Укрытой в тихой гавани.

Может, отец и подозревал, как ей тоскливо. Остальные в большинстве своем считали ее хмурой, замкнутой личностью, которой не нужны были никакие отношения. Которая так дорожила своим одиночеством, что не желала общества других людей. Кейт знала об этом из разговоров коллег, которые и не пытались что-то от нее скрыть. У них сложился вполне конкретный образ, с которым Кейт в действительности не имела ничего общего.

Калеб Хейл. Вероятно, ей следовало проехать до самого Ливерпуля, за пределы Скарборо, отдалиться от Калеба, чтобы понять и признать, как ее тянет к нему. Кейт сама не знала, как это произошло, – чувство не возникло мгновенно, скорее нарастало постепенно. С самого начала Калеб показался ей интеллигентным и милым. И довольно привлекательным. Он олицетворял тот образ мужчины, который Кейт лелеяла последние двадцать лет. Такие всегда отличались приятной наружностью, и уже поэтому у нее не было шансов. Эти мужчины играли в другой лиге. Такие не привыкли замечать серых мышей, которые вздыхали по ним в отдалении, отчаянно и неуклюже пытаясь привлечь к себе их внимание. Они предпочитали равных себе – красивых, успешных и уверенных в себе женщин.

Не таких, как Кейт. Боже упаси.

Но Калеб… Калеб не только хорошо выглядел и пользовался успехом. Он не всегда был победителем. У него за плечами были и тяжелые моменты. Человек не становится алкоголиком, если в жизни у него все ладится. Гладкая карьера в полиции, высокие показатели в профессии, приятная внешность – это только видимость. Наверняка имели место и переломы. Калеб пил так, что от него сбежала жена. И сумел остаться в должности, только пройдя курс терапии.

Калеб Хейл знал, каково быть проигравшим.

Возможно, в этом и заключался ее шанс. У них было нечто общее. Они оба знали темную сторону жизни – и далеко не все в ней шло гладко. Для Кейт жизненные неурядицы обернулись полной социальной изоляцией. Для Калеба – алкогольной зависимостью.

Кейт устремила взгляд поверх реки. Здания на другом берегу расплывались в дымке знойного дня. Она не пыталась что-либо разглядеть и на мгновение даже отбросила мысли о Нормане Доурике и обо всех связанных с ним вопросах и проблемах. Она целиком отдалась моменту, ощутила тепло древесной коры, подставила лицо солнцу, почувствовала запах воды и водорослей вперемешку с ароматом скошенной где-то поблизости травы. Впервые со дня смерти отца Кейт сумела расслабиться и почувствовала внутреннюю гармонию. По крайней мере, в этот краткий миг. Она знала, что напряжение, тревоги и печали вернутся, но уже эти полчаса на берегу реки Мерси в Ливерпуле стали для нее большим шагом вперед. Это был первый шаг, и дверь едва приоткрылась перед ней. Кейт задумалась, было тому причиной ее чувство к Калебу или поездка в другой конец страны. Или все дело просто в солнечном дне. Она решила, что раздумывать над этим не имеет смысла. Вероятно, сыграло роль всё вместе.

Кейт поднялась и взглянула на часы. Половина пятого. Времени вполне достаточно, чтобы совершить нечто необычное.

Возвращаться в отель не было никакого желания, и ей показалось, что будет неплохо в виде исключения потратить на себя время и деньги. Кейт мало что позволяла себе. Возможно, если она проявит к себе больше снисходительности, это положит начало – начало масштабным переменам.

Кейт решила, что сходит в парикмахерскую и сделает новую прическу. Может, даже осветлит и покрасит в медь несколько локонов. Это решение было нацелено в том числе и на Калеба, но Кейт пока не хотела в этом признаваться.

5

В соответствии с регламентом, эксгумировать человеческие останки из могилы в саду и передать их судмедэкспертам могли сотрудники полиции Нортумбрии. Вероятность, что эти останки принадлежат Нилу Кортни, владельцу фермы, была высока, но подтверждение этому пока не имелось. Кроме того, следовало выяснить причину смерти.

Калеб и Джейн вернулись в Скарборо, в то время как Роберт остался ждать результатов экспертизы, чтобы иметь непосредственный доступ к новой информации. Джейн тем временем изучила все письма, добытые из почтового ящика на въезде, и сделала интересный вывод.

– У него был открыт счет в местном банке. И к началу месяца на него еще поступает пенсия. Значит, официально Нил Кортни еще жив – если это действительно он похоронен в саду. Впрочем, вероятнее всего, так оно и есть.

Они сидели в кабинете Калеба. Наступил вечер, но за окном было еще светло; небо отливало синевой, в воздухе ощущалось тепло. В такой вечер приятнее было бы прогуляться или посидеть на веранде какого-нибудь паба за кружкой темного пива. Однако они дожидались звонка от Роберта. Покидать участок не имело смысла – слишком велико было их напряжение.

– Кто-то закопал Кортни в саду и не сообщил о его смерти, – заключил Калеб.

Он поигрывал обломанным карандашом. На столе перед ним стоял целый стакан таких поломанных карандашей. Джейн давно заметила, что заточить их у Калеба редко доходили руки.

– Тот, кто перед этим убил его? – продолжал он рассуждать.

Джейн покачала головой.

– Этого мы пока не знаем. Но вот что интересно: еще две недели назад со счета регулярно снимали деньги. Я, конечно, не эксперт, но тело, которое мы нашли, пролежало там несколько месяцев, не меньше. Значит, кто бы ни снимал деньги со счета, это явно был не Кортни.

– Это мог быть только один человек, – сказал Калеб. – Тот, кто присвоил имя Нила Кортни. Денис Шоув. Его сводный племянник, или кем он там ему приходится. Это объяснило бы, почему он рассказал Терезе Малиан про наследство. Он не работал, но при этом регулярно получал доход, и ему нужно было как-то объяснить это. Конечно, на такую скудную пенсию не разживешься, но поскольку Денис – по показаниям Хелен Джефферсон – жил преимущественно за счет Терезы, дела его были не так уж плохи.

Джейн кивнула.

– Все сходится. Могу предположить, что именно он так усердно искал в доме, – карточку Кортни. Конечно, ему понадобился пин-код, но цифры наверняка были где-то записаны. Затем он закопал Кортни в саду, чтобы никто случайно не узнал о его смерти, и убрался вместе с картой. А так могло продолжаться довольно долго, поскольку этот несчастный, по всей вероятности, жил крайне уединенно. Возможно, прошли бы годы, прежде чем кто-то что-то заподозрил бы.

– Единственный, кто там регулярно бывал, это почтальон, – сказал Калеб. – И его, похоже, не сильно удивлял тот факт, что в почтовый ящик никто не заглядывает.

Он произнес это с грустью в голосе, да и настроение было под стать. Подобные истории неизменно его удручали. Тяжело было видеть, как безразличны люди. Неужели почтальону было так трудно проявить внимание и узнать, всё ли в порядке у одинокого старика? Закон к этому не обязывал, оставалось уповать лишь на мораль. А это качество у человека либо есть, либо отсутствует. Вообще складывалось впечатление, что люди все реже обременяли себя подобными переживаниями.

Джейн вступилась за безымянного почтальона.

– Тогда в ящике было бы куда больше писем. Если принять нашу версию, что Кортни умер прошлой осенью, то пенсионных уведомлений и выписок из банка накопилось бы с сентября или октября. А у нас на руках почта только с апреля этого года. Полагаю, что Шоуву – если, конечно, за этим стоит он – хватило ума, чтобы время от времени приезжать в Ньюкасл и забирать почту. Так что почтальон вполне мог решить, что Кортни жив и просто редко проверяет ящик. Не забывайте, шеф, что старик, по всей видимости, бо́льшую часть времени… – Джейн осеклась и покраснела.

Калебу это осточертело. Этот ступор и смущение, когда речь заходила об этом.

– Бо́льшую часть времени был пьян вдребезги, да. И почтальон об этом наверняка знал. По-вашему, это объясняло в его глазах, почему Кортни так редко проверял почту? Возможно. Я…

Его прервал телефонный звонок. Калеб взял трубку, кивнул Джейн и переключил аппарат на громкую связь. Раздался голос Роберта Стюарта:

– …выводы пока рано, но есть первые результаты. Это определенно человеческие останки, принадлежат пожилому мужчине в возрасте от семидесяти до восьмидесяти. Личность пока не установлена, хотя по возрасту Нил Кортни вполне подходит.

– Я бы сказал, можно на девяносто процентов быть уверенными, что это он, – сказал Калеб.

– Согласен, шеф. Смерть наступила осенью прошлого года, примерно в начале ноября. Может, во второй половине октября, но не раньше.

– И?..

Роберт понимал, о чем хочет знать Калеб.

– По всей видимости, смерть наступила по естественным причинам. То есть Нил Кортни – если это он – не был убит.

Калеб даже испытал некоторое разочарование.

– Это точно?

– Как я уже сказал, обследование не закончено. Но все указывает на естественные процессы. Смерть на фоне цирроза печени, как говорит эксперт, но пока это скорее предположение. По прошествии такого периода обследование затруднено. Впрочем, уже по количеству пустых бутылок можно сделать соответствующие выводы.

Калеб был признателен, что Роберт в этот раз не стал подбирать деликатных выражений и придерживался фактов. По всей вероятности, Нил Кортни просто-напросто допился до смерти. Иными словами, его постигла участь, которую терапевт предрекал ему, Калебу, если б он в ближайшее время не предпринял меры.

– Кортни не мог сам себя закопать в саду, – отметил он.

– Могу предположить, что он просто упал замертво поздней осенью или не проснулся утром, – сказал Роберт. – А Денис Шоув приехал к нему в надежде разжиться деньгами, но обнаружил его мертвым. Возможно, он и не замышлял ничего такого, просто хотел занять немного денег. Но потом ему пришло в голову, какую выгоду можно извлечь из этой ситуации.

Джейн кивнула.

– Вот и мне так кажется. Он закапывает тело, чтобы никто его не обнаружил. Этот наш почтальон, к примеру. Нет тела – нет покойника. Затем он все обыскивает, находит немного наличности и, главное, карту и пин-код к ней. По выпискам из банка можно разобраться, сколько получал старый Кортни. Не то чтобы много, но это лучше, чем ничего, а в его положении – только что вышел из тюрьмы и не намерен устраиваться на работу – нужно радоваться каждому пенни. И он намеревается пользоваться этим источником как можно дольше. Рано или поздно кто-то заметил бы, что старого Кортни уже нет в живых, но, учитывая, в какой глуши он живет, это произошло бы не скоро.

– Примерно в это же время, – продолжил Калеб, – он знакомится с Терезой Малиан. Почему он называет ей чужое имя? За ним нет никаких грехов, если не считать этой махинации с пенсией. Но об этом никто не знает. Почему он присваивает имя покойника?

– За ним все же есть один грех, – возразил Роберт, – убийство, за которое он отсидел восемь лет. Денис Шоув забил насмерть свою подругу. Возможно, он просто хотел удостовериться, что Тереза ничего об этом не узнает. О нем писали в газетах, в Интернете, вероятно, тоже кое-что есть. Ему не хотелось, чтобы новая подружка случайно узнала об участи своей предшественницы. Это ее наверняка смутило бы.

– Неужели Тереза Малиан так важна для него, что он пошел на такие меры?

Конечно, Стюарт знал, к чему клонит Калеб.

– По-вашему, Шоув намеренно присвоил чужое имя? Потому что уже тогда планировал убить Ричарда Линвилла? И Мелиссу Купер? И понимал, что в нашем списке подозреваемых будет одним из первых?

– Он знал, что мы будем разыскивать Дениса Шоува. Под именем Нила Кортни он мог чувствовать себя в относительной безопасности, стоило лишь немного изменить внешность. Денис Шоув просто присваивает личность мертвого, о смерти которого никто не знает. Отличное прикрытие.

– Относительно, – снова возразил Роберт. – Даже если он взял паспорт Кортни, вряд ли его можно где-то предъявить. Кортни родился в тридцатые – сороковые годы прошлого века. Шоув лет на пятьдесят его моложе. Документы ему не помогут. Кроме того, тюремному психотерапевту известно о его дальнем родственнике. Так что рано или поздно нам удалось бы выстроить цепочку от Дениса Шоува к Нилу Кортни.

– Но при этом он знает, что психолог на целый год уехала в Австралию, – напомнила Джейн. – И вполне очевидно, что нам еще не скоро станет известно об этих родственных связях. Как ни крути, смена имени дает ему определенную фору.

– К тому же мы узнали о его фиктивной личности совершенно случайно. Шоув не мог этого предусмотреть, – добавил Калеб. – Что-то пошло не так, подруга от него сбежала, и ему понадобилось средство передвижения. Тогда он напал на Пегги Уайлд, чтобы завладеть ее машиной. Только поэтому мы узнали, что он скрывался под именем Кортни и где находился все это время. Выяснили, кто такая Тереза Малиан. В иных обстоятельствах, даже если б мы нашли его мертвого родственника, не узнали бы, что Денис Шоув присвоил его имя.

Калеб еще не успел высказаться, но уже задумался, не перегибает ли он. Не ищет ли доводы, которые подкрепили бы его гипотезу относительно Дениса Шоува. Но, как бы он ни изворачивался, Шоув собственными действиями подтверждал его предположение, даже если не убивал старого Кортни. Однако Калеб понимал, что его так злит: очередное убийство, которое наверняка можно было бы повесить на Шоува, придало бы ему, Калебу, уверенности. Оправдало бы те издержки, усилия и упорство, с какими он разыскивал его. Временами у него возникали опасения, что глаза его зашорены и он просто не видит других вариантов. Калеб всегда стремился быть открытым для любых, самых странных гипотез. Для него это было непреложным правилом. Он славился своей способностью удерживать в руках множество нитей и распутывать узлы независимо друг от друга. Он мог вести расследование одновременно по десятку направлений и адекватно оценивать каждое направление на любом этапе расследования. В этот раз все было иначе. Калеб чувствовал, что мертвой хваткой вцепился в Дениса Шоува, хотя сам неустанно предостерегал подчиненных от подобной одержимости. Он просто не видел ничего и никого, кроме Шоува. Не видел иных вариантов, иных возможностей, других мыслимых альтернатив. Ничего. И он спрашивал себя: «Почему так происходит? Потому что в этот раз что-то иное действительно не имеет обоснований? Потому что все настолько очевидно, что рассматривать другие варианты просто бессмысленно? Или проблема во мне? Что, если обновленный Калеб работает не так гладко, как прежний?»

Обновленный Калеб – вынужденный порвать со своим лучшим другом и помощником. С алкоголем. Который рано или поздно разрушил бы его. Который, однако, придавал ему сил, позволял выстраивать самые смелые гипотезы, предвосхищать развитие событий. Который безотказно пробуждал его шестое чувство и интуицию. Зачастую Калеб и сам не мог объяснить, чем руководствуется в своих догадках. При этом инстинкт почти никогда его не подводил.

Теперь же внутренний голос молчал. Или же Калеб не знал, как пробудить его к жизни.

Ему всегда казалось странным, как устойчивы порой стереотипы. Но при ближайшем рассмотрении было ясно, что иные явления далеко не так однозначны, как это казалось на первый взгляд. При слове алкоголизм людям представлялась картина морального упадка. Им виделся алкоголик, который едва управляется с повседневной жизнью, которому все труднее скрывать свое падение, который медленно, но неотвратимо скатывается к профессиональной, личной и социальной пропасти. Калеб знал, что это верно лишь отчасти. У него случались и срывы, и расстройства – и, вероятно, они участились бы, продолжай он в том же духе. Но чаще всего благодаря алкоголю он добивался небывалой продуктивности, чувствовал уверенность и силу, во всем добивался успеха. Алкоголь приглушал его сомнения и сметал все препятствия на его пути. Обернется ли это, в конечном счете, в неуправляемое самоволие, и последуют ли за этим профессиональные промахи, Калеб не знал. Он не исключал подобного, но пока этот момент не наступил.

С тех пор как завязал с алкоголем, Калеб чувствовал себя неполноценным, в нем появилась неуверенность. Он чувствовал, что тратит много энергии на то, чтобы скрыть эту неуверенность, чтобы никто из подчиненных этого не заметил. Как ни странно, на это уходило больше сил, чем раньше, когда ему приходилось скрывать от мира свои каждодневные возлияния. Ошибочно полагать, что человек становится свободным, когда вырвется из лап этого демона. Человек просто меняет оковы. И в случае Калеба новые были намного хуже прежних.

Он вдруг осознал, что в кабинете воцарилось молчание. Все, что можно было сказать, было сказано, и Роберт с Джейн ждали его последнего слова.

– Ладно, – сказал Калеб, – наверное, на сегодня мы сделали всё, что могли. Стюарт, вы теперь поедете обратно в Скарборо?

– Да. Но я остаюсь на связи с судмедэкспертом. Он будет держать меня в курсе насчет дальнейшего обследования. Мы уже обо всем договорились.

На этом они завершили разговор. Калеб сунул сломанный карандаш обратно в стакан и поднялся.

– Я заеду куда-нибудь перекусить, – объявил он. – Хотите составить компанию, Джейн?

Констебль, также поднявшись, с сожалением покачала головой.

– Мне надо домой. Хорошо бы хоть иногда возвращаться пораньше.

– Понимаю. Тогда до завтра.

Они вышли из его кабинета. Джейн отправилась к себе, чтобы выключить компьютер и забрать сумку. Вот уже несколько минут она чувствовала тяжесть на душе. Впрочем, тяжестью назвать это было сложно – скорее замешательством…

Джейн искала среди бардака на столе ключи от машины, как вдруг поняла.

Они не позвонили. Крейны. Накануне вечером они должны были вернуться в Кингстон, и сегодня им следовало позвонить.

На всякий случай Джейн проверила голосовую почту, но никаких сообщений не было.

Она колебалась. Попробовать еще раз дозвониться до Стеллы? Или на стационарный телефон в Кингстоне? Или их соседке?

Возможно, Стелла просто забыла позвонить. Они вернулись после длительного отпуска. Должно быть, у них скопилось множество дел… И все же странно, почему звонок сотруднице йоркширской полиции не стал для них приоритетным. Как правило, люди с тревогой воспринимали все, что имеет отношение к полиции, – и старались как можно скорее прояснить ситуацию.

В конце концов Джейн еще раз набрала мобильный Стеллы. Затем – домашний номер в Кингстоне. Автоответчик в обоих случаях.

Это ее встревожило. На текущий момент семейство Крейнов было единственным связующим звеном с Денисом Шоувом. В которого так вцепился Калеб. Есть ли смысл в том, чтобы поддерживать его? Или это лишь оттянет неизбежное – осознание, что они двигались по ложному следу?

И что потом?

Джейн почувствовала, что у нее начинает болеть голова. Слабое покалывание в висках. Наконец-то она отыскала ключи и вышла из кабинета.

Вторник, 10 июня

1

Стелла спала так крепко, что просыпалась неохотно и с трудом. Тем более что ей снился чудесный сон. Она была дома в Кингстоне, и оказалось, что за ночь в саду расцвели сотни красивейших экзотических цветов. Растения источали такой аромат и создавали такое разнообразие оттенков, что голова шла кругом. Стелла не могла объяснить этого чуда. У нее вообще не было таланта к садоводству, и петунии, которые она летом выставляла в горшках на террасе, неизвестно как доживали до осени. Потом из разбрызгивателей с разных сторон хлынула вода высокими, серебристыми дугами, орошая все это великолепие. Стелла подумала, как здорово было бы забежать туда и напиться. Ее мучила жажда, а вода казалась такой чистой и освежающей… Только вот шланги, проложенные по саду, так странно хрипели, словно где-то работал из последних сил старый, ржавый насос. Стелла огляделась, ей хотелось выяснить причину этого. Однако она почувствовала, как что-то изменилось.

Проснулась.

Ни цветов, ни переливающихся на солнце водяных струй. Осталась лишь мучительная жажда, которую Стелла пыталась утолить во сне. И этот странный хрип.

Стелла неуклюже приподнялась. Она лежала на полу, на старом ковре, укрывшись вторым одеялом, найденным среди хлама в углу. Вероятно, на одеяле когда-то спала собака – оно было сплошь покрыто шерстью. Но в нынешнем положении выбирать не приходилось. Без одеяла было слишком холодно, а другого ничего не нашлось.

Рядом приютился Сэмми, он еще спал. Пяти дней в заточении оказалось более чем достаточно: мальчик заметно похудел и стал бледен. Засаленные волосы торчали в разные стороны. Стелла заметила, что у него пересохли и потрескались губы. Ему не хватало жидкости. Как и всем им.

Стелла решила, что выделит ему воды из своей доли.

Она провела языком по собственным губам. Сухие и потрескавшиеся.

Сквозь разбитое окно падал солнечный свет. День снова обещал быть ясным и теплым. А они по-прежнему сидели в этом проклятом каменном узилище. Очевидно, Денис и Терри так никому и не позвонили. Если Денис вообще собирался кому-то звонить.

Стеллой овладело уныние. Хотелось лишь погрузиться в сон и хотя бы на полчаса вернуться в цветущий сад, под струи воды. Но вот она снова услышала этот странный хрип и повернула голову.

Звук исходил от Джонаса. Он лежал на диване, вероятно, еще спал – и хрипел. Казалось, что-то мешало ему дышать. Стелла видела в тусклом свете, до чего он бледен. Даже сквозь густую щетину было видно, что кожа на лице буквально просвечивает.

Накануне казалось, что Джонас почувствовал себя лучше. Но теперь ему стало еще хуже, чем прежде.

Стелла осторожно поднялась, чтобы не разбудить Сэмми, и приблизилась к мужу. Уже возле дивана можно было ощутить жар, исходящий от его тела. Она тронула его лоб – и тут же отдернула руку. Джонас горел. Снова.

Кроме того, от него исходил неприятный запах. Это был не просто запах пота и немытого тела – в нынешних условиях они все так пахли; запах был какой-то… гнилостный. Рана в животе не заживала. Ему могли помочь лишь антибиотики в лошадиных дозах.

Джонасу нужен был врач. Причем срочно.

Стелла прошла в угол, где были сложены их скудные припасы. Налила воды в чашку и с трудом сдержалась, чтобы самой не сделать глоток. Ей так хотелось пить, что рот был словно набит опилками. Но Стелла запретила себе думать об этом. Приходилось растягивать интервалы между приемами пищи, во время которых допускалось немного попить – во всяком случае, для себя. Приоритет был за Джонасом. Для него в прямом смысле речь шла о жизни и смерти.

Она опустилась на колени рядом с ним, промокнула ему губы водой и полила немного на горячий лоб. Ей хотелось бы каждый час прикладывать ему холодные компрессы, чтобы сбить лихорадку, но тогда уже к концу дня у них не осталось бы воды. И не похоже было, что спасение уже близко.

Джонас заворочался, затем открыл глаза. Взгляд у него был остекленелый.

– Воды, – произнес он едва слышно.

Стелла приподняла ему голову и поднесла чашку ко рту. Джонас сделал несколько жадных глотков и откинулся на диван.

– Мне… стало так трудно… дышать. Внезапно, – сказал он слабо.

– У тебя высокая температура. Ты сможешь проглотить таблетку?

– Да, – ответил Джонас.

Но когда он с помощью Стеллы вновь приподнял голову и проглотил две таблетки парацетамола, силы оставили его окончательно. Джонас закрыл глаза и не открывал, даже когда Стелла говорила с ним. По крайней мере, его не мучила боль – или он не сказал об этом. И все же затрудненное дыхание вызывало больше опасений.

За спиной послышался шорох. Сэмми проснулся и подошел к ней.

– Так хочется пить, – пожаловался он.

Стелла поднялась и, подведя его в угол с припасами, налила ему чашку воды. Сэмми выпил так же жадно, как минутой раньше его отец.

– Можно еще? – попросил он.

У Стеллы сердце обливалось кровью, но она покачала головой.

– Можешь немного потерпеть? Воду и так приходится беречь.

– Когда приедет полиция?

– Скоро уже. Может, даже сегодня.

Но в действительности Стелла уже потеряла всякую надежду. Денис Шоув сообщит о них в полицию, только когда сам почувствует себя в полной безопасности, а это могло затянуться. Джонас был прав в своих пессимистичных прогнозах: если помощь и придет, будет уже слишком поздно. Слишком поздно для Джонаса при его ранении. И для всех, потому что запасы воды очень скоро иссякнут.

Стелла устремила взгляд на окно. Увидела обрамленное в прямоугольник небо. И снова Джонас был прав: Сэмми единственный мог выбраться из этого наглухо закрытого амбара. Поначалу она упиралась, и вечером, прежде чем уснула, отвергла этот план как совершенно абсурдный.

Теперь же Стелла понимала, что вопроса, идти на такой шаг или нет, вообще не стояло.

У них просто не было другого выбора.

2

Кейт проснулась в восемь часов и решила, что не стоит так сразу бросать попытки разыскать Нормана Доурика. Во всяком случае, она еще раз отправится в тот район, где он жил до последнего времени. Возможно, ей все-таки удастся разыскать кого-нибудь, кто знал бы о его местопребывании. Если ничего не выйдет, она попытается навести справки в журнале регистрации. Доурик жил на пенсию по инвалидности и не мог просто исчезнуть, не лишившись при этом единственного источника дохода. Разве только он давно попрошайничал где-нибудь на улице. В таком случае разыскать его действительно будет невозможно.

Кейт умылась над маленькой раковиной в номере. При этом она внимательно рассматривала себя в зеркало – действие для нее совершенно нетипичное. Обычно она намеренно избегала зеркал. Однако Кейт вынуждена была признать, что мастер, которого она выбрала, неплохо поработала над ее волосами. Вместо привычных облезлых локонов у нее была ступенчатая, короткая стрижка, которая скрадывала худобу лица, делала его более мягким и юным. Неприметный русый цвет оживили светлые и каштановые локоны, и это добавило блеска. Кейт не имела склонности делать себе комплименты, но впервые за много лет она смотрела на свое отражение без грусти и чувства безысходности. Она нравилась себе. Кейт не строила иллюзий и не надеялась стать моделью, и все же она могла уделять себе больше внимания, чем раньше.

После завтрака, который состоял из пропитанных жиром тостов и каши и обещал залечь в желудке до конца дня, Кейт снова поехала в фабричный квартал. Как и накануне, она припарковалась под эстакадой между жилыми домами и промышленной зоной. Когда вышла из машины и направилась к домам, увидела знакомого индийца. Тот уже – или до сих пор? – сидел на бетонном бортике. Кейт вспомнила его имя: Кадир Рошан.

– Вы всё ищете его? Колясочника? – спросил он.

– Да. Мне очень нужно его разыскать.

– Знаете, я вдруг кое-что вспомнил.

Индиец выдержал паузу, покачиваясь взад-вперед на своем бортике. Он так и сидел, обхватив туловище костлявыми, смуглыми руками. Кейт задумалась, значит ли это, что он ждет от нее предложений, и разумно ли будет сунуть ему пятифунтовую купюру. Но Кадир неожиданно продолжил:

– Есть тут одна девочка… Она иногда хвастается, что у нее есть инвалидная коляска. Настоящая.

– Она инвалид?

Индиец улыбнулся.

– Не в том смысле. У нее, – он постучал пальцем по лбу, – тут не всё в порядке. Но ходить она может. Ей не нужно инвалидное кресло.

– Хотите сказать, она как-то заполучила кресло Нормана Доурика? – заключила Кейт.

– Нельзя это исключать.

– В таком случае она знает, что случилось с Доуриком.

Кадир пожал плечами.

– Это ее надо спросить.

– Как ее зовут? Где ее найти?

– Ее зовут Грейс. Грейс Хенвуд.

Он снова улыбнулся. С ним явно было что-то не так, но по-английски он говорил превосходно. Оставалось надеяться, что он не выдумывал на ходу.

– А где живет эта Грейс? – спросила Кейт.

Кадир показал на один из домов, который ничем не отличался от других. Возле входной двери ржавела выпотрошенная стиральная машина.

– Там. Кажется, их семья единственная там живет. Может, еще престарелая дама этажом выше, но точно не знаю…

– Грейс Хенвуд, – повторила Кейт.

– Будьте осторожны, – предостерег молодой индиец. – Ее отец – садист. Натуральный садист.

Кейт поблагодарила его и направилась к указанному дому. За одной из дверей были слышны голоса. Кейт постучала.

Мужчина, отворивший дверь, вероятно, и был тем самым садистом, о котором предупреждал Кадир. Круглый живот выдавался вперед, но сам он был скорее худощав. На нем были синие штаны и белая майка, на босых ногах – клетчатые тапочки.

– Да? – спросил он.

– Здравствуйте, – начала Кейт. – Ваша дочь Грейс дома?

Мужчина смерил ее недоверчивым взглядом.

– Вы из опеки?

– Нет. Я вообще не имею отношения к каким-либо службам. – В этот раз упоминать Скотланд-Ярд не стоило, иначе никакой помощи от этого типа можно было не ждать. – Я кое-кого разыскиваю, – продолжила Кейт. – Старого знакомого. И мне сказали, что ваша дочь, возможно, знает, где его искать.

– И кто же это?

– Норман Доурик. Может, вы его знаете? Он живет где-то здесь.

– Вы знаете кого-то из здешних? – удивился мужчина и насмешливо оглядел ее.

Кейт была в джинсах и футболке, но даже так была одета лучше, чем большинство обитателей квартала. Кроме того, ее новая прическа выдавала работу дорогого парикмахера.

– Это старый друг моего отца. Он передвигается в инвалидном кресле.

– А, этот!.. Понятия не имею, где он живет. Катался иногда между домами. Но это давно было. Сомневаюсь, что он еще жив.

– Ваша дочь…

– Моя дочь не совсем здорова. Она уж точно помочь вам не сможет.

– И все же мне хотелось бы с ней поговорить, – настаивала Кейт.

В глазах мужчины снова появилось недоверие.

– Вы точно не из опеки?

«И ты прямо трясешься от страха, что я именно оттуда», – подумала Кейт. Она решила, что к этому семейству, в особенности к отцу, следовало присмотреться внимательнее, причем со стороны полиции. Но сама она не имела таких полномочий, да и момент был не самый подходящий.

– Нет. Как я уже сказала, мне лишь нужно найти мистера Доурика.

– Не знаю. И Грейс не знает. А теперь убирайтесь!

Очевидно, он терял терпение. Кейт не сомневалась, что этот человек мог показать себя и с другой стороны. Поначалу он еще пытался соблюдать приличия, но больше не видел для этого причин – и вероятно, подобное поведение, стоило ему больших усилий.

– Или я вызову полицию, – добавил он.

В последнем Кейт сильно сомневалась, однако она понимала, что ничего больше не добьется. Этот человек держал свою дочь под замком и, очевидно, имел на то причины. Кейт видела в нем склонность к насилию; в его взгляде сквозил холод.

Она направилась к выходу и услышала, как за спиной захлопнулась дверь.

Что дальше?

Кейт медленно вышла из дома, раздумывая, как разумнее всего поступить. Где-то над головой вдруг послышался шорох, как будто шепот. Она подняла взгляд.

Окна первых этажей располагались невысоко, чуть выше человеческого роста. Стоя за приоткрытой створкой, на Кейт смотрела женщина. При этом она то и дело опасливо оглядывалась – вероятно, опасаясь, что ее застигнут врасплох. Кожа у нее была нездорового, желтого оттенка.

– Вы ищете Грейс?

Кейт остановилась. И тоже на всякий случай понизила голос:

– Да. А вы ее мама?

– Да. Вам нужно пройти под эстакадой. К старой фабрике. Грейс всегда там гуляет.

Не время было спрашивать, почему Грейс гуляет где-то на заброшенной фабрике вместо того, чтобы сидеть на уроках.

– Спасибо. Я сейчас же туда пойду.

– Помогите ей, прошу вас, – сказала женщина и закрыла окно.

* * *

Кейт разыскала Грейс на заднем дворе фабрики. Девочка каталась на инвалидной коляске посреди сложенных штабелями старых шин и громадных бочек. Оставалось только надеяться, что в бочках не было ядовитых химикатов или еще каких-нибудь опасных отходов. На площадку падала тень от высокого кирпичного строения, которое выглядело крайне ненадежным. «Наглядный пример безалаберности», – подумала Кейт. На всей территории давно следовало принять меры безопасности и установить предостерегающие таблички.

Кейт медленно приблизилась к девочке.

– Грейс? – позвала она.

Грейс остановила коляску. Она крутила колеса руками. Кейт не могла разглядеть, снабжено ли кресло электромотором.

– Меня зовут Кейт. Я знакомая Нормана Доурика.

– Привет, – ответила Грейс.

Кейт заглянула в ее голубые глаза. У нее было нежное и круглое лицо Мадонны. Рыжеватые волосы, забранные за уши, ниспадали до самой талии. Ей было лет тринадцать-четырнадцать, не меньше – об этом свидетельствовали уже развитые женские формы. Но выражение лица не вполне соответствовало возрасту. Очевидно, Грейс еще не достигла психологической зрелости подростка.

Ее отец говорил, что она не совсем здорова. Кадир Рошан постучал себя по лбу и сказал, что у нее не всё в порядке.

– Ты Грейс? – уточнила Кейт.

– Да.

– Твоя мама сказала мне, где тебя найти.

В детских глазах Грейс появился испуг.

– Мама? И папа тоже знает?

– Нет. Он ничего не знает.

Грейс мгновенно расслабилась и смахнула с лица прядь волос. Кейт задумалась, неужели она проводит вот так целые дни? Катается по этой площадке среди шин и бочек? С утра до вечера? Оттягивая тот момент, когда придется возвращаться домой? Эта квартира, вероятно, была для нее самым опасным местом в мире. Опаснее этого сооружения, которое, казалось, могло обрушиться в любую минуту и похоронить под собой любого, кто окажется рядом.

– Замечательное кресло. Оно твое?

– Да.

– Но тебе ведь оно не нужно? Ты можешь ходить?

– Да.

– Но тебе нравится на нем кататься?

– Да.

Кейт приветливо улыбнулась.

– Я не хочу забирать его у тебя, Грейс, но ты знаешь, что оно принадлежит другому человеку, ведь так? Норману Доурику.

Кейт уже во второй раз произнесла это имя, но со стороны Грейс не было никакой реакции. Очевидно, она не знала Нормана по имени.

– Грейс, откуда у тебя это кресло?

Девочка улыбнулась в ответ.

– Оно мое.

– А откуда оно у тебя? Кто-то подарил его тебе?

– Нет. Я его взяла.

Оставалось надеяться, что под этим не подразумевалось украла.

– Взяла?

В голосе Грейс появилась неуверенность.

– Оно ему больше не нужно. И я взяла.

– Больше не нужно? Человеку, который передвигался на этом кресле? Ты говоришь о нем?

– Да.

– Он куда-то уехал? Без своего кресла?

– Не уехал.

Грейс проворно вскочила. Кресло откатилось назад и остановилось. Высокая и худая, она давно выросла из своей одежды. Джинсы были слишком коротки, как и рукава свитера. Только теперь Кейт заметила синяки на ее запястьях.

«Помогите ей, прошу вас», – сказала ее мать.

Грейс шагнула к одной из бочек и положила руку на крышку. Затем повернулась к Кейт и снова улыбнулась. У нее был умиротворенный и дружелюбный вид.

– Он здесь, – сказала она.

3

Калеб Хейл стоял перед отцом Грейс и с трудом скрывал неприязнь. Кто-то из коллег в полиции Ливерпуля навел справки, и старший инспектор знал, что перед ним Даррен Хенвуд, сорока двух лет, бывший корабельный механик, уже пять лет как безработный. Выражение его типичной бандитской физиономии произвело впечатление даже на Калеба, хотя он за годы службы повидал немало. Из-за его спины выглядывала Джули Хенвуд, его жена. С первого взгляда было видно, что она отказалась от всякой надежды на какие-то улучшения в жизни.

– Почти девять часов, – говорил Калеб, – и вы понятия не имеете, где ваша тринадцатилетняя дочь?

Они узнали и возраст Грейс, и то, что она единственная дочь в семье Хенвудов.

Даррен пожал плечами.

– Часом позже или раньше, она по-всякому приходит.

– И вас это не беспокоит?

Даррен снова повел плечами.

– Подростки. Знаете, какие они.

– Какие? – уточнил Калеб.

Даррен усмехнулся.

– Непредсказуемые. Делают, что вздумается. Без толку им что-то говорить. А Грейс… с ней-то тем более проблемы!

– Под проблемами вы имеете в виду, что ваша дочь отстает в психическом развитии?

– Под проблемами я имею в виду проблемы. У нее не всё в порядке с головой. С рождения так. Не знаю, почему. Жена водила ее к врачу. И тот тоже не мог объяснить. Так уж бывает: родится человек, растет себе и растет, а мозги отстают.

Калеб неожиданно обратился к Джули:

– Миссис Хенвуд, вы знаете, где может быть ваша дочь?

Джули опасливо покосилась на мужа. Складывалось впечатление, словно ей хотелось спросить, какой следует дать ответ.

– Нет, – пробормотала она в итоге, – я тоже не знаю.

– У нее есть друзья, к кому она могла пойти?

– У нее нет друзей, – ответил Даррен. – Кто станет с ней водиться? Она если и говорит, то несет всякую чушь.

– И все-таки есть люди, кому она доверилась бы?

– У нее есть мы, – сказал Даррен.

Калеб догадывался, что отец, вероятно, был последним человеком, кому Грейс доверилась бы. Матери еще может быть – но миссис Хенвуд находилась в полном подчинении у мужа и вряд ли могла быть опорой для дочери.

Они зашли в тупик. Грейс могла быть где угодно.

– А это правда, что говорят? – спросил Даррен. – Что у фабрики столько полиции, потому что там нашли труп?

– Правда. По всей видимости, это Норман Доурик. Он тоже жил в этом районе.

– Колясочник?.. Какая-то женщина сегодня утром про него расспрашивала. Хотела непременно его разыскать.

– Да, колясочник, – подтвердил Калеб.

Он уже не знал, что еще предпринять, чтобы Кейт прекратила свою самодеятельность. Даже угроза жалобы о превышении полномочий не возымела эффекта. Кейт продолжала как ни в чем не бывало. И что хуже всего – постоянно опережала на шаг Калеба и его команду. Находила покойников одного за другим, звала следователей и представляла им очередной узел в запутанном и без того деле. Случай с Норманом злил его особенно. Когда убили Ричарда Линвилла, Роберт по распоряжению Калеба отправился к миссис Доурик и расспросил о муже. Когда же выяснилось, что они давно развелись и Норман живет где-то в Ливерпуле на свою пенсию, озлобившись на весь мир и отвернувшись от Ричарда, своего бывшего друга и начальника, расследование в этом направлении прекратили.

И вот Кейт находит его мертвым – на заброшенной фабрике, запечатанным в бочке с водой. Она позвонила в полицию Ливерпуля. Те вскрыли бочку и обнаружили тело. Калеб представлял, с каким скепсисом полицейские восприняли ее заявление, основанное на словах умственно отсталой девочки тринадцати лет. Вероятно, они усмехались или демонстрировали свое недовольство, пока возились с бочкой. И каково было их изумление после… Калеб приехал в Ливерпуль уже к вечеру, по звонку Кейт. Он поговорил с патрульными, которые первыми прибыли на территорию фабрики, – бывалыми полицейскими, имеющими немалый опыт за плечами. У обоих был нездоровый вид, один из них то и дело утирал платком лоб – очевидно, его до сих пор бросало в пот.

Результаты вскрытия пока не пришли, личность умершего тоже не была установлена. Но из всего, что Кейт узнала от Грейс, следовало, что речь идет о Нормане Доурике, которого уже несколько месяцев никто не видел. Кейт, казалось, готова была раскрыть целую серию убийств, и каждая жертва имела какое-то отношение к Ричарду Линвиллу. Его любовница. Его друг и коллега… И все сложнее становилось объяснить связь между жертвами и Денисом Шоувом. Единственный, кого до сих пор обнаружил Калеб, это Нил Кортни, и тот, уже вне всякого сомнения, умер естественной смертью – в полдень Роберт получил окончательный результат вскрытия. Таким образом, Денис Шоув подозревался в том, что обнаружил Нила Кортни мертвым, похоронил в саду, не сообщив в соответствующие органы, и присвоил его пенсию. Но сверх этого ему нельзя было предъявить каких-либо обвинений – во всяком случае, не в убийстве дальнего родственника. И с убийством Ричарда Линвилла эта история, очевидно, не имела ничего общего.

А вот Доурик не мог сам себя утопить в бочке и после закрыться крышкой. Кейт рассуждала так же.

– Его жестоко убили, – сказала она по телефону, – как и моего отца. Как Мелиссу Купер. Вам лучше приехать, Калеб. Иначе местная полиция двинется в ложном направлении. Мне не убедить их в том, что это убийство связано с двумя другими, совершенными в Йоркшире. Здесь считают, что пьяные подростки напали на беззащитного инвалида. Но мне это кажется маловероятным.

Всю дорогу от Скарборо до самого Ливерпуля Калеб ругался без остановки.

Когда он приехал, труп уже увезли, однако на территории фабрики было по-прежнему не протолкнуться. Калеб сразу заметил, что вокруг царила лихорадочная, почти взрывная атмосфера, превосходящая обычное оживление, какое царит на месте преступления. Он довольно быстро выяснил причину: в неразберихе пропала свидетельница, тринадцатилетняя девочка, указавшая на местонахождение трупа и присвоившая инвалидное кресло жертвы. Она просто исчезла. Полиция уже побывала у ее родителей, но те понятия не имели, где могла прятаться их дочь. Теперь все прочесывали округу в поисках Грейс Хенвуд.

– Девочка точно указала, где спрятан труп, – сказала руководитель группы, когда наконец допустила такую вероятность, что убитый в Ливерпуле мог иметь что-то общее с двумя убитыми в Йоркшире. – Там сотни бочек, а она знала, в какой именно он лежит. Она не могла случайно его обнаружить, ей было бы просто не под силу вскрыть бочку и потом наглухо запечатать ее.

– Хотите сказать, она наблюдала преступление? – заключил Калеб. – Или же видела, как труп прячут в бочку? Если место преступления иное…

– А то и вовсе участвовала. В этих районах действует немало подростковых банд. Такие, к сожалению, не останавливаются перед беспомощным калекой. Даже наоборот.

Калеб успел только перекинуться парой слов с Кейт. Теперь она давала показания сотруднику полиции Ливерпуля.

– Грейс этого не делала, я уверена, – сказала она. – Это умственно отсталый ребенок, добрая душа. И двадцать четыре часа в сутки занята тем, что пытается спастись от отца.

– Почему она сбежала с места преступления?

– Это моя вина, я за ней не уследила, – признала Кейт. Калеб заметил, что лицо у нее бледное, но держалась она получше, чем в прошлый раз, когда обнаружила Мелиссу Купер. – Калеб, она сбежала не потому, что имеет какое-то отношение к убийству. Иначе с чего бы ей вообще показывать, где спрятано тело Доурика? Если б не она, его никогда не нашли бы. Думаю, она испугалась из-за кресла. Она же просто взяла его – и вот появляется орда полиции… Грейс решила, что они приехали из-за нее. Вот и сбежала, и прячется теперь в каком-нибудь укрытии.

Чтобы самому получить представление о ситуации, Калеб отправился к Хенвудам. Он сразу почувствовал неприязнь к мистеру Хенвуду и понял, что его жена и кашлянуть боялась, не спросив разрешения мужа. Но складывалось впечатление, что они действительно понятия не имеют, где могла прятаться Грейс. О кресле они также ничего не знали, не говоря уже о трупе.

– Нам нужны имена и адреса тех, с кем она контактирует, – сказал Калеб. – В какой школе она учится?

Миссис Хенвуд тихим голосом назвала школу и добавила:

– Это школа для детей… с проблемами. Только Грейс ходит туда не каждый день.

«И никого это особо не волнует», – с грустью подумал Калеб.

Коллеги в Ливерпуле опросят учителей в школе, одноклассников и их родителей. Возможно, кому-то из них известно, где могла прятаться Грейс.

Калеб достал из внутреннего кармана визитку и сунул Даррену:

– Вот. Если вдруг что-то вспомните, позвоните мне. Или моему коллеге, который был у вас до меня. Или в какой-нибудь полицейский участок. Это очень важно.

– Хорошо, – пообещал Хенвуд.

Оставалось надеяться, что он сдержит слово.

Калеб вышел на улицу. Полиция тем временем разъехалась, но старшему инспектору сказали, что на следующий день они вернутся и продолжат поиски Грейс. За домом на стенке сидел тощий, очень смуглый мужчина, чье туловище покачивалось из стороны в сторону.

– Это правда, что колясочника нашли мертвым? – спросил он Калеба.