— Присаживайся, — сказала Элисон. — Или будет удобнее в гостиной?

— И здесь хорошо, — сказала Лили.

Элисон по-прежнему изучающе смотрела на нее, как на только что выловленную рыбу. Лили, в свою очередь, украдкой посматривала на хозяйку. В леггинсах и открытом жилете, без макияжа, с распущенными по плечам темными волосами, Элисон выглядела совсем иначе, чем она привыкла.

Без делового костюма и косметики она сбавила лет десять, не дашь и тридцати. Вполне могла бы сойти за сестру своей дочери.

— Не знаю, как ты, но, по-моему, самое время для бокала вина, — сказала Элисон. — Гм, не знаю даже, ты пьешь?

Раньше Лили ответила бы извиняющейся улыбкой и сказала: «Я бы выпила мятного чаю, но не стоит беспокоиться».

Сегодня Лили ответила:

— Можно не заморачиваться с бокалом. Просто бутылку и соломинку.

— Тяжелый денек? — улыбнулась Элисон.

— Именно так.

— Тогда не буду спрашивать, белое или красное.

— Да хоть пополам, того и другого.

Элисон извлекла бокалы, такие огромные, что в каждый поместилась бы целая бутылка. Потом достала из холодильника открытую бутылку белого и разлила по бокалам.

— Это далеко не последняя, — сказала она.

Лили не сразу ответила. Она припала к бокалу, как бегун после марафона к бутылке воды.

— Извини, — сказала она, поставив бокал на стол. — У меня такое ощущение, что я вдруг проснулась и поняла, что всегда была алкоголичкой. И теперь пытаюсь наверстать упущенное.

Элисон фыркнула.

Она села за стол лицом к Лили.

Миниатюрная женщина. Лили казалась себе рядом с ней великаншей, несмотря на свой средний рост и стройную фигуру.

— Какая из тебя алкоголичка, — ответила Элисон. — Зато перед тобой женщина, у которой в холодильнике винный склад. Мне кажется, все из-за того, что случилось на этой неделе. Оливия, полицейские допросы. Мы все перенервничали.

— Мягко говоря, — сказала Лили и снова отпила вина.

Женщины встретились взглядами поверх бокалов с вином.

— Хотя она и была мерзкая, — сказала Лили.

Элисон смотрела на нее в изумлении.

— О, еще какая, Элисон. Я знаю, у тебя слишком мягкий характер и ты не хочешь замечать в других плохое, но, можешь мне поверить, за Оливией много чего водилось.

— Тяжелый человек, — ответила Элисон. Она отпила из бокала. — К сожалению, я не сразу это поняла. Знаешь людей, у которых я купила этот дом, — Каземи? Отец, Махмуд, меня предупредил: «Остерегайся этой расистки из соседнего дома. Я как-то сказал ей, что доктор, и после этого она вечно донимала меня рассказами о своих недугах!»

Лили рассмеялась.

— Я его помню. Они держались особняком. Он же вроде профессор, историк? Ну да, а она, конечно, решила, что раз с Ближнего Востока и доктор, то, конечно, врач. Справедливости ради, никогда не замечала с ее стороны никаких проявлений расизма в свой адрес. А ведь что касается оттенков черного…

— Я знаю, — рассмеялась Элисон. — Он и сам, честно говоря, был сноб и довольно недружелюбный. Опять же, предпочитал именоваться доктором, а не профессором, но, видимо, он почувствовал какое-то высокомерие с ее стороны. Ты бы слышала, как ее Холли назвала при полицейских.

— И как же?

— Рифмуется со словом «звезда».

— Ух ты, — сказала Лили. — Она у тебя девушка с характером. Хотя я сама рассказала полиции, что мы с Оливией особо не дружили. Кстати, кажется, ее лучшие друзья вернулись — Миллеры. Я видела сегодня утром, как они подъехали.

— Ты и вправду думаешь, что у Оливии могли быть друзья? — спросила Элисон. — Мне она казалась очень одинокой.

— Думаешь?

— Да, — Элисон нахмурилась. — Она вечно пыталась со всеми сблизиться, но у нее никогда по-настоящему не получалось, правда? Думаю, сначала она действительно хотела стать моей подругой, но, похоже, от безнадеги. Эта ее странная навязчивость. И еще любила присочинять, знаешь? Какая она незаменимая сотрудница, как все ее любят, но… ведь никто, кроме меня, к ней никогда не заходил. А у нас все-таки немаленькая разница в возрасте, семнадцать лет. С другой стороны, мне кажется, Миллеры существенно ее старше?

— Ага, но они тоже странная парочка, — сказала Лили. — Есть в них что-то неприятное.

— Неприятное! Тебе что, правда, так кажется?

— Определенно.

— Ну что ж, думаю, полицейские с ними тоже захотят пообщаться. — Элисон покрутила свой бокал с вином. — Почти уверена, они уехали в очередное путешествие как раз в тот день, когда она умерла, если верить полиции.

— Думаю, ты права. Как бы там ни было, лучше не надо про полицию. У меня такое ощущение последние пару дней, что все летит к черту. Кто-то умер на нашей улице, и в итоге мы все оказались под микроскопом. Пожалуй, уже все равно, можно и тебе рассказать — у меня было столкновение с Оливией.

— Столкновение? — отозвалась Элисон.

— Да, — Лили кивнула. — Ее лицо столкнулось с моим кулаком.

— Да брось!

— Ну да, конечно. Я же Лили, хиппи-пацифистка. Вообще-то, у меня нет склонности к насилию, можешь мне поверить. Но она умудрилась разбудить во мне зверя.

Лили почему-то хотелось оправдаться за свой поступок. Элисон теперь смотрела на нее с некоторой опаской. Как знать, может, надо уже привыкать к таким взглядам?

— Все же я была не права, — добавила она тихо. — Не стоило этого делать.

Элисон покачала головой, не соглашаясь.

— И ты об этом рассказала полицейским? — спросила она.

— Да. А что оставалось делать? Вулф нас видел.

— Ох, только не это, — изумилась Элисон. — А они что?

Лили вздохнула.

— Да ничего особенного. Решили, что у меня не все дома. А вот Дэвид… — Она взяла бокал и допила остатки вина.

Элисон встала, подошла к холодильнику и вернулась с неоткупоренной бутылкой.

— А ты, значит, не шутила насчет своих запасов, — сказала Лили.

— Вино — дело нешуточное.

Она наполнила бокал Лили и приостановилась, с бутылкой в руке.

— Почему мы никогда раньше вместе не выпивали? В смысле вот так, вдвоем, по-настоящему? Или с Крисси?

Лили покачала головой, не зная, что ответить.

— Не знаю. Я бы с удовольствием, честное слово. Я только что получила емейл от подруги. Знаешь, что она завтра планирует? Идет рано утром на рейв. Ей тридцать три, и она встает в шесть утра и вместо завтрака идет танцевать. Элисон, приготовься, сейчас скажу самое страшное. Там не будет выпивки.

Элисон расширила глаза в притворном ужасе.

— Что у тебя за знакомые такие странные? — спросила она.

Лили пожала плечами.

— Мы всю жизнь знакомы. Как и с большинством моих подруг. Я только теперь поняла, как это связывает. Невозможно измениться, когда люди тебя знают всю жизнь. Любой нехарактерный поступок, и сразу же подумают — или нервный срыв, или вообразила о себе невесть что. Словно засадили в клетку, и вот сиди теперь в ней всю жизнь. И знаешь, в чем ужас? Клетку эту сам себе строишь, еще в подростковом возрасте. Даже не подозревая, что это клетка. Начинаю понимать, почему многие эмигрируют. Новая жизнь, можно начать с нуля.

Элисон шумно выдохнула.

— Ух ты! Это… глубоко. Ты это про себя?

— Да. Я это все о себе. — Лили подняла бокал. — Привет. Меня зовут Лили Соланке, и я совершенно чокнутая.

Элисон подняла свой бокал и чокнулась с Лили.

— Думаешь, у других иначе? — спросила она.

Они неловко улыбнулись друг другу.

— А еще я хочу распрямить волосы, — поведала Лили.

Элисон фыркнула и чуть не захлебнулась вином.

— Что?

— Волосы распрямить. — Она провела руками по своей «афро» и подергала за тугие спирали волос, смазанные для блеска маслом. — С африканскими волосами так делают. Как Бейонсе. Одни заплетают косички и вплетают в них нити, а другие распрямляют волосы шампунем. Что-то вроде антиперманента. Жутко вредно для кожи головы.

В смысле, мне нравятся мои волосы, но иногда хочется их выпрямить. Просто попробовать.

Элисон нахмурилась, в смущении.

— По-моему, ты и так красивая, Лили. С твоими волосами все хорошо, можно ничего не делать. С другой стороны, если тебе хочется, почему бы и нет?

— Потому что Дэвид решит, что я стыжусь их, что я хочу выглядеть как белая и что все это ради повышения в школе. — Лили всплеснула руками. — Штука в том, что он не понимает, как я всю жизнь горжусь цветом своей кожи, хотя, судя по всему, мне-то приходилось гораздо труднее, чем ему. Это ему хочется стать немного белым. С какой стати ему приспичило становиться вегетарианцем? Его братья чуть со стульев не попадали, когда услышали.

Элисон рассмеялась.

— Мне тоже всегда казалось это странным, хотя бы учитывая его габариты. Гораздо естественнее он выглядел бы с куском мяса на тарелке.

Лили фыркнула.

— Можешь мне поверить, он таким здоровым вырос не на семенах огбоно. Знаешь, что он сегодня сказал? Что он стал вегетарианцем из-за того, что на нашем первом свидании, когда он заказал стейк, я смотрела в сторону, пока он ел. Я действительно смотрела в сторону, но не из-за стейка, а потому что он мне чертовски нравился. Серьезно.

— О как. — Элисон о чем-то задумалась. — Заходи ко мне в магазин. В понедельник. Зайдешь, я подберу тебе что-нибудь без цветочков. С глубоким вырезом, если хочешь. И короткой юбкой. На свой вкус. А потом можешь заняться прической. Лили, да стоит ли оглядываться на мужиков, мало ли что кому из них нравится. Делай, что хочешь!

Лили улыбнулась. Может быть.

— Надо чем-то заесть, — ответила Элисон, достала печенье и чипсы и высыпала их на тарелку.

Лили огляделась вокруг. Кухня была выкрашена в теплый кремовый цвет. Самая настоящая деревенская кухня, но чистая и аккуратная, везде порядок. В отличие от их кухни, заставленной горшками с пряностями и банками травяных чаев, с детскими рисунками на холодильнике, музыкальными подвесками и разноцветными подушками.

У Элисон здесь уютно, но без особых изысков. Она не пыталась что-то заявить миру о себе и своем образе жизни, обставляя дом.

На стене висели фотографии. Элисон и Холли, в основном недавние. За исключением фото эмбриона с УЗИ-обследования.

— У Дэвида целый альбом таких, с нашими близнецами, — сказала Лили, указывая на рамку. — Фото УЗИ. Браслеты из роддома. Локоны первых волос. Знаешь, я одно время чувствовала себя дико виноватой: когда они родились, мне все это было совершенно безразлично, но потом поняла, что это послеродовая депрессия. Самая настоящая депрессия, в полный рост. Сначала сложная беременность, преэклампсия, потом все планы родов и кормления полетели к чертям. Я просто не выдерживала, в этом все дело.

— У тебя была депрессия, а Дэвид альбомчики клеил?

Лили покраснела.

— Пожалуй, я даже благодарна ему за это. По крайней мере останется на память. А ты делала альбом для Холли?

Элисон посмотрела на фото в рамке. На ее лице проступила скорбь.

— Нет, — сказала она.

— Ну, что ж. Зато УЗИ ее на видном месте.

— Это не Холли, — ответила Элисон. Ее голос звучал странно, словно вдруг запершило в горле.

Лили не знала, что сказать.

— Это Роза.

Элисон взяла бокал и отпила. На груди и на лице появились яркие красные пятна.

— Извини, — сказала Лили. — Не знала, что у тебя был еще ребенок. Она… с ней что-то случилось?

Элисон внимательно разглядывала стойку между ними.

— Она не мой ребенок. Это Холли.

Лили изумленно молчала.

— Холли забеременела в четырнадцать лет. С каким-то мальчишкой. Она даже не понимала еще, что такое секс. Или понимала, но не думала, что возможны последствия. Скорее всего, ей просто хотелось быть как все. Потому что на самом деле Холли лесбиянка. Когда она объявила, что ей нравятся девочки, я, как ни смешно, заволновалась только об одном: а как же дети? Волновалась, что ей будет по жизни трудно. Пожалуй, сейчас времена другие, наверное, проще, чем раньше, но я все равно переживаю. В общем, надо мне было быть с ней внимательнее. А я… Господи! Как она тогда перепугалась. Вот мне урок на всю жизнь. Никогда больше такого не допущу. Никогда! Чего бы это ни стоило.

В ее голосе звучало столько боли, что Лили затаила дыхание.

— Она оставила ее в роддоме? — спросила она.

Элисон покачала головой.

— Мы держали все в тайне, сколько могли. Это УЗИ на двадцать четвертой неделе. Ей хотелось узнать, мальчик будет или девочка. Уже имена выбрала. Но…

— Выкидыш, — сказала Лили. — Бедный, несчастный ребенок. В таком возрасте все это пережить.

Элисон тихо заплакала.

— Нет, не выкидыш.

Лили прижала руку к груди. У нее сильно забилось сердце. Она потянулась через стойку и взяла Элисон за руку.

— У меня столько… так это наболело, — сказала Элисон. — Хочется выговориться. Даже нужно. Но Холли не хочет. Прости, Лили. Это вовсе не потому, что мне хочется держать интригу.

Лили покачала головой.

— Господи, да конечно. Не извиняйся. Мы же едва знакомы, Элисон, ты не обязана мне ничего рассказывать. Но если захочешь, я всегда готова поговорить. Если ты сама решишь. Боже мой, как верно ты заметила сегодня. У нас у всех проблемы. Иногда полезно напоминать себе об этом, что мы не одни такие.

Элисон кивнула. Она вытерла слезы и смотрела на свой бокал.

— Я пойду, — сказала Лили. — Ты звони. Днем или ночью, я всегда найду время, хорошо? Обещай, что не постесняешься!

Элисон сжала руку Лили.

— Я уже пыталась раньше кое-кому довериться. Оливии. Ничего хорошего из этого не вышло, но с тобой, думаю, может быть иначе.

— Только не сравнивай меня с Оливией.

Женщины посмотрели друг на друга.

Обе неуверенно улыбнулись.

Как знать, может, этот кризис в итоге разрешится?

Крисси

№5

Они обнаружили Кэма под одеялом, где он смотрел на планшете фильм ужасов.

— Кэм, дружище. Разве тебе разрешали? — Мэтт забрал у сына планшет. — Господи боже, что это такое? «Очищенные»! Слышала о таком, Крисси?

Крисси покачала головой: на 7-дюймовом экране мужчина зверски кромсал ножом женщину.

Оба чувствовали себя виноватыми, потому что бросили сына одного на целый день. Все оказалось еще хуже, чем они опасались.

— Боже мой, — сказала она, переводя взгляд с экрана на одиннадцатилетнего сына. — Кэм, как ты это нашел? Я же поставила на Netflix ограничения.

Сейчас их разговор внизу отступил на второй план. У Крисси и Мэтта есть сын, и, пока они выясняют отношения, он сидит в своей комнате и смотрит фильм 18+, от которого и большинство взрослых будут мучить кошмары.

Кэм смущенно смотрел на них обоих.

— Ты только мне поставила ограничения, — сказал он. — А у тебя их нет.

— Да, черт возьми. Зачем ты только купил ему эту хреновину, Мэтт, это безумие!

— Я не покупал, — сказал Мэтт.

Крисси покачала головой и выключила планшет. Она едва слышала мужа из-за истошных воплей.

Раз Кэм смотрит такие вещи, что ж, по крайней мере, понятно, откуда эта страсть убивать птиц. Это надо немедленно прекращать.

Крисси стало лучше. Она давно не чувствовала себя так хорошо. С каждым принятым решением возвращалось немного уверенности в себе.

После разговора с Мэттом она приняла душ. Потом выпила чаю с тостом, который он ей приготовил. Пока она ела, он отправил на работу письмо, предупредил, что возьмет несколько дней отгулов на следующей неделе.

Они решили не торопиться. Больше разговаривать, подыскать психотерапевта. Надо начинать искать дом. Переезжать отсюда, другого выхода нет. Но момент подходящий, их дом опять начал расти в цене. Можно продать его и переехать куда-нибудь в пригород Дублина, и еще останутся деньги, плюс ипотека поменьше.

От этой перспективы у Мэтта расправились плечи, и Крисси почувствовала себя еще более виноватой. Она и не представляла, какой груз он тащил на себе все эти годы. Зациклилась на своих проблемах, и не оставалось времени подумать о нем. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, какого напряжения ему стоило поддерживать этот, ставший привычным, уровень жизни. Как же так получилось, что они совершенно не обращали друг на друга внимания?

Родители сели рядом с Кэмом, по обе стороны от него, и он окончательно перепугался.

— Кэм, мы хотим поговорить с тобой о мисс Коллинз, которая жила рядом, — Мэтт сказал. — Почему ты сказал вчера вечером маме, что она нехорошая: она тебе что-то плохое сказала или сделала, а?

Кэм переводил взгляд с отца на мать и обратно.

— Нет. Со мной все было классно.

Крисси посмотрела на Мэтта поверх головы сына.

— Хорошо, но почему же тогда… постой, что значит «классно»? Что в ней было такого классного?

Кэм пожал плечами.

— Давала мне всякие вещи.

— Например?

Кэм молчал.

— Может быть, просто угощала печеньем и конфетами, — предположил Мэтт. — Ты это хотел сказать, сынок?

Крисси догадывалась, что печеньем там дело не ограничилось. Она знала своего сына. Он что-то явно скрывал.

— Что ты сказал, Мэтт, пару минут назад?

— Что?

— Когда ты… ты же сказал, что не покупал этот планшет? Эй, ты куда это намылился?

Кэм пытался сползти с кровати, но родители крепко взяли его за плечи.

— Я его не покупал, — ответил Мэтт. — Он сказал, что это ты.

Оба посмотрели на сына. Тот смотрел прямо перед собой, одновременно стараясь съежиться и стать невидимым.

— Это Оливия тебе подарила? — спросила Крисси, указывая на вещественное доказательство, лежащее на комоде.

— Э…

— Кэм! Почему ты мне ничего не сказал?

Мэтт покачал головой.

— Нет, Крисси. Вопрос в другом: с какой это стати такой подарок?

Крисси похолодела от ужаса, подозревая самое худшее.

Последние несколько месяцев Кэм совсем отбился от рук. А их соседка, с которой она была едва знакома, но которая, при каждом их соприкосновении, производила, мягко говоря, не самое приятное впечатление, — делала ее сыну подарки.

Плохое поведение. Подарки.

Неужели Оливия занималась с Кэмом каким-то непотребством? Крисси боялась, что у нее не выдержит сердце.

Кэм вздохнул.

— Я сказал ей, что видел ее с мистером Райаном и что я знаю, что мамочка рассердится, потому что ей тоже нравится мистер Райан. Я хотел, чтобы она от тебя отстала. А еще мне хотелось планшет.

Крисси зажала руками рот. Потом закрыла руками глаза.

Как ей теперь смотреть в глаза сыну и мужу? Ее сын, ее ребенок, знал, что у нее есть любовник. И знал, что из-за этого ей угрожают. Так вот откуда его скверное поведение! А она сразу же бросилась искать виновных на стороне.

Крисси готова была умереть со стыда.

Мэтт протянул руку, обняв Кэма, и положил ей на плечо.

— Все это правда, Кэм, — сказал он. Крисси не понимала, как ему это удалось. Он произнес это абсолютно обычным голосом. Спокойно, по-отечески. У нее бы так не получилось, прорвалось бы раздражение. Она бы вспылила.

— Твоя мама дружила с… этим дядей, но мисс Коллинз неправильно все поняла. Она нехорошо с нами поступила. Ты молодец, что хотел заступиться за маму, а вот то, что ты выпросил себе планшет, это уже плохо. Знаешь, как это называется?

Кэм скосил на них глаза.

— Э… шантаж?

Откуда он знает такие слова? Крисси готова была разрыдаться. Может быть, он слышал их разговор с Оливией?

«Не вздумай меня шантажировать».

Так Крисси сказала, когда последний раз заходила к Оливии. Она снова начала встречаться с Роном и не собиралась полагаться на ее добрую волю.

«Не смей подходить к моему дому, заходить на наш участок. Не смей лезть в мою семью. Еще раз сунешь нос в мои дела, я тебя прикончу, понимаешь ты? Прикончу».

Отвратительная сцена.

— Да, именно так это и называется, — сказал Мэтт. — И это не шутки. За такие вещи тебя может арестовать полиция.

— За мной придет полиция? — еле слышно, испуганно пискнул Кэм.

— Нет. Не придет. Но никогда больше не смей делать ничего подобного, ты понял?

— А за тобой они не придут, папа?

Крисси взглянула на Мэтта.

— Откуда такие вопросы? — спросил он.

— Я тебя видел тогда, когда вы с мисс Коллинз ругались.

Мэтт вздрогнул, и в его глазах промелькнул испуг.

— Что? — в изумлении спросила Крисси. — Ты же мне сказал, что не говорил с ней.

Мэтт со значением показал глазами на Кэма, и в его взгляде читалось: стоит ли нам обсуждать такие вещи в присутствии сына?

Крисси нахмурилась. Они уже и так зашли слишком далеко.

Мэтт вздохнул.

— Ничего особенного. Я просто не хотел забивать тебе этим голову, Крисси. Я сказал ей, чтобы она оставила нас в покое. — Он опустил взгляд на Кэма. — Просто дурацкий спор. Мне жаль, что ты это слышал. И мне жаль, что ты оказался замешан во всех этих глупых взрослых делах. Полиция к нам не придет, и мы не будем ничего им рассказывать об этих пустяках, хорошо?

— Мы будем врать?

— Нет. Когда о чем-то не говоришь, это не вранье. Это не имеет никакого отношения к тому, что мисс Коллинз умерла. Не знаю, что с ней произошло, наверное, несчастный случай. А эти вещи никак к делу не относятся.

Кэм кивнул, потом вопросительно посмотрел на мать.

Крисси тоже кивнула, хотя и несколько менее уверенно, чем муж.

Почему же Мэтт соврал ей? Ведь у них был разговор начистоту?

Кэм все еще вопросительно смотрел на них.

— Мы еще кое о чем хотим с тобой поговорить, — сказала она, решив, что остальные вопросы пока лучше отложить. До времени.

— Я их не украл. Вулф сказал, что нашел их у мамы в шкафу, и попросил меня спрятать. Он сказал, что его папа рассердится, если найдет.

Крисси и Мэтт переглянулись, в полном недоумении.

Кэм встал и подошел к своему комоду. Он открыл нижний ящик, где лежали аккуратно сложенные зимние свитера, и запустил руку вглубь. Оттуда он извлек пачку сигарет.

— Я их не курил, — сказал он. — От сигарет бывает рак легких, а потом умираешь. Там на пачке написано. Я просто их спрятал, потому что Вулф сказал, что не хочет, чтобы мама умерла.

Кэм, видимо, больше паниковал из-за пачки сигарет, чем из-за их открытия насчет происхождения планшета.

— Так-так-так, — сказал Мэтт, вставая и забирая сигареты у сына. — Похоже и у… — как ты ее назвала, Мать-Земля? — и у нее есть свои секреты, как у простых смертных.

Крисси не верила своим глазам. Ну ты даешь, Лили! Припрятанные сигареты представляли ее совсем в другом, дивном свете.

— Ну, что еще у тебя тут припрятано? — сказал Мэтт, оборачиваясь к Кэму. — Надеюсь, в шкафу трупов нет?

Кэм покачал головой.

— Ну и слава богу. — Мэтт все еще избегал смотреть Крисси в глаза, и от этого ей становилось неуютно. Все-таки когда же он успел поцапаться с Оливией?

— Да, так вот, о чем мы хотели с тобой поговорить, — продолжал ее муж. — Мы хотим переехать отсюда. В другое место, где тебе будет с кем играть. Но мы хотим быть уверены, что ты не против. Ты хотел бы? Чтобы мы переехали в другой дом?

На лице Кэма изобразился неподдельный восторг.

— Когда уезжаем? — спросил он.

Его родители улыбнулись от неожиданности.

— Скоро, — сказал Мэтт. — Как можно скорее. Давайте уедем отсюда и начнем все сначала.

Оливия

№4

Мне так и не удалось подружиться ни с Лили, ни с Элисон, ни с Крисси, но я никогда особенно не расстраивалась по этому поводу. Особенно по поводу Крисси.

В конце концов, оставались еще Миллеры.

Поэтому разрыв с Эдом и Амелией оказался особенно горьким.

В первые дни после событий я особенно не заморачивалась по поводу мужчины, который устроил у них переполох. После визита Амелии я решила выбросить незнакомца из головы, да и самих Миллеров тоже. Они того не стоят. И, как бы там ни было, мне и без них хватало забот. Рон Райан опять повадился шастать в дом по соседству, а Крисси явилась ко мне со своим ультиматумом. Это меня волновало гораздо больше.

Но через неделю после инцидента у Миллеров я поехала в деревню, в аптеку, купить таблетки от головной боли. Тогда-то я и заметила машину таинственного незнакомца, того самого, что приезжал к Миллерам, у бара «Лошадь и борзая».

«Лошадь и борзая», помимо бара, служил деревенским мини-отелем. Конечно, если этот мужчина, как и Эд, приехал из Корка, нет ничего удивительного в том, что он остановился в деревне на ночь. Но почему он до сих пор здесь?

Я зашла в бар. Время было обеденное, самое время взять хороший сэндвич с салатом и выпить кофейку. Почему бы и не здесь?

Мужчина сидел у барной стойки с пинтой пива, злой как черт.

Сперва он не хотел со мной разговаривать. Даже не ответил на несколько дежурных замечаний о погоде. Брат серьезно недооценивал скрытность Пола Миллера.

Однако к выпивке он оказался неравнодушен и немного смягчился, когда я заказала ему еще пинту, а себе послеобеденный джин-тоник.

Стоило мне обронить, что я живу в Пустой Долине, он навострил уши. В этот день мы поговорили совсем немного: он нервничал, а я не хотела показаться слишком любопытной.

Но мы друг другу понравились, что несколько упростило дело. И договорились встретиться снова.

Холли и Элисон

№3

— Ну что, ушла она? Твоя новая подружка.

Холли спустилась со второго этажа и нашла мать все еще сидящей у барной стойки, где та рассеянно грызла соломку, глядя в пространство.

Она слышала звук закрываемой входной двери и не смогла справиться с искушением спуститься и разузнать, зачем приходила Лили. Насколько она знала, только Вулф и Лили-Мэй бывали у Дэли в доме, их родители никогда здесь не появлялись.

Но главное, Холли хотелось выяснить, о чем мать успела проболтаться. Последнее время Элисон вела себя несколько странно.

— Эй, — ответила Элисон. — Иди сюда, посиди со мной.

Холли неохотно присела на табурет.

— И сколько ты уже выпила? — спросила она, глядя на бокал вина.

— Это только второй!

Холли пожала плечами:

— По-моему, мама, тебе полезно иногда как следует выпить и расслабиться.

— Очень щедро с твоей стороны.

— Ты знаешь, о чем я. Мне не нравится, что ты до сих пор не можешь отойти. После Оливии.

— Вот об этом я как раз и хотела с тобой поговорить.

— Неужели ты разговорилась и выложила все Лили? — ахнула Холли. — Ну как можно быть такой дурой, и уже второй раз?!

— Нет, Холли. Не выложила. Но с этим пора кончать: мы должны рассказать всем, что он с нами сделал.

Холли покачала головой.

— Нет, мама. Нельзя. Он нас найдет.

— Холли, — твердо сказала Элисон. Гораздо тверже, чем ожидала Холли. — А ты уверена, что не хочешь огласки, потому что его боишься? Может, ты просто не хочешь говорить об этом вслух? Может быть, ты просто не хочешь говорить о Розе?

Холли вздрогнула.

Роза. Красивое имя для красивой маленькой девочки.

Ее отец ни разу ее и пальцем не тронул. Она его принцесса, вот что он всегда говорил. И, когда Холли видела у матери синяки или слышала возню и крики, она понимала, что ей нужно быть хорошей девочкой и ни в коем случае не расстраивать папу.

Она взрослела, и ей становилось все труднее и труднее. В десять лет она уже говорила вслух, что он ей отвратителен. Только в подушку, но это тоже считается. В двенадцать она покуривала за трибунами на футбольном поле. В тринадцать выпила первую банку сидра.

Она пыталась заговаривать с матерью об отце, но Элисон каждый раз успокаивала ее, обнимала и отвечала, что это не ее крест и не ей его нести. Элисон казалось, что она защищает Холли, а Холли думала только о том, чтобы защитить мать. В тринадцать лет и восемь месяцев, пьяная после четырех банок пива, она переспала с Кевином Робинсоном. Он был на год старше, но ни один из них толком ничего не соображал в этих делах. Он спросил, можно ли ему попробовать, а ее слишком развезло, чтобы догадаться отказать, и вот уже у нее трусики ниже колен, и он что-то пихает в нее. На следующий день она уже и не помнила, что это было и было ли что-то вообще.

У нее только год как начались месячные.

Мать сразу все поняла. Она сказала врачам и социальным работникам, что в семье неблагополучная ситуация и они не могут сообщить отцу Холли о беременности. Для нее организовали специальную группу поддержки. Холли в упор отказалась рассказывать, кто отец ребенка. Она настаивала, что все произошло по взаимному согласию, но она не хочет его втягивать. Если узнают его родители, они не смогут сохранить все в секрете.

Томас Сэвидж

Когда отец наконец узнал о беременности — что он сказал? Что она такая же шлюха, как ее мать. Холли помнила, как он презрительно, с отвращением цедил слова. Она все время носила мешковатые свитера и платья, а живот был совсем маленький. Он ничего не замечал. Но в этот день она что-то делала, повернулась, или откинулась, или подвинулась, и он все же догадался. Он увидел, что она беременна.

Власть пса

И он прервал эту беременность, жестоко избив ее. Двадцать семь недель. Так близко.

Холли все же родила. Родила мертвого ребенка. Сестры дали ее Элисон, и та подержала на руках малюсенькую девочку. Подержала, казалось, всего несколько секунд, хотя прошли часы. А потом Холли, еще сама ребенок, отдала им свою новорожденную дочь, не сделавшую ни одного вздоха, и ее положили в коробку и похоронили. Навечно.

Моей жене
В такие моменты Холли переполняла кристально чистая ненависть к отцу. Она бы его убила. Как он убивал ее мать, ее саму и Розу, забила бы его насмерть, пока он не превратился бы в кровавую кашу.

«Избавь от меча душу мою И от псов одинокую мою». Псалмы
Но она не могла ничего сделать, потому что им пришлось бежать.

© Thomas Savage, 1967

© Afterword. Annie Proulx, 2001

Может быть, мать права. Может быть, настало время перестать прятаться и начать говорить.

Перевод. Школа В. Баканова, 2021