Думаю, он прав. И лучше это, чем обрывать крылышки у мух или на какие там еще жестокости они способны. К тому же тут, по крайней мере, физические упражнения на свежем воздухе, а то киснут дома за чертовым компьютером.

Алан подбирает тушки и прикладывает палец к кепке в жесте некоей солидарности. Я смущенно киваю, не желая поощрять зря.

– Кстати, Сара, – говорит сосед, уже поворачиваясь уходить. – Ваша старая груша, по-моему, совсем засохла, надо ее выкорчевать.

Да ради бога. Я бреду в дом и сворачиваюсь на диване под одеялом, с книжкой в руках. Джеймс смотрит какой-то глупый мультфильм и упорно меня игнорирует. Джоанна наверху, в модных брюках и кашемировом свитере, брызгает духами на запястья.

– Свидание с Саймоном?

– Нет. Работа, – отвечает она резко.

– Сегодня же выходной.

Она тяжело вздыхает.

– Очередной завал. Нужно выйти на пару часов. Присмотри, пожалуйста, за Джеймсом, пусть обязательно приготовится к школе. Не нравится мне эта охота. Ничего хорошего в ней нет.

– Ладно, без проблем… А что за завал?

Джоанна прихватывает сумочку и длинный шарф.

– Да все как обычно. – Сестра натянуто улыбается. – По крайней мере, раз сегодня выходной, можно будет выключить чертов кондиционер.

Температура в офисе – один из постоянных поводов для недовольного ворчания.

– Задай им там, – напутствую я, втайне радуясь, что смогу провести день так, как хочу, и чтобы меня никто не трогал.



Бо́льшую часть времени я валяюсь в кровати с романом, выбранным книжным клубом Джоанны. Не ожидала, что мне понравится, поскольку действие происходит в прошлом, но меня привлекло заглавие – «Вулфхолл, или Волчий зал» (правда, я рассчитывала на настоящих волков). Однако, несмотря на все опасения, я буквально погрузилась в тот мир, далекий и одновременно близкий. И почему я не знала, что литература способна на такое, до того как провалила экзамены и вылетела из школы?.. В какой-то момент я, видимо, заснула с книгой на груди, пригревшись под падающим из окна зимним солнцем. Меня будит запах – кажется, что дымные кухни и изобилующие дичью пиры тюдоровской Англии перенеслись с только что прочитанных страниц в реальность. Спустившись вниз, я открываю дверь кухни…

– О боже!

Здесь все пропитано ароматами лука, мяса, трав и бренди. Окна запотели от пара, стола не видно под разделочными досками, приправами, очистками и просыпанной мукой. Застигнутые врасплох мужчина и мальчик умолкают посреди оживленного разговора и с опаской смотрят на меня.

– Вот, решили приготовить вам ужин, – говорит первый – очевидно, Алан. – «Ешь то, что добыл», и все такое.

Во взгляде Джеймса читается мольба. Я чувствую себя Генрихом VIII – разгневаться или проявить милость?

– И что вы готовите? – спрашиваю я, обводя взглядом кухню. Все в пару, на конфорке кипит большая кастрюля.

– Фазанье рагу, – гордо говорит Джеймс. Его лицо блестит от пота, в руках острый нож для овощей, на доске несколько веточек розмарина. – Там вино и бренди, так что вам с мамой должно понравиться.

Я едва сдерживаю улыбку. Как хорошо он нас знает…

– В качестве жеста примирения, – добавляет Алан. – После сегодняшнего утра.

– Только смотрите, чтобы все здесь было прибрано до того, как она вернется, – предупреждаю я, выходя из кухни и собираясь возвратиться к книге. Куда, однако, запропастилась Джоанна? Пара часов давно прошла.

И в этот самый момент, как в какой-нибудь комедии, в двери поворачивается ключ. Я встречаю сестру в коридоре – она снимает пальто и шарф, стаскивает туфли на каблуках.

– Так-то лучше, – с облегчением говорит Джоанна и морщит нос. – Что за запах?

Я киваю в сторону кухни, надеясь, что Алан успел за несколько минут прибраться.

– Я здесь ни при чем.

Улыбка сползает с лица Джоанны. С мрачной решимостью она распахивает дверь. Кухня действительно выглядит уже немного опрятней. Алан отдраивает кастрюлю, сливая мыльную воду в раковину.

– Что это значит? – вопрошает сестра.

– Жест примирения, – отвечает тот, вытирая руки об одно из ее вышитых кухонных полотенец, которое тут же превращается в мокрую, грязную тряпку.

– Джеймс, ты хотя бы начинал математику?

Мальчик прекращает шинковать морковь и испуганно поднимает голову. Глаза Джоанны сужаются.

– Зачем ему дали такой острый нож?

– Тупым скорее обрежешься, – пожимает плечами Алан. – Каждый мужчина должен уметь обращаться с острым ножом. Безопасность – это когда ты знаешь, что делаешь. Вы можете гордиться сыном – он прирожденный охотник, а сейчас готовит то, что помог добыть. Немногие парни его возраста могут таким похвастаться.

Надо сказать, я с ним согласна. Не вижу здесь ничего плохого. Джоанна сама вечно ноет, что Джеймса не оторвать от компьютера, а сейчас мальчик выглядит по-настоящему счастливым среди всего этого дыма коромыслом. Однако сестра не желает сменить гнев на милость. С кислым лицом она выходит из кухни и усаживается смотреть сериал, уткнувшись в экран, пока Алан наконец не убирается восвояси.

Я пробую рагу – очень вкусно: насыщенный, очень мясной вкус. Разве что немного жирновато. Джеймс в ответ на мою похвалу, просияв, пускается рассказывать про события дня, от кровавых подробностей умерщвления фазана и поимки кролика до того, какими травами приправляли бульон. Первый раз слышу, чтобы племянник так много говорил.

Только когда он наконец уходит к себе, появляется Джоанна. Она обводит кухню взглядом, с отвращением морща нос.

– Попробуй, очень даже ничего, – говорю я, очищая уже вторую тарелку.

– Меня от одного запаха выворачивает, – отвечает она и опрокидывает остатки из супницы в раковину.

– Какое расточительство, – замечаю я.

Джоанна поворачивается, глаза у нее сверкают.

– Я не намерена это поощрять, – отрезает она. И добавляет после паузы, смаргивая подступающие слезы: – Ты не поймешь.

Она отправляется в спальню, а я смотрю на поднимающийся из раковины пар и забившие слив кусочки мяса и моркови. Действительно, ничего не понимаю. Однако очень хотела бы, чтобы кто-нибудь меня просветил.

Глава 33

«Касперс» – небольшой бар чуть в стороне от Хай-стрит, на Батчерс-роу, одной из узких мощеных улочек возле церкви. По периметру витрины мерцают китайские фонарики, грифельная доска снаружи извещает, что сейчас скидки на джин. Никогда его особенно не любила, но сейчас он очень популярен. У Джоанны целая коллекция разных сортов: с ревенем, сливовый, фиалковый. На мой вкус, все они просто горькие.

До встречи еще двадцать минут, и я решаю прогуляться по городу, чтобы убить время, но быстро теряюсь в лабиринте узких переулков. Вот и Солтерс-корт, пекарня, где купила морковный торт та журналистка. Невольно вспоминаю о своей уязвимости, о том, как легко меня обвести вокруг пальца, и моя тревожность усиливается. Улочка ведет к ряду небольших магазинчиков, пыльной галантерейной лавке и старомодной парикмахерской. Раньше я здесь никогда не была и понимаю, что совершенно заблудилась. Между грязными стенами двух зданий идут вниз крутые ступеньки. Я бросаюсь туда, рассчитывая выйти на Хай-стрит, но вместо этого попадаю во внутренний дворик, пропахший карри. Курящий возле открытой двери мужчина в поварском халате и колпаке смотрит на меня усталым взглядом. Мне точно не сюда. Я поднимаюсь обратно по лестнице, сердце в груди бешено колотится. Уже без десяти восемь, а я хотела прийти в «Касперс» первой, чтобы не искать Кармен в толпе.

Сзади отражаются эхом от стен чьи-то шаги. Сглотнув, я иду быстрее. Нога подворачивается на булыжнике, дыхание сбивается. Шаги все ближе. Неужели убийца? Он следил за мной, наблюдал за домом и теперь дождался удобного момента? Узкое пространство вдруг наполняется громкими звуками – часы на церкви бьют восемь. Обернувшись, я вижу выходящего из-за угла мужчину. На нем джинсы, байкерская куртка, в руке шлем, подошвы здоровенных ботинок стучат по камням. Судорожно втянув воздух, я еще прибавляю скорости, почти бегу. Повернув, я вдруг оказываюсь на Батчерс-роу и с огромным облегчением вижу яркие огни бара и людей впереди. На часах ровно восемь.

Кто-то хватает меня за руку, и я воплю во весь голос.

– Тише, Сара, тише, это я, Кармен.

Обернувшись, я вижу позади женщину моего роста, в длинном синем пальто, джинсах и нарядной блузке, с ведьмовской серебряной прядью в темных волосах. Когда Кармен приобнимает меня, я узнаю и ее запах.

– Я специально тут поджидаю, зная, что у вас могут возникнуть сложности при встрече.

Сзади слышатся шаги, и появляется мужчина в байкерской куртке и джинсах. Не смотрит ли он на меня как-то странно, проходя мимо? Я поворачиваюсь к Кармен, но та, похоже, ничего такого не заметила. Улыбнувшись, она ведет меня в полутемный бар. Внутри люди с объемистыми бокалами джина смеются и пританцовывают сидя в такт блюзовой музыки семидесятых. Мы усаживаемся за маленький столик у окна, окутанный мягким светом китайских фонариков и потрескивающей свечки, и потягиваем поданные нам напитки – ревеневый джин для Кармен и мохито для меня.

– Извините меня за Алекса, пожалуйста, – говорит она, слегка сжимая мою ладонь. – Он вечно прет напролом, как танк. Настоял, чтобы мы обязательно пришли. Я пыталась объяснить, что вам не до нас…

– Джоанна его терпеть не могла. Конечно, я понимаю теперь почему, но не было ли там чего-то еще?

Кармен беспокойно оглядывается.

– Она готовила доклад о его поведении. Одна из новых сотрудниц обвинила Алекса в сексуальных домогательствах, но там было только ее слово против его, и совет директоров не хотел ничего предпринимать. Потом в компьютере той женщины нашли ее хвастовство в соцсетях – что она сама клеилась к начальнику и отлично провела с ним время, а теперь заживет припеваючи на деньги, которые ей выплатят. Она утверждала, что ее профиль взломали, но выглядело это хуже некуда – как будто она все подстроила. В итоге ее уволили, и теперь уже Алекс превратился в жертву. Все его жалели – ну, он же привлекательный мужчина, никто не видел ничего удивительного в том, что подчиненная могла сама ему на шею вешаться.

– Держу пари, всеобщее внимание ему льстило.

– О да. Впрочем, были и другие случаи. Ходили пересуды, слухи, сплетни. Только никто из жертв не хотел ничего говорить под запись.

«Не устраивай драмы», «не раскачивай лодку»… Мне это тоже знакомо, мрачно думаю я.

– Кого-то вдруг неожиданно повысили, двое-трое тихо уволились. Алекс может быть очень… – Кармен запинается, не поднимая глаз от бокала, – …очень обаятельным и убедительным. И в то же время он давит на тебя одним своим присутствием. Это сложно описать. Он из тех, кому не хочется перечить. Одна женщина… не знаю, возможно, она решилась ему противостоять, и тут же с ней стали происходить какие-то кошмарные события. Появились отвратительные снимки: порно с ее лицом. В общем, это было ужасно. В итоге ее брак распался. Разумеется, с Алексом ни малейшей связи. Но остальные, я думаю, все поняли. Сигнал был ясен.

– А что Джоанна?

– Она дошла с этим до высшего руководства, но ведь никаких доказательств, только слухи и домыслы. А на Алекса там смотрят как на бога, у него феноменальные результаты. Он провернул сделку, которая полностью изменила компанию. К тому же он женат, у него идеальная инстаграм-семья. Вот это Джоанну бесило больше всего – его лицемерие. И то, что ему всегда удавалось выходить сухим из воды.

– Вы считаете, она все же нашла что-то, что могло бы положить этому конец?

Кармен по-прежнему смотрит вниз, на глазах у нее слезы.

– Да.

– Что же это?

Голос Кармен понижается до шепота:

– Я. Он меня изнасиловал.

У меня обрывается дыхание.

– О господи! Кармен!..

– Мы были на конференции, на торжественном ужине. Я немного перебрала. Он может быть таким очаровательным, таким веселым под настроение. Все случилось очень быстро. Алекс вошел за мной в женский туалет, зажал мне рот… – Кармен умолкает, стараясь взять себя в руки. – Потом засмеялся, сказал, что всегда хотел увидеть, как тут все устроено.

– И вы признались сестре?

– Не сразу. Мне было ужасно стыдно, я злилась на себя, боялась, что это разрушит мою семью. Кто бы мне поверил? Люди видели, как мы выпивали. Он сделал совместное селфи, где мы смеемся, я там подалась вперед, и у меня все видно под платьем. – Она вспыхивает. – Потом прислал мне его, той же ночью. Как предупреждение. Мол, все решат, что я сама этого хотела.

– Что сказала Джоанна?

– Что теперь она прибьет его яйца к стене.

Ох, сестренка…

– Она все продумала, все предусмотрела, нашла еще одну женщину, которая согласилась выступить. Джоанна собрала уже целое досье и собиралась отправить материалы в полицию, чтобы в фирме не вздумали снова все замять.

– Вот за это ее и убили – чтобы заткнуть ей рот. Вы сказали следователям?

Кармен сконфуженно смотрит вниз.

– Нет. Я не хотела, чтобы грязь выплыла наружу. Бретт до сих пор ничего не знает.

– Кармен, она из-за этого погибла! Нужно им рассказать!

Она смотрит на меня полными слез глазами.

– Нет смысла, Сара. Это не он. Его даже не было в стране, когда Джоанну… Я сама занимаюсь его командировками. В те выходные Алекс возвращался самолетом из Португалии.

Я прикусываю губу. И все равно это он. Когда он был у нас, я ощутила в нем силу и жестокость. У него подходящее телосложение и темперамент – последнее уж точно. Я все выложу полиции, плевать, что там говорит Кармен.

На прощание мы со слезами обнимаемся. Домой я почти бегу, зажав ключи в руке наподобие кастета и шарахаясь от теней. Почему Джоанна со мной не поделилась? Я могла бы поддержать ее. Надо было лучше слушать, когда она жаловалась на работу, а я вечно думала только о себе. Интересно, где сестра хранила досье? Попало ли оно теперь к Алексу, смог ли он выпытать из нее эту информацию во время нападения?

Я уже подхожу к дому, когда впереди откуда-то из темноты мне навстречу шагает мужчина. Он впивается в меня взглядом под тусклым светом фонаря, глаза смотрят тревожно и беспокойно.

– Простите, – бормочет незнакомец. – Я ошибся.

И шагает дальше, прочь от нашего дома. Когда я добираюсь до подъездной дорожки, меня всю трясет. Кто это был? Какой-нибудь репортер рыщет по округе? Алекс вряд ли, телосложение и манера держаться совсем другие. Наверное, действительно случайный прохожий, с кем-то меня спутавший.

Заперев дверь, я задергиваю все шторы и беру топор. Если Алекс вернется, я выполню обещание Джоанны – приколочу его яйца к стене.

Глава 34

Нур и Роулинсон появляются на пороге еще до завтрака. Я наоставляла ей на телефоне кучу все более настойчивых сообщений, и едва оба следователя входят в дом, я вываливаю на них все про Алекса Фуллера и секретное досье, которое Джоанна на него собирала. Нур терпеливо слушает, потом роется у себя в папке и ведет пальцем по какому-то списку.

– Он был за границей, Сара. Поэтому мы с ним и не говорили.

– Он мог заказать билеты на самолет, но это не значит, что он действительно на нем летел, – отчаянно пытаюсь убедить ее я. – Я уверена, что убийца – он. У него был мотив. Он подходящего телосложения. И он агрессивен. Он запугивал других женщин и манипулировал их профилями в соцсетях.

– Это очень серьезные обвинения, – спокойно замечает Нур. – Джоанне следовало обратиться к нам.

– Она и собиралась, – всхлипываю я. – Но он добрался до нее раньше.

Нур и Роулинсон переглядываются. Верят ли они мне? Невозможно сказать – лица у обоих совершенно непроницаемы.

– Мы разберемся, Сара, – говорит Нур, что-то записывая. – Я обещаю.

Однако они не уходят; оказывается, они пришли не только за тем, чтобы выслушать мои параноидальные бредни. Нур хочет поговорить о деньгах. Я теряюсь, поскольку этим всегда занималась Джоанна. Раз зарабатывала она – логично, что она и оплачивала ипотеку, занималась счетами и прочим. Я даже не знаю, сколько она получала. У меня, конечно, есть свой банковский счет – текущий, куда Джоанна клала деньги после того, как мне урезали пенсию, и сберегательный, на котором лежит моя часть от продажи дома матери. Там совсем немного, но я ревностно его оберегала. Не по скупости, а в силу никогда не высказываемого вслух страха – вдруг с Джоанной что-то случится и она не сможет больше меня поддерживать? Или встретит кого-нибудь, и они решат жить вместе. Признаюсь, последнее постоянно крутилось у меня в голове, когда стало понятно, что с Саймоном все серьезно. Подумать только, сколько денег я потратила впустую до аварии! Они буквально утекали у меня сквозь пальцы – косметика, одежда, выпивка в обед, коктейли после работы, такси, кофе с собой… Просто ужас! Я никогда не задумывалась, что деньги могут кончиться, ведь можно заработать еще. А сейчас – кому я такая нужна?

Однако Нур имеет в виду не ежемесячные доходы и расходы, а хочет поговорить о вложениях и сбережениях, а о них я ничего не знаю в принципе. Выясняется, что Джоанна весьма дальновидно распорядилась деньгами. Она мудро вложила страховку Роба в покупку сдаваемой в аренду недвижимости, выгодно продала наш дом, когда мы переехали из Беркшира в Шропшир, плюс доля от реализации жилья матери. По предварительным подсчетам, ее общее состояние оценивается почти в полтора миллиона фунтов.

– Хотя, конечно, придется еще выплатить налог на наследство, – добавляет Нур в наступившем молчании.

По завещанию Джеймс и я единственные наследники, но он не может получить свою часть раньше двадцати одного года. До этого времени все отходит мне. Очевидно, Джоанна предполагала, что впереди у нее еще годы и годы и ее последняя воля вступит в силу, когда он будет уже зрелым мужчиной со своей собственной семьей.

Нур поднимает глаза:

– Что скажете, Сара?

Я сижу буквально с открытым ртом. Меня поражает и сумма, и то, что сестра доверила мне такие деньжищи. Я тронута до глубины души.

– Я и понятия не имела…

Роулинсон, сидящий в кресле напротив с широко расставленными бедрами, закатывает свои свинячьи глазки.

– «Понятия не имела», – с насмешкой повторяет он. – Скажите это кому-нибудь другому.

Нур, бросив на него быстрый взгляд, вновь оборачивается ко мне:

– О чем именно, Сара? О деньгах или о завещании?

– И о том, и о другом. Я не знала, что у нее столько денег. И она никогда не упоминала, что составила завещание. – Снова секреты. – Но о таком ведь обычно и не говорят?

Нур пожимает плечами:

– Ну, вообще-то, многие это как раз обсуждают. Особенно достигнув определенного возраста и когда есть дети. Люди предпочитают иметь какие-то планы на всякий случай.

На всякий случай. Не думаю, что кто-то мог предвидеть подобное. Джоанна должна была прожить еще не один десяток лет. Она постоянно сдавала какие-то анализы, сидела на снижающем уровень холестерина йогурте и мультивитаминах. Никто не ожидал, что она погибнет, не дотянув и до пятидесяти. И вот я вдруг оказываюсь наследницей ее полуторамиллионного состояния. Подумать только – еще пару недель назад я раздумывала, стоит ли пожертвовать пятерку на благотворительный забег Джеймса!..

Постепенно до меня начинает доходить, как ужасно все смотрится со стороны. Чувствуя на себе пристальный взгляд Нур, я стараюсь сохранить нейтральное выражение лица вопреки подступающей панике.

– Вы понимаете, какие мысли приходят в связи с этим? – спрашивает та (чертова телепатка). – Представляете, как все выглядит? Двадцать один исполняется Джеймсу как раз в текущем году, что снизило бы вашу долю вдвое. Убивают и за гораздо меньшие суммы.

– Нет, нет, нет… – Я трясу головой. Это как нервный тик, я не могу остановиться, пытаясь выразить свое несогласие всеми фибрами души. – Я вообще не знала ни о деньгах, ни о завещании. Просто не знала. Нет, нет. Нет.

– Однако вы видите, как все выглядит со стороны?

– Да. Но я этого не делала. Я вообще не люблю деньги. Я почти ничего не трачу.

– Ничего не тратить еще не значит не любить деньги, – врастяжку замечает Роулинсон. – Некоторым нравится просто их иметь.

– Только не мне, только не мне. – Я знаю, что это ложь, но сейчас пусть лучше поверят, что я монашка или коммунистка. – Меня не интересуют деньги. Да посмотрите на меня!

Я указываю на свои джинсы из супермаркета и старую кофту Джоанны.

– Такие суммы меняют людей, – мрачно бормочет Роулинсон. – Вы не представляете, на что люди идут ради гораздо меньшего.

– Но не я. – Оба не сводят с меня глаз, выискивая в моем лице признаки порочности и греха, словно физиогномисты Викторианской эпохи. – А Джеймс в курсе?

– Да, с ним мы уже говорили. Он сказал, что завещание его не заботит. Главное, чтобы мы нашли убийцу.

– Я отдам ему его половину, – спохватываюсь я, мысленно проклиная себя – нужно было сказать сразу. – Я ни за что бы не оставила деньги себе. Они его по праву.

– Какое благородство, – усмехается Роулинсон.

– Не вам меня судить, – резко бросаю я.

Он подается вперед, упершись локтями в колени, так что брюхо неловко сплющивается о бедра.

– Знаете золотое правило расследования убийства? Ищи, кому выгодно. В девяти случаях из десяти найдешь убийцу. А в оставшемся одном – психа.

Кровь бросается мне в лицо. Я понимаю, к чему он ведет, – я подхожу к обоим вариантам. Однако я сдерживаюсь – нельзя сорваться сейчас, перед ними.

Нур что-то помечает, затем поднимает взгляд и переводит разговор на другую тему:

– Расскажите мне о докторе Лукас.

– О докторе Лукас? – растерянно переспрашиваю я, все еще переваривая новости о завещании.

– Вы говорили, что она продолжила консультировать вас в частном порядке, когда вы покинули Беркшир.

– Да. После переезда сюда у меня был тяжелый период, и Джоанне, видимо, стало со мной непросто. Она знала, как я доверяю доктору Лукас – та буквально поставила меня на ноги там, в «Хилвуд-хаус», – поэтому обратилась к ней с просьбой взять меня в качестве частного пациента.

На глазах у меня выступают слезы, когда я вспоминаю доброту Джоанны. Она всегда была хорошим человеком, всегда стремилась решить проблему. На работе тоже, поэтому и хотела накрыть ублюдка Алекса во что бы то ни стало, заплатив в итоге самую дорогую цену.

– Когда это было? – спрашивает Нур, прерывая мои мысли.

Пытаюсь вспомнить. Кажется, Джеймс был еще довольно мал, когда доктор Лукас впервые появилась у нас дома. Повсюду валялись детали от «Лего», и Джоанна, раздосадованная беспорядком, выгнала сына в другую комнату.

– Лет десять назад, не меньше.

– Десять лет назад? – Детектив-сержант приподнимает бровь и что-то записывает. – То есть она приезжала к вам на протяжении десяти лет?

– Или консультировала меня по телефону. Иногда личных визитов не было довольно долго. Доктор Лукас очень занята.

– И когда вы видели ее в последний раз?

– Примерно за три недели до того, как Джоанна… Планировался и следующий сеанс, но из-за всего этого, конечно… – Я делаю неопределенный жест. – Тем не менее мы иногда созваниваемся – не далее как вчера вечером, кстати. Она очень беспокоится за меня. («Правда, не настолько, чтобы не умотать в Америку на три недели», – думаю я с горечью.)

Реакцию со стороны Нур и Роулинсона нельзя назвать иначе как потрясенным молчанием. Меня вдруг захлестывает волна адреналина. Я неловко ерзаю на месте, пытаясь понять, что я сказала не так. Уж не уличила ли я себя внезапно каким-то образом? При чем тут, черт побери, доктор Лукас?!

Первой нарушает тишину Нур, говоря медленно и раздельно, как будто у меня проблемы со слухом:

– Значит, вы вчера общались с доктором Лукас по телефону? О чем именно вы беседовали?

– Она спрашивала, как я справляюсь со смертью Джоанны.

– А вы справляетесь, Сара?

Я бросаю на нее осторожный взгляд.

– Ну, все очень относительно…

Отложив ручку, сержант смотрит на меня с сочувствием.

– Сара, после нашего последнего разговора мы ездили в «Хилвуд-хаус» и говорили с доктором Лукас. – Нур откашливается, видимо, теперь уже сама чувствуя себя неловко. – Она сказала, что не видела вас и никак с вами не контактировала вот уже почти семнадцать лет.

Глава 35

Десять лет назад



Я как школьница перед первым свиданием. Приняла ванну, подстригла ногти на ногах. Тщательно причесалась, накрасилась и надела новую блузку из супермаркета – очень красивую, только к открытому огню в ней лучше не приближаться. Я даже сделала маникюр, слегка измазавшись в ярко-розовом лаке, и все же это свидетельствует, насколько лучше сейчас меня слушаются пальцы – ведь когда-то я и пуговиц застегнуть не могла. Важно продемонстрировать доктору Лукас, что дела у меня идут неплохо; я не хочу ее разочаровать. Почему-то мне всегда казалось, что я ее самый важный пациент – когда мы с ней познакомились, она только начинала работать и говорила, что далеко не каждому психиатру выпадает заниматься случаем прозопагнозии. Жаль, если наша встреча обернется разочарованием.

Я буквально не нахожу себе места, нервно бродя по дому. Заглядываю в комнату, куда выселили Джеймса с его конструктором «Лего». Мальчик смотрит на меня сердито – чуть раньше я нечаянно отломила кусок от одного из его странных творений, – потом снова начинает копаться в здоровенной коробке с пластмассовыми детальками. Слава богу, хоть под ногами не будет мешаться. Джоанна нашла себе какое-то занятие на кухне.

– Можешь не беспокоиться, я тебя не стесню, – смеется сестра.

Однако когда в дверь наконец стучат, я слишком взвинчена, чтобы открыть. Идет Джоанна, ворча, что это просто смешно, и в то же время улыбаясь – я вижу, что она рада за меня.

Доктор Лукас старше и полнее, чем я ее помню. Я тут же одергиваю себя – прошло почти десять лет, мы обе изменились. У нее экстравагантные рыжевато-блондинистые локоны и ясные пытливые глаза. Гостья тут же заключает меня в крепкие объятья. Я удивлена, но приятно.

– Моя милая, как чудесно вас видеть! Выглядите великолепно! – рассыпается она в комплиментах с так хорошо знакомым мне аристократическим произношением. Впрочем, я улавливаю в нем незамеченную прежде нотку, какой-то региональный акцент чуть слышно вкрадывается в произношение девушки из знатной семьи. – Я часто думаю о вас, о том, как идут ваши дела.

– Большое спасибо, что согласились приехать, – говорит Джоанна, забирая у нее пальто. – Может быть, хотите чего-нибудь? Чай? Кофе?

Доктор Лукас просит чаю с двумя кусочками сахара. Видимо, этим объясняется набранный вес – раньше она всегда пила неподслащенный «эрл грей» с лимоном. Я провожу ее в гостиную. Усевшись, гостья осматривается и одобрительно кивает.

– У вас тут очень мило! Приятно знать, что за вами хорошо ухаживают.

– Джоанна очень добра ко мне, – отвечаю я.

– Честное слово, я ее не заставляла так говорить! – Входит Джоанна с чайным подносом в руках. Я замечаю, что чашки выбраны самые лучшие, а на тарелке дорогое печенье, а не обычное. – Ну, дамы, оставляю вас наедине. Позовите, если что-нибудь понадобится.

Мы ждем в молчании, пока закроется дверь, затем доктор Лукас с улыбкой поворачивается ко мне:

– Что ж, начнем?

Она задает несколько вопросов о прозопагнозии, с интересом просматривает мою книгу важных людей («Вам нужно добавить теперь и меня – я скажу Джоанне, чтобы она сделала фото перед моим уходом») и осведомляется, как я сплю. Я рассказываю о приступах тревожности, новых антидепрессантах и борьбе с лишним весом, который набрала в прошлом году. Спохватившись, виновато гляжу на печенье у себя в руках. Доктор Лукас мягко усмехается и берет второе.

– Дорогая, не расстраивайтесь, пожалуйста. Иногда нужно себя и побаловать, проявить к себе немножко любви, которую мы недополучили в детстве.

Она попадает прямо в точку, в самое сердце моих сомнений и тревог – кем я стала теперь, когда я уже совсем не та, какой была до аварии? Разговор вдруг идет уже обо всем сразу – о том, что я чувствую, как человек, не просто как пациент. О матери, о безумствах отрочества, о побеге в Лондон, о том, что теперь я прежняя только во снах. Доктор Лукас как будто вскрывает нарыв, выпуская скопившийся гной; мой организм очищается от отравлявшего его яда, и мне становится лучше. Следующее, что я помню, – она укладывает меня на пол, на какие-то подушки. Опустившись рядом на колени, кладет ладони, горячие как раскаленные на солнце камни, мне на шею и поясницу. Умом я понимаю, как это странно, но всем существом тянусь к дарящим покой прикосновениям, к утешающему шепоту, к ощущению большого, материнского тела рядом с собой. Я плачу в подушку, и доктор Лукас ласково говорит, что так и надо, нужно выпускать свою боль. Вскоре, совершенно измотанная, но умиротворенная, я проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.



В комнате, кроме меня, есть кто-то еще – пробирается на цыпочках в наступившей темноте. Когда мои глаза привыкают к полумраку, я вижу ребенка – Джеймса, это должен быть он, – который крадется к дивану и роется за подушками, вытаскивая мелкие детальки «Лего». Я наблюдаю, пока еще не в состоянии подняться после испытанного полного расслабления. Мальчик находит, что искал, затем оборачивается ко мне, обегая глазами мое распростертое на полу тело. Наши взгляды встречаются, но я не могу понять, что он думает. Зрительный контакт длится какое-то мгновение, потом Джеймс пожимает плечами – мало ли что там вытворяет чокнутая тетушка, это ее дело – и исчезает.

Я лежу еще какое-то время, пытаясь разобраться в случившемся. Как доктору Лукас удалось заставить меня настолько раскрыться? Она словно каким-то инстинктом поняла мои чувства – все, что связано с матерью и моей низкой самооценкой. А что произошло на подушках, я вообще объяснить не могу. Каким образом тепло ее ладоней залило все мое тело, высвободив столько боли и напряжения, что я как будто даже физически стала легче?

Доносятся журчанье труб и беспрерывный шорох маленьких ладошек Джеймса в коробке с конструктором. Обычно я просто не могу выносить этот звук, но сегодня вечером даже он меня не трогает.

Я прохожу через коридор в кухню, где звучат голоса и смех Джоанны и доктора Лукас. Они, наверное, очень сблизились, пока я лежала в «Хилвуд-хаус». На секунду меня коробит от мысли, что Джоанна, возможно, знает что-то такое о моей истории болезни, что даже мне неизвестно. Подобное и раньше приходило мне в голову, но сейчас к этому примешивается укол ревности – у меня нет в жизни ничего полностью своего, даже психиатра приходится делить с сестрой.

Я распахиваю дверь в кухню, заморгав от яркого света. Обе сидят за столом, прихлебывая чай и доедая дорогое печенье.

– Привет, соня, – говорит Джоанна с улыбкой. – Мы уж собирались тебя будить. Доктору Лукас пора уезжать.

– Да, впереди долгая дорога, – кивает та. – Как вы себя чувствуете, радость моя? По-моему, помолодели лет на пять, позвольте сказать откровенно.

Рот у меня сам собой растягивается в стороны. Мне тоже так кажется.

– Просто потрясающе! Никогда не чувствовала себя такой расслабленной!

Доктор Лукас довольно улыбается:

– Это был, можно сказать, ударный целительный сеанс. Я почувствовала, что вам он нужен. И вы очень восприимчивы. Вы приняли столько энергии от вселенной – как цветок, иссушенный засухой, впитывает дождь. Прилив сил теперь продлится несколько дней.

– Невероятно! В «Хилвуд-хаус» мы такого не делали.

Джоанна выглядит слегка напряженно. У нее слишком консервативный и практичный ум, чтобы верить в целительную энергию вселенной.

– Я большая поклонница холистической медицины, – поясняет доктор Лукас. – Надо лечить не комплекс симптомов, а человека целиком – тело, разум и душу. Конечно, в государственной системе здравоохранения на это смотрят косо, хотя такой подход мог бы предотвратить огромное количество проблем и экономить миллиарды фунтов ежегодно.

– Невероятно! – повторяю я.

– У меня просто сердце кровью обливается – ведь мои частные пациенты показывают намного больший прогресс, чем те, кого я веду в клинике. Однако с бюрократической машиной не поспоришь.

– Мне ли не знать, – вворачивает Джоанна. Сама она, впрочем, насколько я знаю, может считаться одной из верховных жриц заполнения форм и анкет в «Вернон Гайс».

Из соседней комнаты раздается вопль, потом доносится звук, как будто всю коробку с конструктором опрокинули вверх дном; кто-то пробегает по лестнице и хлопает дверью. Мы с Джоанной называем это лего-катастрофой. По-моему, лучше в таком случае не обращать внимания, но сестра обычно кидается утешать сына.

– Вот если бы еще на Джеймсе испробовать вашу магию… – сетует она, уныло глядя на дно кружки.

Похоже, доктор Лукас в курсе проблем мальчика. Когда они вообще возобновили контакт? Сколько времени понадобилось, чтобы уговорить посещать меня в частном порядке, и, что еще важнее, как дорого это обходится? Я снова чувствую противную ревность, оттого что Джоанна так близка с моим – моим! – психиатром, но одергиваю себя – не будь смешной: если бы не сестра, доктора Лукас вообще бы здесь не было.

– Трудный возраст, – вздыхает доктор Лукас. – Гормоны, моя дорогая, нами управляют гормоны. Радуйтесь еще, что у вас не дочь – вот тогда бы вы узнали, что такое настоящие проблемы.

Джоанна молчит. Я знаю, что она хотела бы еще ребенка, однако ее время постепенно уходит.

– У нее ведь есть я, – пытаюсь я разрядить обстановку.

Доктор Лукас смеется, но Джоанна мрачнеет еще больше.

– Повезло так повезло, – бормочет она.

Глава 36

Я в шоке. Неужели я выдумала доктора Лукас? Целительные сеансы, разговоры по телефону, носовые платки в подарочной обертке на Рождество… Может ли все это быть бредом воспаленного разума? Наверное, мой мозг поврежден куда сильнее, чем я считала. Я отправляюсь в кровать и лежу там, растравляя себе душу, глядя на следы самолетов и рыдая самым жалким образом. Меня упекут в психушку или еще куда-нибудь. Я уже сама не уверена, что не убивала Джоанну. Неужели мужчина в маске – всего лишь творение моего больного мозга, который стремится оправдать то, что я сделала сама? Джоанна боялась меня; она так и не сняла засов с моей двери, и еще тот звонок в полицию… Ненавижу себя! Теперь это только вопрос времени – рано или поздно Нур вернется за мной. Не знаю, почему я до сих пор на свободе. Улики выглядят убийственно.



Снизу слышится стук в дверь, потом звяканье крышки на щели для почты. Я натягиваю на голову одеяло – мне все равно, кто там.

– Тетя Сара, это я!

Джеймс! Он, наверное, единственный, из-за кого я готова сейчас выбраться из постели. Трясущимися руками снимаю цепочку. Господи, пусть это правда будет он, а не какая-нибудь новая кошмарная галлюцинация!

Потянув на себя дверь, я оглядываю стоящего на пороге юношу с длинными темными волосами и выступающими скулами. Я уверена, что передо мной племянник – его голос я узнаю всегда. И эти обострившиеся от горя черты лица… Заключив пришедшего в объятия, я чувствую запах дешевого крема после бритья и сигарет. Не знала, что Джеймс курит, но сейчас не время для лекций о здоровье. Я просто рада, что он снова дома.

– Как хорошо, что ты здесь!

Высвободившись, тот как-то нерешительно топчется на пороге.

– Все нормально, – говорю я, проследив, куда он смотрит. – Здесь все отчистили. А вообще, мы можем пойти в гостиную, там ничего не было.

– Нет, – качает головой племянник. – Мне нужно увидеть своими глазами. Не знать еще хуже, представляешь себе всякие ужасы. Я должен посмотреть.

– Да, конечно.

Доктор Лукас – настоящая, из «Хилвуд-хаус», а не фантом, созданный моим мозгом, – назвала бы это катарсисом. Я поражена, каким взрослым и здравомыслящим стал Джеймс. Это лишний раз подтверждает, что нельзя судить о людях по отроческим годам. Взгляните хоть на меня – образцовый пример сексуального воздержания, в полном соответствии с заветами матери.

Я открываю дверь в кухню и вздрагиваю, увидев ее глазами Джеймса. Поскорее бросаюсь убирать грязные кружки, стираю крошки и следы масла со столешницы, прячу пустые бутылки за переполненным мусорным ведром. Джоанны нет меньше двух недель, а тут уже дикий бардак.

– Где?.. – спрашивает Джеймс.

Я молча показываю на бледное пятно. Он смотрит туда как загипнотизированный, с мертвенно-бледным лицом.

– Смерть была быстрой?

– Да. Столько крови… это не могло продлиться долго.

Джеймс, с закушенной губой и глубоко засунутыми в карманы руками, мрачно кивает, не отрывая глаз от пола.

– Я должен был увидеть.

– Понимаю.

Я слегка касаюсь его руки, и племянник вздрагивает. Боится меня или просто нервы? Он еще очень молод, это слишком для него. К тому же, судя по виду, он неделю не спал как следует.

– Хочешь чего-нибудь? Чай, кофе или что покрепче?

Он качает головой. Я изо всех сил пытаюсь придумать, чем бы его соблазнить. Джеймс никогда не любил горячих напитков, предпочитая вредную сладкую газировку вроде фанты или спрайта. Надо было купить несколько банок в супермаркете. Почему я не подготовилась заранее, не припасла чего-нибудь, что племяннику по вкусу? Джоанна всегда внимательно относилась к таким мелочам. «Ты думаешь только о себе, никто за пределами твоего маленького мирка тебя не интересует», – говорила мне мать. Сестра тоже, если злилась на меня по-настоящему. Так ли? В любом случае теперь на первом месте должен быть Джеймс. Он едва-едва стал взрослым, ему тяжело справиться самостоятельно.

– Не хочешь заглянуть в ее комнату, взять что-нибудь на память?

Он бросает на меня резкий взгляд. Наверное, прозвучало так, будто я уже все тут захапала, а ему предлагаю крохи с барского стола. На самом деле я всего лишь хотела предложить какое-то утешение, которое сама нахожу в том, чтобы одеваться в платья сестры, прикасаться к чему-то, что ей принадлежало, ощущать ее запах.

– Может быть, в другой раз. Я пока не готов перебирать мамины вещи. – В словах племянника слышится укор. Он понял, что на мне ее одежда? – Так и кажется, что она вот-вот войдет сюда.

Его голос дрожит. Мне хочется снова обнять мальчика, развеять все его горести и заботы. Как было просто с маленьким – пластырь с любимым персонажем, поцелуй в лоб, конфетка, вот бо-бо и прошло. Однако теперь я чувствую в племяннике какую-то хрупкость, ледяную стену, которую он воздвиг, чтобы защититься от ужаса происходящего. Или от меня? Может быть, меня он тоже боится? Может быть, подозревает?

– Я постоянно говорю с ней, – пытаюсь я найти что-то, что нас связывает. – Мне не хватает даже ее ворчания, чтобы я разгрузила посудомойку.

Джеймс вымученно улыбается. Он такой худой, что меня так и тянет его накормить.

– Не хочешь перекусить? Можно заказать еду на дом.

Он качает головой:

– Нет, спасибо. Вообще-то мне пора.

Уже? Я надеялась, что он наконец-то вернулся насовсем.

– Остался бы, нам столько всего надо обсудить. Похороны. Твои планы на будущее. Я могла бы позаботиться о тебе, помочь как-то определиться в жизни.

Я говорю и говорю, как будто слова могут привязать его ко мне. Однако он только ожесточенно качает головой.

– Нет-нет. Я пока не могу, это слишком для меня. Я должен был увидеть своими глазами, но сейчас мне надо идти. – Джеймс смотрит на меня с болезненной улыбкой. – В следующий раз все будет лучше, обещаю. Сейчас мне надо было решить хотя бы одну проблему для начала.

Храбрый мальчик. Я смаргиваю слезы и слабо улыбаюсь в ответ.

– Верю, ты скоро вернешься. Или мне приехать к тебе?

Он поднимает брови, зная, как для меня это непросто.

– Было бы здорово, тетя Сара. Погуляли бы вдоль реки… или поехали в холмы. Мне кажется, там я бы мог дышать свободно, думать о маме…

– Я с удовольствием. Давай так и сделаем.

Может быть, это как раз то, что нужно.

– Тогда я позвоню, – говорит Джеймс.

Я киваю, боясь ответить вслух.

– Куда ты сейчас?

– Заскочу к Алану поздороваться. И еще в полиции меня хотели кое о чем расспросить… – вдруг как-то уклончиво отвечает он.

Я холодею от страха.

– О чем?

Джеймс кривится, как от боли.

– Они хотели расспросить о тебе и Саймоне.

– О Саймоне?

– Они думают – ну, не знаю… глупо даже вслух такое говорить… что, может, вы с Саймоном…

– Что?!

– Якобы что-то такое было в «Фейсбуке» и на каком-то форуме вроде бы… Не волнуйся, тетя Сара, от меня они ничего не услышат.

У меня голова идет кругом. Я и Саймон?! Проклятый фальшивый профиль на «Фейсбуке»! Кто мог это сделать? И форум – они про мой форум, для перенесших травму мозга? Да я никогда не писала там про Саймона! Или писала?

– Ничего никогда между нами не было! Я понятия не имею, откуда они это взяли!

– Точно, – кивает Джеймс, вскидывая на плечо рюкзак. – Я им так и скажу.

И шагает по коридору к двери, прочь от меня. Я теряю племянника, семена сомнения уже посеяны, это видно по глазам.

– Джеймс, пожалуйста… В такое время семья должна быть вместе. Я волнуюсь за тебя…

Он уже стоит на пороге. Поколебавшись, оборачивается и смотрит мне прямо в глаза. Господи, эти синяки под глазами и точеные скулы просто разбивают мне сердце.

– Мне просто нужно прийти в себя, тетя Сара. Я не знаю, что думать. Они задают мне эти вопросы… Говорят, что вы с мамой друг друга ненавидели… – Джеймс слегка приподнимает уголки губ. – Сестры, вечное соперничество…

– Я любила Джоанну, – сглотнув, хрипло выдавливаю я.

Он грустно улыбается:

– Я знаю, тетя Сара.

Мне становится чуть легче – может быть, он все-таки не считает меня убийцей.

Заперев дверь, я поднимаюсь наверх, в спальню сестры, и выглядываю в окно. Голова Джеймса движется за изгородью – он идет по подъездной дорожке Алана. Остановившись на пороге, смотрит в телефон, потом поднимает взгляд на наш дом. Увидев меня, энергично машет рукой. Я тоже неуверенно поднимаю ладонь, потом отхожу прочь. Меня трясет. Я знаю, что уже совсем скоро в дверь постучат, мои дни на свободе сочтены.

Глава 37

Заявляется Алан с мрачным видом.

– У меня кое-что для вас есть, – говорит он. – Крепитесь.

Я настороженно следую за ним по саду и пролезаю в дыру в изгороди. Утренний морозец пощипывает лицо, но солнышко пригревает по-весеннему, предвещая один из тех дней, когда в воздухе уже пахнет летним теплом.