарства вообще не имеет никакого значения. Любой медик это знает…
Баррас берет свою шляпу с плюмажем, застегивает синий расшитый золотом редингот и тащит Буонапарте в чулан, где заперт генерал Мену; вконец подавленный, он сидит в темноте на одной из сваленных в комнате картонных папок. Буонапарте держит свечу, а Баррас приступает к допросу предателя. Тот покорно отвечает:
— Почему?
Я взял пузырек и указал на его грудь, как будто только теперь что-то заметил.
— Как ты оцениваешь численность повстанцев?
– Господи, а это что у вас? Амулет?
— То, о чём он рассказывает, наши военные эксперты уже знают. Новое только несущественные детали. Хотел бы я понять почему. То ли у подполковника устаревшая информация, то ли ему разрешили говорить то, что он говорит.
— Их раз в восемь больше, чем нас…
Поначалу он, похоже, смутился, потом вытащил из-под мантии кожаный шнурок.
— Многие секции не примкнули к мятежу.
— Вы по-прежнему не оставляете мысли, что он может быть агентом советской разведки?
– Своего рода, – ответил он со снисходительной улыбкой. На первый взгляд кусок свинца, который он носил на шее, и впрямь очень походил на гильдер арканума.
— Ты спросил о моей оценке.
— А мы чем располагаем, сколько у нас людей?
— Я контрразведчик, сэр. Сомневаться во всём — это моя обязанность.
– Он вас от духов защищает, да? – полушепотом спросил я.
— Пять тысяч.
— А пушек?
– Да-да, – небрежно ответил он. – От всего.
— Вы хороший контрразведчик, Джордж, я предрекаю вам большое будущее. Со временем вы займёте моё место. Или даже место сэра Перси Силлитоу.
— Они есть в Марли. И еще на Песчаной Пустоши.
Я опасливо сглотнул.
— Сколько? — внезапно оживляется Буонапарте.
— Спасибо, сэр. Но я не целю так высоко.
— Сорок стволов.
– А потрогать можно?
— Охраняются? Сколько там человек?
— Десятка три.
— Это не зависит от вашего желания или нежелания. У судьбы своя логика. Если вы не ошиблись в выборе профессии, дело само выведет вас куда надо. Значит, у вас ещё есть сомнения в том, кем на самом деле является подполковник Токаев?
Он пожал плечами и подался вперед, протянув мне амулет.
— Ты что же, генерал, хочешь пустить в ход пушки? Как в Тулоне? — Баррас быстро взглядывает на Буонапарте. — Что ж, бери их, веди в Тюильри. Они твои.
Я робко взял его двумя пальцами, потом отпрыгнул.
— Есть, сэр.
– Ой, оно кусается! – взвизгнул я с негодованием и испугом и затряс рукой.
Баррас и Буонапарте покидают Мену, предварительно заперев его чулан и дважды повернув ключ в замке. Депутат по имени Дельмас, прокравшийся туда вслед за ними, чтобы проследить за ходом допроса, дергает генерала за рукав:
— Тогда прочитайте этот документ. — Браун передвинул по столу несколько листков. Хопкинс отметил, что другие листки остались лежать перед ним. — Мы получили его в виде микрофильма. Это перевод с русского на английский. Читайте, не торопитесь.
Я увидел, что он с трудом сдерживает улыбку.
— Я тот, кто тебе нужен.
– Ну да. Наверно, надо его покормить…
— Для чего?
Хопкинс прочитал:
Он снова спрятал его за пазуху.
— Чтобы доставить орудия из лагеря на Песчаной Пустоши.
– Ну, ступайте, ступайте!
— Кто у тебя есть?
Он махнул рукой в сторону двери.
— Один рубака. Весной он со своими кавалеристами защищал Конвент.
Я отправился обратно в покои маэра, растирая на ходу онемевшие пальцы. Это был настоящий гильдер. Кавдикус был настоящий арканист. Он точно знал, что делает.
* * *
«Совершенно секретно.
ПРОТОКОЛ СУДЕБНОГО ЗАСЕДАНИЯ
г. Берлин, 26 января 1949 года.
Военный трибунал Советской Военной Администрации в Германии в составе председательствующего гвардии подполковника юстиции Орлова, членов: подполковника юстиции Артеменкова и майора юстиции Журавлёва, при секретаре гвардии капитане Прокосенко, без участия сторон обвинения и защиты, рассмотрел в закрытом заседании дело по обвинению:
инженер-подполковника Токаева Григория Александровича (он же Токаев Гогки Ахметович) в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58–16 и 58–10 УК РСФСР,
Токаеву Азу Заурбековну в преступлении, предусмотренном ст.58-1а УК РСФСР.
В 12 час. 30 мин. председательствующий открыл судебное заседание и объявил, какое дело подлежит рассмотрению.