Андрей ВОРОНИН и Максим ГАРИН

ПОБЕДИТЕЛЬ ВСЕГДА ПРАВ

Глава 1

Сухой пыльный вечер вконец измотал огромный город. Но даже близкая ночь не сулила прохлады. Бетон, асфальт, чугунные ограды нагрелись так, что к ним страшно было прикоснуться. Ярко-желтое солнце, колеблющееся в мареве, зависло над горизонтом и, казалось, никогда больше не зайдет.

Даже на окраине Москвы, неподалеку от кольцевой дороги, жара ощущалась во всем ее ужасном великолепии. Немолодой мужчина, ничем не примечательный, ни на что особенное не претендующий, каких в Москве тысячи, сидел на лавочке на краю небольшого запущенного парка, спасаясь от лучей солнца в тени большого куста сирени. Редкие, давно не стриженные, начинающие седеть волосы, потухший взгляд почти бесцветных глаз, дешевая, неумело выстиранная куртка и в руках спасительная бутылка с холодным пивом.

Парк был как бы продолжением леса, растянувшегося за кольцевой дорогой, клином вторгшегося в город. С лавки открывался вид на череду бетонных восемнадцатиэтажных домов, выстроившихся один за другим вдоль широкой улицы.

Мужчине страстно хотелось выпить пива, не отрываясь от горлышка, всю бутылку, до последней капли. Но он сдерживал себя, денег на вторую бутылку не хватило бы. Значит, приходилось растягивать удовольствие, принимать пиво микроскопическими дозами. Он бы с удовольствием выпил и чего-нибудь покрепче, несмотря на жару, но так далеко его мечты не простирались.

Люди проходили мимо по тротуару, не обращая внимания на одинокого пьяницу, расположившегося на скамейке недалеко от дороги. Приподняв бутылку, в которой оставалось еще немного пива, мужчина тяжело вздохнул. Больше развлечений на сегодняшний день не предвиделось. Немного спасала дальнозоркость: иногда в открытых окнах ему удавалось рассмотреть раздетых до белья женщин.

Опустив взгляд, выпивоха заметил остановившегося напротив него у самой кромки тротуара молодого парня: худого, испитого, с побитым оспой лицом. В одной руке тот держал полиэтиленовый пакет, набитый под завязку бутылками с пивом, а в другой сжимал что-то плоское, прямоугольное, упакованное в гофрированный картон и склеенное по периметру скотчем.

Парень невесело улыбнулся и подмигнул незнакомому мужчине. Не дождавшись вразумительного ответа, он ступил на траву и, даже не спрашивая разрешения, пристроился рядом на лавочке.

– Привет, – словно в пустоту произнес он и достал бутылку с пивом, ловко открыл ее о спинку лавки, выпил не отрываясь и после этого причмокнул языком. – Это ничего, что я так, сразу?

Мужчина пожал плечами. Пива в его бутылке оставалось на три глотка.

– Даже не знаю, как тебя зовут, – сказал парень, – но живем-то мы рядом, значит, соседи.

– Соседи, – согласился мужчина, поглядывая на полиэтиленовый пакет.

– Хочешь выпить холодненького? – расщедрился парень.

Жизнь приучила мужчину к тому, что халява редко доводит до добра, но сейчас ему вроде ничего не угрожало.

– Можно. Лень к магазину идти, – на всякий случай соврал он насчет своей финансовой состоятельности и завладел заветной бутылкой.

– Страшную вещь несу, – парень похлопал по гофрированному картону, – даже не знаю, как и объяснить. Страшная вещь.

– Чего это? – вяло поинтересовался мужчина, слизывая выступившую над горлышком пенную шапку.

– Мать, наверное, из дому выгонит. Она, как собака, нюхом почует, что я эту штуку снова домой притащил.

– Чего там у тебя? – уже с любопытством спросил мужчина.

Парень выглядел озабоченным и расстроенным.

– Зеркало, в которое покойники смотрелись. Посмотришь в него, и непременно беда случится. Я бы тебе показал, но оно заклеено.

– Спасибо, не надо, – мужчина чуть отодвинулся от парня, прикидывая, сумасшедший тот или ему просто голову напекло.

– Разбить хотел, – вздохнул парень, – но нельзя этого делать, покойники не простят. Они же в него смотрелись. Выбросил бы – тоже нельзя. Можно только потерять, – парень захихикал. – Я думал, что все устроил, неделю тому назад упаковал его, заклеил и к метро пошел. Цветы покупал. Положил на парапете возле цветочницы, пока она мне цветы заворачивала, взял букет и пошел. А зеркало оставил, думал, избавился навсегда. А оно меня снова нашло.

– Как это? – поинтересовался мужчина, почувствовав, что крепкое темное пиво потихоньку начинает его разбирать.

– Не знаю, уж такая это вещь. Сегодня шел из метро, а меня кто-то окликает. Смотрю, цветочница бежит, говорит: «Молодой человек, вы у меня свою вещь забыли», – и сует мне в руки мое же зеркало. Вижу, она его даже не распечатывала, не знала, что внутри, но чувствовала, наверное, как та собака.

– Я бы распечатал, – мечтательно проговорил мужчина, – вдруг деньги внутри?

– Вот так оно ко мне и вернулось. Может, тебе показать?

– Не надо, – мужчина зажал бутылку между ног и принялся прикуривать дешевую плоскую сигарету.

– Я даже не знаю, внутри оно или нет. Конечно же там, – ощупывая картонку, проговорил парень. – Гадалке какой-нибудь продам, они такие вещи любят.

Раздался звук отрываемой клейкой ленты. Мужчина решил не смотреть на парня: вдруг увидит свое отражение в чертовом зеркале, которое приносит владельцу одни несчастья.

Парень заглянул под картонку и вздохнул:

– Целой, черт его не возьмет!

Он до половины вытащил обрамленное простой деревянной рамочкой зеркало и заглянул в него. Там отражался кусок выцветшего грязного неба и верх многоэтажного дома. На самом краю бетонной стены он увидел три фигурки. Три худенькие девочки стояли взявшись за руки. От удивления парень раскрыл рот. Все три девчушки были абсолютно голыми. Он мелко потряс головой, думая, что ему мерещится.

И тут девочки присели, словно собирались прыгнуть с крыши. Зеркало задрожало в руках парня, в нем теперь отражалось только небо. Он вскинул голову и не сразу понял, какой из домов увидел в зеркале.

– Там бабы на крыше голые! – дрожащим голосом проговорил Он, показывая рукой на жилой массив.

Мужчина живо заинтересовался, но сколько ни вглядывался, ничего достойного внимания не видел.

– Нету никого.

– Точно тебе говорю, три бабы совсем молодые, девочки еще, голые на крыше стояли, вроде как прыгать собрались…

– И что?

– Исчезли.

– Спрыгнули?

– Нет. Пропали.

– Такого не бывает. Парень пожал плечами.

«Сумасшедший, – подумал мужчина, – ей-богу, сумасшедший! Ерунду всякую про зеркало нес.»

– Я их тут видел! – парень попытался сунуть под нос мужчины зеркало, но тот замахал руками, расплескивая недопитое пиво, вскочил с лавки и побежал к улице.

«Может, они и в самом деле спрыгнули? – подумал парень. – Почему я не слышал крика? Почему сейчас никто шум не поднимает? – он всматривался в дома, но нигде оживления не наблюдалось. – Чертово зеркало! Гадалке продам!»

Парень поднялся и, склонившись под тяжестью мешка с бутылками, побрел к жилому массиву.

– Этот дом, что ли? – говорил он сам себе, стоя у высокой бетонной башни.

Сумерки уже сгущались. Из оцепенения его вывел сигнал машины, нетерпеливый и наглый. Парень отскочил в сторону и мимо него пронесся микроавтобус «хонда».

Солнце, уже добравшееся до зенита, предвещало горячий изнуряющий вечер, когда практически невозможно работать, когда все мысли – лишь о прохладной воде реки, о холодном пиве, а у людей искушенных в ушах сам собой возникает гул несуществующего кондиционера.

Микроавтобус «хонда» стоял на окраине Москвы, на одной из дворовых стоянок. Это совсем маленькая компактная машинка, без всяких наворотов, кондиционера здесь нет и помину, поэтому обе раздвижные дверцы были распахнуты. Но даже ветер, продувавший салон, не приносил облегчения, жесть кузова раскалилась под солнцем так, что, казалось, еще немного, и краска пойдет пузырями.

В салоне сидели четверо мужчин: шофер, абсолютно безразличный ко всему происходящему, спиной к нему на откидном сиденье, широко разбросив ноги, – немолодой уже человек с седой шевелюрой и с умными глазами, одним словом, породистый, привыкший в этой жизни занимать много места. Звали его Роман Сагалович. Напротив него, скромно положив руки на колени, сидел Иван Карманов, неброский, но тоже породистый. На заднем сиденье, уронив голову на телевизионную камеру, дремал мужчина лет тридцати. Его в этой компании называли просто Пашей, большего он не заслужил.

– Что они себе позволяют? – взглянув на часы, театрально воскликнул Роман Сагалович.

Сценарист Иван Карманов, единственный из всей компании, мог разговаривать с режиссером на равных.

– Время еще позволяет, – спокойно произнес он.

– На съемку нужно приходить заранее.

– Они же не профессиональные актрисы!

– Это ты их распустил.

– При чем тут я? – вяло махнул рукой Иван Карманов и принялся обмахиваться листками сценария, сколотыми золотистой скрепкой. – Была бы у нас нормальная группа: с директором, с ассистентом режиссера, с администратором, я бы к твоим девкам и близко не подходил.

– Была бы… – состроил гримасу Роман Сагалович. – Будет у нас еще группа.

– Ой ли! – засомневался Иван. – Большое кино мы поднять не сумеем.

– Не в деньгах дело, – обрезал Роман Сагалович. – Можно снять приличный и малобюджетный фильм. Иван захихикал:

– Приличный, говоришь?

– Да, в любом жанре можно снимать шедевры.

– Много мы с тобой их сняли?

Паша, привыкший к тому, что сценарист с режиссером постоянно спорят, уже не реагировал на повышенный тон, лишь приоткрыл глаз и, убедившись, что снимать от него не требуют, вновь задремал.

Сагалович вытянул шею и сказал:

– Идут! – тут же его лицо сделалось недоступно-суровым.

В свое время кинорежиссер учился на актерском факультете. И Карманов, и Паша, и даже водитель знали: его суровость на них не распространяется.

Три девчушки лет четырнадцати-пятнадцати, одетые в джинсы и майки, спешили к микроавтобусу.

– Я же говорил, они вовремя притащатся, – прошептал Иван, показывая режиссеру циферблат дешевых электронных часов.

– На съемки надо приходить заранее, – ответил ему режиссер.

Девчушки шли так, словно собирались пройти мимо, и, лишь оказавшись рядом с машиной, тут же одна за другой запрыгнули в салон.

– Поехали, – бросил Роман Сагалович, без его слова ничего в съемочной группе не делалось. – Как настроение? – подмигнул он школьницам, оставаясь при этом достаточно строгим.

– Алису родители не хотели на улицу пускать, – вставила Маша.

– Алиса, – изумился Роман, – неужели ты сказала им, куда едешь?

– Нет, что вы! – Алиса испуганно втянула голову в плечи. – Они думают, что я за город поехала на электричке.

– Смотри мне! – Роман погрозил школьнице пальцем.

– Сегодня у нас последний день съемок? – тихо поинтересовалась Вероника. Она смотрела на Сагаловича с восторгом и наивностью одновременно.

– Надеюсь, если техника не подведет и вы не подкачаете.

– За этот съемочный день вы с нами сегодня же и рассчитаетесь?

Разговоров о деньгах Сагалович не любил, хотя сам бесплатно никогда не работал. Возможно, именно поэтому он и не удержался в официальном кинематографе.

– Если постараетесь, рассчитаюсь.

Девочки осторожно переглянулись. И Сагалович понял: скорее всего они сговорились потребовать сегодня у него деньги, но, как все дети, боялись старшего, и их требование вылилось в застенчивый вопрос Вероники.

– Вы мне не верите?

– Вы нас никогда не обманывали.

Микроавтобус проехал всего пару кварталов и остановился во дворе построенного лет десять назад восемнадцатлэтажного панельного дома. Оператор собрался выйти с камерой, но Сагалович взглядом остановил его.

– На сегодня у нас запланированы съемки двух сцен, – он развернул сценарий, – последних в нашем фильме. Вы как будто бы загорали на крыше дома, а потом на крышу поднялась компания парней, у них там голубятня. Правда, я до сих пор не могу понять связи между птицами и предыдущими событиями, – Роман бросил взгляд на сценариста.

– Для тебя старался. Голуби – красивая птица, отлично смотрятся в кадре.

– Смысл-то в них какой заложен?

– Белые голуби – символ чистоты, мира, спокойствия, – не очень убежденно проговорил Иван Карманов, а затем выпалил:

– Не делай вид, что снимаешь серьезное кино, – но тут же осекся, сообразив, что при девчушках лучше такие споры не заводить, ими он только дискредитирует режиссера.

– Поднимаемся. Камеру прикрой, – последняя фраза была обращена к оператору Паше.

Тому пришлось завернуть аппаратуру в грязную постилку, и вся компания выбралась из микроавтобуса.

Режиссер взглянул на часы.

– На часок можешь отъехать, – бросил он шоферу, – но через час будь здесь.

– До которого часа съемки?

– Как управимся, но не раньше заката солнца. Последняя сцена происходит вечером.

– Ясно, – недовольно пробурчал шофер. Съемки фильма подходили к концу, и было неизвестно, получит водитель работу дальше или нет, поэтому он мог себе позволить немного поспорить с режиссером.

– В любой момент можешь понадобиться, – пригрозил Сагалович.

Вся компания отправилась в подъезд. Когда набились в лифт, загорелась кнопка перегрузки. Оператор и сценарист привычно уперлись в стены кабинки ногами, тем самым перестав давить на дно, где располагался датчик, и кнопка погасла.

– Вперед! – скомандовал режиссер, нажимая последнюю кнопку.

Все притихли. Чувствовалось, что собравшиеся в тесной кабинке боятся, что их могут застукать. Все смотрели на створки дверей лифта, боялись увидеть чужих людей на площадке, когда створки разъедутся.

– Тихо, девочки! – шептал Сагалович, когда вся компания на цыпочках поднималась по лестнице на технический этаж.

Люк на крышу уже был распахнут, в нем виднелось грязно-голубое небо. На крыше режиссера и его команду уже ждали двое молодых парней. Они были хорошо сложены, явно следили за своей внешностью. Возле люка примостилась клетка голубятни, в ней важно расхаживали глупые красивые белые птицы.

Паша, не дожидаясь команды, устанавливал треногу и прикручивал к ней камеру.

– Не понимаю, почему ты отказался от того, что предлагал я? – шепотом поинтересовался сценарист Иван Карманов у режиссера. – Раз девушек три, значит, парней должно быть трое.

– Ты не прав, Иван, – высокопарно произнес Роман, – всегда кто-то один должен оставаться лишним. В этом для зрителя и состоит интрига. Четверо заняты, пятый ищет себе место. Кто-то выбывает из игры, кто-то в нее включается. Зритель любит следить за перестановками.

Иван сплюнул под ноги на размякший на солнце битум крыши.

– По-моему, наш зритель следит лишь за тем, как герои фильма трахаются. Его интересуют гениталии да еще пара дырок в теле, которыми можно при случае воспользоваться. Все остальное ему по барабану.

– Я понимаю тебя, – вздохнул Роман, – но, даже снимая порнофильм, мы не должны забывать об искусстве и его канонах.

– Не обольщайся, – сказал Иван, – делай как хочешь. И не забудь сказать Паше, чтобы наснимал крупных планов, самых интересных местечек.

– Этого добра он уже наснимал предостаточно.

– При дневном освещении их у нас снято маловато.

– Увлекаясь искусством, не забудь о потребителе порнографии.

– Наше русское порно любят за безыскусность и натуральность, а не за философские изыски.

– Не учи меня жить.

Сценарист отыскал небольшой кусочек тени, который отбрасывала вентиляционная труба, расстелил грязный затасканный коврик и устроился на нем, поджав под себя по-турецки ноги.

– Ты бы лучше на люк сел, чтобы его никто открыть не мог, – посоветовал Роман.

– Я уже закрыл его, – отозвался один из парней. Именно ему принадлежали голуби, он жил в этом доме.

– Отличная площадка, – восхищался режиссер, Дом стоял так, что происходившего на крыше никто не мог видеть со стороны. Рядом располагалось еще несколько такой же высоты домов, но этот стоял на возвышении. Невдалеке проходила широкая улица с интенсивным движением, дальше шел небольшой то ли парк, то ли лес, а за ним – кольцевая автодорога.

– Алиса, Маша, Вероника, раздеваемся, – распорядился Сагалович.

Четырнадцатилетние школьницы, несмотря на то, что уже две недели чуть ли не каждый день снимались в порнофильме, по-прежнему немного стыдились.

– Девочки, то, что вы делаете, должно вам нравиться, иначе кино получится никаким. Это последняя сцена, заключительная, в ней вы должны выложиться на все сто процентов.

Девчушки разделись. Их одежда лежала неровной горкой под дощатой стенкой голубятни.

– Вы одни на крыше, вы загораете, – принялся объяснять им суть сцены режиссер. – Вы уверены, что вас никто не видит.

Девушки легли на подстилки, а Роман Сагалович собственноручно сгибал им ноги, клал руки – так, чтобы получилось поживописнее.

– Чего ты коленки сжимаешь? – кричал он на Веронику. – Ты, наоборот, должна лежать в такой позе, чтобы никто не удержался, завидев тебя. Ты должна быть вызывающе привлекательной. Ну-ка, раздвинь ноги, а потом тихонько качай коленями и не сдвигай их до конца.

На то, чтобы снять пятнадцатисекундный кусок фильма, пришлось убить целых два часа. Режиссер ругался, кричал, забыв обо всякой осторожности. Ему казалось, что девочки ведут себя недостаточно раскрепощенно. Школьницы уже вспотели, но Сагалович не давал им времени даже на то, чтобы напиться воды.

– Снимем, тогда и отдохнете, – неистовствовал он. Наконец ему показалось, что сцена получилась. Парни, пока шла съемка, сидели на крыше и резались в карты. Режиссер распорядился переставить камеру и принялся объяснять парням, что от них требуется.

– Вы пришли на крышу к своим голубям и увидели трех голых девочек. Тут не будет ни одного слова, вы просто не в состоянии удержаться, вы изнываете от желания.

Парни-гомики достаточно равнодушно смотрели на обнаженные детские тела.

– Вы должны срывать с себя одежду так, как срывали бы ее с женщины, – говорил Сагалович, – нетерпеливо и со страстью. Вы уже должны быть возбуждены, когда сбросите белье.

Парни переглянулись.

– Боже мой, с кем мне приходится работать! – бормотал Сагалович, присаживаясь возле сценариста и закуривая сигарету. – Бездарные любители, разве что Вероника немного одарена актерским талантом.

Начались съемки второй сцены.

– Вначале девушки испугаются, но потом желание близости должно стать обоюдным, – закатив глаза, верещал режиссер. – Вначале никакого насилия, но вы ведь люди молодые, постепенно распаляетесь.

– Что с третьей девкой делать, нас же двое? – поинтересовался один из парней. Он стоял, запустив руку в джинсы, и пробовал возбудить себя.

– Тебе должно быть мало одной девочки. И тебе тоже, – режиссер указал пальцем на второго парня. – бы постоянно должны делить ее между собой. Вы меняетесь партнершами.

– А мы? – спросила Вероника. – Может, я просто буду смотреть на все это?

– Это ор-ги-я, – по слогам произнес режиссер, – оргия. Выпускай голубей, – скомандовал он парню.

Паша флегматично снимал, Сагалович кривил губы, наблюдая за тем, что происходит на крыше. Ему не нравилось то, как играют любители, не было настоящего накала, настоящего желания. Все делалось как бы понарошку.

– В камеры не смотреть! – кричал Сагалович. – Камеры для вас не должно существовать, – и тут же бросался к Паше, понимая, что спасти положение могут только детали. – Старайся глаза их крупным планом не показывать, зато гениталии бери по максимуму. Вы не для себя работаете, а для камеры! – неистовствовал режиссер.

Наконец он устал и сказал:

– Делайте что получается, – а сам уселся рядом со сценаристом. – Как тебе?

– Голуби, по-моему, ничего получатся, – осторожно заметил Иван, разглядывая то, как птицы клюют якобы случайно рассыпавшийся из пакета одной из девочек попкорн.

Белоснежные голуби садились на шевелившиеся голые тела, взлетали, вновь садились.

– Голуби все дело и спасают.

И тут одна из птиц нагло нагадила прямо на плечо девушке. Та было дернулась, чтобы стереть птичий помет, но Сагалович замахал на нее руками:

– Не останавливайтесь! А ты, – крикнул он парню, – не должен замечать таких мелочей, ты увлечен. Размазывай, размазывай дерьмо! – режиссеру казалось, что он нашел чудесный кадр. – Все, – наконец выдохнул он, – перерыв на восстановление сил.

Солнце зависло не так уж высоко над горизонтом, какой-нибудь час-полтора – и оно скроется с глаз. Девушки уже вполне свыклись с наготой, они даже не стали одеваться, лишь набросили рубашки и сели кружком, чтобы перекусить.

– Зря ты эти сцены приплел, – сказал сценарист.

– Может, ты еще скажешь, что не ты их написал? – усмехнулся режиссер.

– Я написал, – неохотно согласился Карманов, – но по твоему настоянию. Хорошего кино все равно не получится. Мужики, которые подобную мерзость в бане смотрят, или подростки, без родителей собравшиеся отметить праздник, не разбираются в тонкостях, им только трахи подавай, все остальное для них лишнее.

– Может, ты и прав, – произнес Роман Сагалович, – но я не умею работать иначе. Для меня обязательна мораль в фильме.

Сценарист захихикал:

– Какая, к черту, мораль, если ты за секс с малолетками деньги получаешь?

– Художник должен уметь работать с любым материалом, – важно отметил режиссер.

Все остатки – пластиковые стаканчики от йогурта, бутылки из-под напитков, пакетики, бумажки – собрали в один большой мешок.

– Теперь вам будет посложнее, – ставил очередную задачу режиссер, – вы, – он указал на школьниц, – получили удовольствие от секса даже больше, чем хотели. Вам уже противна близость. Но парни только разошлись, и теперь их действия перерастают в насилие. Они заставляют вас заниматься гадостью. Вам противно, если кого-нибудь вырвет перед камерой, я буду только рад.

– Так в жизни не бывает, – вздохнул один из парней.

– Почему? – тут же повернулся режиссер.

– Мужчины быстрее устают, чем женщины, которым не надо прилагать для секса никаких усилий.

– Правда искусства всегда расходится с правдой жизни, – блеснул глазами Сагалович. – За работу! В ваших глазах, девочки, должны читаться отвращение, страх, ужас, отчаяние. Да, я понимаю, вам тяжело войти в роль, – режиссер морщил лоб. – Представьте себе, что за вами сейчас наблюдают ваши мамы, папы, дедушки, бабушки.

Девочки испуганно жались друг к другу.

– Вот-вот, – режиссер вытянул руку вперед, – сохраните это выражение глаз. Вы подчиняетесь насилию, а вы – вне себя от желания. Начали!

Заправивший новую кассету оператор вновь склонился над камерой. Получалось не так живо, как хотелось Сагаловичу, но вполне сносно. Девочки удовлетворяли его полностью, им и в самом деле уже опротивел этот секс по заказу, хотелось вымыться, прополоскать рот. Парни же, бывшие актерами по образованию, довольно умело изображали насильников, готовых убивать из-за сексуального наслаждения.

– Еще один дубль, – сказал режиссер.

– Все, не могу, – парень поднялся на колени, его спину покрывали капли пота. На плече и даже на лице виднелись следы птичьего помета. – Голуби вконец задолбали.

– Ладно, – вздохнул режиссер, понимая, что большего из парней уже не выжать, – вы поработали на славу. Да и солнце скоро сядет, а мне еще финальную сцену снимать. Пойдем.

Он отозвал двух парней за надстройку лифтовой шахты и там, прячась от девчонок, вручил им по сотне баксов.

– Вот вам за работу. Только, если они вас спрашивать станут, не говорите, сколько получили.

– Сколько вы им заплатите? – задал нетактичный вопрос один из парней.

– Меньше, чем вам.

Валерий Пушной

Битые короли

1

Автомобиль Глеба Корозова двигался по улицам пригорода. Как во многих периферийных городах, пригородные дороги тут оставляли желать лучшего. Выбоины на асфальте раздражали водителя. Когда рытвину невозможно было объехать, он крыл дорожников в хвост и в гриву.

Никола, так звали водителя, был хорошим профессионалом, водил авто аккуратно, берег. За свою шоферскую жизнь ни разу не побывал в серьезной аварии по его вине. А когда видел, как водители лихачили, не разбирая дороги, уверенные, что внедорожник проглотит любые ухабы, вертел пальцем у виска.

Был он средних лет, среднего роста и средней внешности. Обыкновенный, с какого боку ни приглядись. Простое лицо с серыми глазами, чуть длинноватый нос, редкие волосы, наползающие на заметные уши. За рулем всегда сосредоточен. Держал его крепко, уверенно. Носил костюмы. И даже в сильную жару утром выходил из дому, держа в руках пиджак. Сейчас сидел за рулем в летнем сером костюме. Небольшой жиденький чуб — набок.

Дорога неширокая, в две полосы. Вдоль нее — редкие небольшие деревца. За ними — неяркие дома с потемневшими от времени деревянными рамами в окнах. По всей видимости, жильцы в квартирах были не очень состоятельными людьми. По большей части, вероятно, пенсионеры. Тротуары узкие, со стареньким полуразрушенным асфальтом. Людей мало. Отдельные торопливые пешеходы. В разрывах между домами можно было ухватить взглядом дворы с зелеными насаждениями.

Глеб не смотрел по сторонам, он сидел на заднем сиденье, задумавшись, погрузившись мыслями в проблемы своего бизнеса. Размышлял, хмурился, губы слегка шевелились, словно готовились раскрыться и дать волю голосовым связкам. Иногда по щеке пробегала слабая морщинка. Верхняя пуговица белой рубашки расстегнута, узел галстука ослаблен, полы синего пиджака схвачены одной пуговицей. Руки на коленях, и пальцы механически постукивали по ним.

Когда машину чуть тряхануло на ухабе, Глеб оторвался от мыслей и глянул через боковое стекло.

— Скоро будем на месте, — весело заметил водитель.

Автомобиль выехал на оживленную широкую улицу с длинными высокими зданиями, с красочными вывесками над входами и на стенах. Широкая многополосная дорога, широкие тротуары с новым асфальтовым покрытием. Автобусные остановки с людьми и многочисленные пешеходы на тротуарах.

Корозов посмотрел на время: до офиса оставалось минут десять езды. Прижался затылком к подголовнику, сомкнул веки. Глубоко вдохнул, но выдохнуть не успел. Автомобиль резко затормозил. Глеба оторвало от спинки сиденья и бросило вперед, лицом на передний подголовник.

— Ты что, заснул? — возмутился, отталкиваясь назад.

— Хотел бы, да не дадут спать! — отозвался Никола, с изумлением смотря через лобовое стекло. — Взгляни, Глеб, цирк на дороге! Вход бесплатный! По контрамаркам! Билеты не нужны!

Корозов повел глазами по направлению руки водителя.

Охранник, высокий, как и Глеб, с полными щеками, носом с горбинкой, утопленным подбородком и темными короткими волосами, сидевший рядом с водителем, ошеломленно присвистнул. Потер ладони о черные штаны и зачем-то начал подворачивать длинные рукава у полосатой рубахи.

— Хорошее кино, — выдал и хохотнул.

— Неожиданно вымахнула, — пояснил водитель, — прямо перед машиной! Выпорхнула, как воробей из кустов, как чертовка из поддувала! Едва успел затормозить, чуть не сшиб, будь она неладна! Ну настоящий цирк. Вот угораздило! Клоунада какая-то!

Корозов видел перед автомобилем красивую девушку с точеной фигурой, совершенно голую. Она медленно кружила в каком-то сумасшедшем танце, передвигаясь от обочины к середине дороги. Ветер подхватывал ее длинные черные волосы и разметывал в разные стороны. Загоревшее стройное тело пластично изгибалось, привлекая внимание людей в машинах и на тротуарах. На дороге быстро образовалась пробка. «Чокнутая, что ли, — появилась мысль, — выбежала на улицу голая и чудит на асфальте. Или пьяная, или, того хуже, обколотая».

Девушка двигалась перед капотом машины. Глеб вглядывался в ее ухоженное лицо с красивым макияжем. Впрочем, и без макияжа оно не было бы хуже. Высокий лоб, большие глаза, брови вразлет, чувственные губы. Небольшая грудь, плоский живот, гибкие руки с узкими ладонями и длинными пальцами. Глаза смотрели отрешенно.

Не понимая, что означает это представление, Глеб озадаченно качнул головой: может, водитель прав, цирк и не более того.

Девушка миновала капот, и Корозов подтолкнул Николу, чтобы прекращал пялить глаза на голое тело, а нажимал на педаль газа. Однако внезапно она кинулась к дверям автомобиля. Распахнула пассажирскую дверь с его стороны и впилась в Глеба умоляющими глазами:

— Спасите меня от них! Помогите!

Корозов оторопел. Он не видел никого на дороге, от кого нужно было бы спасать девушку. Он вообще не брал в толк, откуда она появилась. Никто в машине не наблюдал, как, прежде чем возникнуть на дороге, девушка выпрыгнула из салона синего авто, стоявшего на парковке. Впрочем, даже если б и заметили, все равно не знали, кто был в той машине.

Ее просящий взгляд не отрывался от Глеба. Поведение было вполне адекватным. Она не рвалась в машину, она просила. Испуганно и нерешительно. Все как бы указывало на то, что девушка впервые оказалась в подобных обстоятельствах, а потому ей было страшно и стыдно одновременно и на глаза наплывали слезы. Она ждала от него помощи с надеждой на лице.

Минута замешательства у Глеба прошла. По-прежнему не догадываясь, что творится, Корозов отодвинулся в глубь салона:

— Садись, — хлопнул рукой по коже сиденья по месту, где только что сидел сам.

Она мигом запрыгнула внутрь и плотно закрыла дверь:

— Уезжайте отсюда, скорее, умоляю!

Тревожно сжалась в комок, прикрывая руками голое тело.

Глеб, видя перед собой испуганные глаза девушки, спросил:

— Что, собственно, происходит? Почему ты голая?

Дал отмашку водителю. Тот тронул авто.

Пробка на дороге стала рассасываться. Машины медленно двинулись дальше.

Корозов ждал ответа. Ее длинные ресницы метались вверх-вниз, смахивая набегающие на глаза слезы. Пальцы нервозно стискивались в кулачки у небольшой груди. Все ее судорожные движения определенно были связаны с одной мыслью: скорей исчезнуть не только с этой дороги, но и из этого города.

Когда автомобиль отъехал на приличное расстояние, девушка немного расслабилась и обмякла на сиденье.

— Как тебя зовут? — спросил Глеб.

— Ксения, — прошептала девушка.

Она заглядывала ему в глаза, понимая, что он ждал ответы на ранее заданные им вопросы, да, видимо, не могла быстро преодолеть пережитый стресс, чтобы все объяснить. Делала глотательные движения, но в пересохшем горле не было слюны, и она мучительно напрягалась от этого.

Тогда Глеб задал другой вопрос, на какой, по его мнению, ответить было проще:

— Куда тебя отвезти?

Ксения вздрогнула и опять посмотрела на Корозова умоляюще, словно он ее больно стеганул плетью вдоль спины:

— Не знаю. Они везде меня найдут.

— Тогда, может быть, в полицию? Там и разберешься со всеми.

— Только не это! — Ксения вцепилась ему в руку, и в глазах полыхнул страх. — Они убьют меня. Остановитесь! Я лучше выйду здесь!

— Вот так, голой побежишь? — спросил Глеб. Ее загадки все больше начинали возмущать его.

— Лучше так, зато живая! — Она лихорадочно удерживала руку Глеба.

— Нет, Ксения, так я тебя отпустить не могу, — пошевелился он, слыша поскрипывание кожи сиденья. — Хотя бы халатик какой-нибудь накинем на тебя, а уже потом иди на все четыре стороны, все равно не хочешь ничего рассказывать.

Девушка снова обмякла, но уже с облегчением, как бы обрадовалась, что ее не выставили голой из машины. Лицо стало спокойнее. Но опять ничего не сказала.

Глеб распорядился водителю подвернуть к магазину одежды. Никола припарковался. Корозов достал кошелек, протянул ему деньги, чтобы сбегал в магазин, купил женский халатик.

Водитель выкатился из салона авто, стремительно миновал тротуар, порожки невысокого крыльца и скрылся за стеклянной дверью. Минут через пять-десять выбежал с халатом в руках. Уцепившись за блестящие перила, поднял руку с покупкой над головой, показывая, что заказ выполнен.

Ксения с радостью приняла покупку и прямо в салоне ловко облачилась в нее, запахнувшись наглухо.

— Спасибо, — прошептала благодарно.

— Это не все, — сказал Корозов. — Теперь пойди сама и выбери себе нормальную одежду.

Протянул деньги ей. Ксения виновато улыбнулась, взяла, открыла дверь и выпрыгнула на землю. Оглянулась на Глеба, словно боялась оторваться от него:

— Ты оставляешь меня одну?

— А зачем я еще нужен? Ты свободна! — ответил он, вспомнив, что у него сегодня полно всяких дел, глянул на часы.



В этот миг рядом с ними с шумом притормозил синий автомобиль, из него выскочили два парня, мгновенно подхватили девушку под руки и потянули за собой. Ксения успела уцепиться за ручку двери. Упираясь, крикнула Глебу:

— Спаси, умоляю!

— Не сметь! — подался вперед Корозов.

В ответ один из парней выхватил пистолет, посмотрел угрожающе. Глаза были круглые, как шары, брови и ресницы белые, почти незаметные. Нос с широкими ноздрями, какие всякий раз раздувались, когда он вдыхал в себя воздух. Цветная рубаха с коротким рукавом — навыпуск, чтобы не виден был пистолет за поясом.

— Сиди и не шелести, старик! — произнес второй парень в серой рубахе с длинными рукавами, застегнутой на все пуговицы. — Это моя кукла! На чужой каравай рот не разевай!

Водитель и охранник на передних сиденьях оживились, нащупывая травматы.

Парень с глазами-шарами перевел ствол на них и набычился, показав крупные, не очень ровные зубы. Второй парень предупредил:

— Не шуршать, иначе отправим к богу!

Ксения продолжала цепляться за дверь и с ужасом смотреть на Глеба.

— Что ему нужно? — спросил тот.

— Он выиграл меня в карты! — одними губами прошептала она.

Корозов вспыхнул, покрылся красными пятнами, повысил голос на парня:

— Вон! Отпусти девушку и убирайся вон!

— Не бухти, старик! — ответил тот, ломая лицо кривизной. Губы, нос, щеки, подбородок, глаза — все искривилось. — А то тебя пощекочем!

И дернул на себя Ксению:

— Зарежу как куропатку, кукла! Пошли!

Глеб заметил у него в руке нож, острие коего врезалось девушке под ребра.

От сильного рывка пальцы Ксении разжались, резкая боль под ребрами заставила подчиниться. Девушка закричала пронзительно и громко.

И тут на дороге позади синего авто круто застопорилась белая машина с заляпанными номерами, опустилось стекло и показалась рука водителя со стволом с глушителем.

В шуме мчавшихся автомобилей никто не слышал, как прозвучали два коротких хлопка. Пули прошили парней, напавших на Ксению. Те переломились напополам, как от сильных ударов сзади, и рухнули на асфальт. Только руки не выпустили ни ножа, ни пистолета. На их рубашках выступила кровь.

Дверь белой машины распахнулась, и оттуда громко раздалось:

— Ко мне!

Девушка, не решаясь ни ослушаться, ни подчиниться команде, раздумчиво медлила, бросая испуганный взгляд то на белую машину, то на Глеба.

— Считаю до одного! — разнеслось из машины. — Отправлю за ними!

Она как ужаленная сиганула к белому авто и скользнула в него. Машина сорвалась с места.

Все произошло так быстро, что никто не успел разглядеть стрелка.

Когда охранник Глеба выскочил наружу, белая машина ушла в переулок.

Корозов вылез из авто. Перед ним были два распластанных тела.

Одно неподвижно распростерто на асфальте лицом вниз, кровавое пятно на рубашке расплывалось посередине спины. Пистолет зажат в руке, вывернутой назад. Второе тело с кровавым пятном на левом плече рубахи и с ножом в правой руке стало шевелиться и медленно подбирать под себя ноги.

Глеб наблюдал молчком.

Наконец парень согнул их в коленях, оттолкнулся здоровой рукой от асфальта и привалился спиной к колесу автомобиля. Глаза лихорадочно вращались в глазницах.

Никола нагнулся над неподвижным телом с пистолетом. Пощупал пульс, поднял лицо, показал руками крест.

Охранник развел руками, показывая Глебу, что белой машины след простыл, и сунул травматы за пояс.

Никола переместился к раненому парню, наклонился над ним, чтобы оказать помощь, и в эту секунду неожиданно для охранника и для Глеба вскрикнул и повалился набок от удара ноги парня.

А тот вдруг отпрянул от колеса и подхватился с асфальта.

Охранник выхватил пистолет, потребовал: