Наш корабль славно разогнался. Нас с криками сопровождает стая чаек.

– Я знаю, куда нам плыть, – мяукаю я.

Все поворачиваются ко мне.

– В Нью-Йорк!

Я жду, пока смысл предложения дойдет до каждого.

– В Нью-Йорк? В Америку на паруснике? Далековато!

Не знаю, что она подразумевает под своим «далековато».

– Только там мы сможем быть уверены, что Тамерлану до нас не добраться. И потом, напомню вам, что стараниями ученых Нью-Йорк по-настоящему свободен от крыс: благодаря мощному ратициду там не осталось ни одной крысы. Если я правильно поняла Филиппа Сарфати, это теперь, наверное, единственное в мире место, где нет крыс.

– Бастет права, – поддерживает меня Роман. – Перемещаясь по Европе, мы рискуем напороться на бурую армию Тамерлана или на его конкурентов. Ты считаешь, что не сможешь пересечь Атлантику, Натали?

Моя служанка убирает со лба черные пряди, закуривает, глубоко затягивается. По-моему, для нее сигарета – способ сосредоточиться.

– До сих пор я ходила на яхтах не длиннее двенадцати метров, и только в Средиземном море.

– Что, есть опасность затонуть? – спрашивает подошедший Пифагор.

Я опережаю с ответом Натали:

– Гораздо страшнее была бы новая встреча с сотнями тысяч крыс и с тысячами голубей!

Натали согласно кивает и крепче берется за штурвал. Пифагор шепчет мне на ухо:

– Тем лучше, я всегда мечтал увидеть Америку.

– Почему?

– Прочел в энциклопедии, что в Северной Америке больше всего кошек, целых сто миллионов, не то что во Франции – каких-то десять миллионов.

Ценное дополнение. Мне уже не терпится встретить 100 миллионов кошек, обитающих в стране, вооруженной стопроцентным средством против крыс.

Парусник шумно режет волны, свежий ветер колеблет мою шерсть. Я чувствую, что расстаюсь со Старым Светом, погубленным крысами. Не завидую я оставшимся там кошкам, свиньям, собакам и людям!

Мне очень жаль, но я не могу спасти сразу всех.

Рядом со мной опускается Шампольон. Распуская и снова собирая свой хохолок, он важно произносит:

– Жан де Лафонтен придумал формулу, резюмирующую пережитое нами: «Что б ты ни делал, обсуди конец; так истый действует мудрец».

74. Жан де Лафонтен

Жан де Лафонтен родился в 1621 году в деревне Шато-Тьерри к северо-востоку от Парижа. Еще в юности он начал писать сказки, театральные пьесы и оперные либретто. Суперинтендант финансов Франции Николя Фуке, друживший с Лафонтеном, подал ему мысль осовременить басни древнегреческого баснописца Эзопа. Лафонтен разработал свою систему повествования, чаще всего начиная или завершая басню моралью.

«И в сердце льстец всегда отыщет уголок» («Ворона и Лисица»).

«У сильного всегда бессильный виноват» («Волк и Ягненок»).

«Не плюй в колодезь, пригодится / Воды напиться» («Лев и Мышь»).

«Нам помощь скорая подчас нужна в делах, / Но горе, коль она в руках у черепах» («Заяц и Черепаха»).

«Сам помогай себе, коль хочешь, чтобы Бог / Тебе помог» («Завязший воз»).

«…Медведя наперед убить, / А после этого уж можно / И мех продать, и пить» («Медведь и два Охотника»).

Лафонтен вдохновлялся текстами не только Эзопа, но и римских баснописцев Бабрия и Федра. Он также пользовался восточным наследием (басня «Рыбы и Баклан», как признавался сам Лафонтен, была навеяна индийским собранием сказок и басен «Панчатантра»).

Некоторые идеи он почерпнул в средневековом «Романе о Лисе», где говорится о победе хитрости над силой.

Свою первую книгу басен Жан де Лафонтен опубликовал в 1668 году, и она быстро завоевала популярность. Басни Лафонтена описывали не только проблемы французского общества и двора, но и все механизмы политического разложения.

Аллегории, использование образов животных, позволяли Лафонтену критиковать двор Людовика XIV и разоблачать ухищрения сильных мира сего, при помощи которых те подавляли слабых и пользовались их наивностью.

Незаметно для власти Лафонтен, проникший в самое сердце ее системы (Версальский дворец), будил умы.

Увы, успех покровителя Лафонтена – Николя Фуке вызвал ревность у короля. Тот повелел схватить министра и без всякого решения суда бросить в тюрьму. Все, кто трудился во дворце Фуке в Во-ле-Виконт (его повар Ватель, садовник Ленотр, архитектор Лево, музыкант Люлли, драматург и актер Мольер, а также сам баснописец) оказались во власти самодержца.

Лафонтен, верный другу, заступился за Фуке, сочинив басню «Лиса и Белка» (белка была символом рода Фуке). Людовик XIV, разгневавшись, отправил поэта в ссылку, но через несколько лет смилостивился.

«Я использую животных для вразумления людей», – объяснял Лафонтен. На закате жизни он сочинял эротические басни и проявлял себя как безбожник, поэтому ему было отказано в предсмертном отпущении грехов. Чтобы получить его, он был вынужден самолично сжечь свои сочинения, объявленные нечестивыми.

После смерти Лафонтена в 1695 году его басни неизменно входили в школьные программы во Франции и во многих других странах, наставляя и обучая мудрости молодежь.



Энциклопедия относительного и абсолютного знания. Том XII

75. Последняя надежда

Если хорошенько подумать, то я, наверное, не посоветую вам отправляться на берег моря и уж тем более плыть по морю в Америку.

Америка – это страшно далеко.

Болтаться непонятно где, когда вокруг только соленая вода и ничего больше, – это ужасно выматывает.

После отплытия из Гавра я не знаю покоя. У меня гадкое чувство, что даже если станет совсем невмоготу, то бежать будет некуда. Умение плавать не поможет: я бы удивилась, если бы мне удалось преодолеть вплавь достаточно большое расстояние.

Все-таки раньше у меня была водобоязнь, поэтому положение для меня невыносимое. Из головы не выходит картина «Плот “Медузы”». Вдруг то же самое ждет и нас? После голода на острове – голод в открытом море? Тогда мы все друг друга сожрем, и кошки не станут исключением.

Как же меня угнетает собственное воображение!

Перед моим мысленным взором разворачивается ровно то же самое, что рисовал себе выставленный в Лувре Жерико, когда работал над своим полотном, с той разницей, что вместо людей на плоту кошки, это они карабкаются друг на друга, чтобы махать белой тряпкой.

Воображение – опасная штука! Я придумываю на пустом месте несуществующие опасности – вероятно, чтобы совсем не раскваситься. По правде говоря, покой мне не по нутру. Пусть лучше жизнь бросает мне вызов за вызовом.

С другой стороны, от нескончаемых испытаний у меня возникла сверхчувствительность, даже паранойя.

Вот так, вся в своих думах, я плыву на «Последней надежде» по бескрайнему океану, как вдруг из одной каюты доносятся странные звуки.

Подкрадываюсь к двери – и что же я вижу? Совокупление моей служанки Натали с ее избранником Романом!

Наконец-то эти двое отбросили колебания, вызванные человеческим воспитанием, и дали волю своим животным побуждениям.

Возможно, это простое любопытство, а возможно, меня не перестает изумлять людская натура, но я, вывалив язык, застываю у иллюминатора.

Ко мне подкрадывается Анжело – ему обязательно надо уставиться туда же, куда и мне. Я не тороплюсь его прогонять. Если у меня и есть что ему передать, то это именно любопытство. Пока Анжело будет интересовать все неведомое, он не превратится в полного глупца.

Мы молча таращимся на парочку в каюте.

Да уж, любовь у людей – это нечто! Особой радости они не выказывают, уж больно сдержанны. Такое впечатление, что они сосредоточены на анализе своих ощущений, а не на восторге от них. Никогда не видела таких гримас!

Если говорить о позах, то в этом они сильно ограничены из-за своей негибкости. Например, Натали, как я погляжу, не может закинуть ноги себе за уши (а ведь это непременно позволило бы ей испытать новые ощущения). Что до мужского члена, то он, как мне удается подсмотреть, гладкий, как у сфинкса, и полностью лишен шипов.

При этом оба, похоже, довольны своим совокуплением. Натали дышит все громче, а потом переходит на мышиный писк, который лично мне кажется смехотворным (почему бы ей не заорать, чтобы как следует отдышаться?), а Роман все это время подражает мычанию того самого быка, который без конца подбрасывал его над землей во время корриды.

Вот я и узнала, как размножается вид, столько времени господствовавший на планете.

Пара издает все более громкие звуки, похожие сначала на отрыжку, а потом на кудахтанье, отчего я испытываю внутреннее напряжение и не могу удержаться от смеха – у меня это проявляется, как известно, в чихании.

Анжело силится понять, что со мной происходит. Чувствую, он обеспокоен.

Это понятие, смех, ему неведомо, и он боится, что я задыхаюсь.

У меня нет сил растолковывать ему все, когда-нибудь он сам поймет. Смех сменяется другой эмоцией – желанием тоже заняться любовью. Наблюдение за потехой под названием «человеческая любовь» парадоксальным образом заводит меня саму.

Не исключаю, что мое возбуждение сродни тому, что испытывают люди, когда смотрят свои порнофильмы.

Не интересуясь больше ни людьми, ни своим сыном, я выхожу на палубу и зову Пифагора. Ответа нет.

Куда он подевался? Вечно куда-то пропадает, когда нужен.

Наконец я слышу его голос откуда-то сверху. Он, оказывается, залез в круглую дозорную люльку на кончике средней мачты.

Этот кот – просто живое воплощение парадоксов. Боится летать по воздуху, но всегда стремится оказаться на высоте.

Я лезу по вантам к нему.

– Что ты здесь забыл?

– Высматриваю землю. Зачем ты меня звала?

С этими котами вечно одно и то же: ничего не чувствуют сами, изволь все им объяснять.

– Я застала наших слуг за актом воспроизводства.

– Что ж, лучше поздно, чем никогда.

– Когда смотришь на такое, закрадывается вопрос, как этот вид умудрился оказаться столь жизнестойким.

– Мало взобраться на вершину, надо еще там закрепиться.

– Ты о человеческой цивилизации?

– О ней самой. Они были на вершине, но не смогли там удержаться. Недавно мне приснился сон, – продолжает Пифагор. – Люди стали вымирающим видом, их показывают в зоопарках. О каждом новом рождении сообщает пресса, прямо как у панд.

Не вполне понимаю, на что он намекает, и ничего не знаю о зоопарках и пандах.

– Ты не находишь, что у людей совокупление тянется слишком долго? – возвращаю я его к главной теме.

– Нахожу. Десятки минут у них против считаных секунд у нас.

– Почему они так тянут?

И как раз в этот момент Натали издает такой громкий вопль, что слышно даже у нас на верхотуре.

– Готово, у нее оргазм, – комментирует сиамец с видом знатока.

– За удовольствием последует расслабление. В последнее время она была напряжена. После всего пережитого она заслужила разрядку.

– Через девять месяцев может родиться человечек.

– Это вдохновляет. Сделай мне котят, Пифагор. От моего первого окота остался всего один, и у него так себе с головой, напрашивается улучшение породы.

– Ты про Анжело? Нехорошо так говорить.

– Он слишком самодовольный.

Пифагор разочарованно вздыхает:

– После нашего знакомства мы часто занимаемся любовью, а ты все не беременеешь.

– Думаю, это потому, что мой организм чувствовал: момент еще не настал. Организм, знаешь ли, подчиняется рассудку…

Слова вырываются у меня сами по себе, но ведь это правда! Мой мозг должен напрячься и что-то разблокировать, тогда и произойдет оплодотворение. Так проявится один из талантов, возникших у меня благодаря овладению своим разумом, – умение влиять на собственную детородную способность.

Мы направляемся в каюту, где ночуем на протяжении всего плавания. По пути мы сталкиваемся с другими пассажирами.

Свиньи дискутируют с собаками – они понимают друг друга по интонации. Бадинтер и Наполеон теперь неразлучны. У кошек сиеста. Уставшие люди дремлют, некоторые играют в шахматы и в карты.

Добравшись до нашего логова, я устремляю взгляд своих зеленых глаз в его синие.

– Предлагаю тебе попробовать кое-что новенькое, – мяукаю я. – Давай займемся любовью, соединив кабелем твой «третий глаз» и мой!

– Как, извини?..

Знаю, он переспрашивает только для того, чтобы выиграть время и поразмыслить. Предвидя его ответ, я продолжаю:

– Нам понадобится кабель. У тебя есть?

– Нет, а у тебя? Может, у тебя остался шнур после спора с Тамерланом в лодке?

– Тогда мне было не до шнура: при бегстве с лодки я заботилась о спасении своей шкуры и ЭОАЗР в придачу, а не о записи нашей встречи.

Мы с сиамцем рыщем по каютам в поисках кабеля. Наконец, находим его в рулевой рубке, здесь же лежат два штекера – обычный и микро-USB.

Мы возвращаемся к себе. Пифагору удается накинуть дверную щеколду, чтобы нас не побеспокоили, я задергиваю шторы.

Мы знаем, что и то и другое – человеческие ритуалы.

Теперь мы сидим, устроившись друг напротив друга на полу.

– Боишься? – спрашиваю я Пифагора.

Он встряхивается.

– Насколько мне известно, так еще никто не пробовал, даже люди.

– Это послужит дополнительным доказательством нашего превосходства. Двойное соединение – terra incognita сознания.

Это выражение я подсмотрела в Интернете. Знаю, слова могут производить впечатление. Так я хочу положить конец последним сомнениям кота.

– Ты уверена, что мы не наглупим?

– Единственный способ это узнать – попробовать.

Он вынимает обеими лапами приемо-передающее устройство для связи с людьми из своего «третьего глаза» и вставляет туда USB-штекер. Я делаю то же самое, и по мне бежит слабый ток. Так ощущается наш природный мозговой заряд.

– Ты готов? – спрашиваю я, немного волнуясь.

Он тоже слегка дрожит.

– Погоди… На случай, если… Если выйдет плохо, я не хочу, чтобы ты решила…

– Боишься, что мне станут доступны твои самые потаенные мысли?

– Нет-нет… – бормочет он.

Я попала в точку.

– Надейся на лучшее.

Принимаю позу готовности, чтобы перед умственным слиянием соединиться с ним физически. Происходит стыковка. Я начинаю испытывать удовольствие и закрываю глаза.

Сначала это не отличается от обыкновенного совокупления. Потом появляется что-то новенькое, чего не описать словами.

Сперва взрывной рост удовольствия: оно вдвое, втрое, в десять раз сильнее обычного. Под веками у меня мелькает потрясающий калейдоскоп красок: то волны, то языки пламени. Пламя обдает желтыми, оранжевыми, багровыми, черными сполохами мой мозг.

Потом мне открывается новая картина.

Моя мать. Я вижу, как она рожает. На свет появляются шестеро котят, в том числе я. Странное дело, я знаю, что это я, хотя выгляжу совсем не так, как сейчас. Шерсть у меня серая, а не бело-черная. Глаза тоже не изумрудные, а сапфировые.

Я родилась серой и синеглазой!!!

Я сильно изменилась.

Вижу себя сосущей молоко матери, играющей с братьями и сестрами. Я отталкиваю их лапой, чтобы добраться до самого набухшего материнского соска.

Я с самого начала была жестокой и эгоистичной.

А вот я немного позже, чуть подросшая, несущая как трофей свою первую мышку. Я вижу себя, как будто смотрю со стороны. Я очень гордая, как будто знаю, что рождена для царствования. В возрасте всего нескольких недель я уже держусь, как предводительница стаи.

Все ускоряется, дальнейшее видится короткими вспышками: вот я со своей служанкой Натали у нее в квартире, рожаю котят; вот бой за Лебединый остров, вот мы закрепляемся на острове Сите, вот я играю на органе в соборе Парижской Богоматери, вот лечу на монгольфьере, вот мой первый смех при виде хвоста сфинкса, первое окунание в реку, когда я прощаюсь с былой фобией; знакомство с собственным сознанием при помощи «третьего глаза», моя планета (вид из космоса), свиной суд над людьми, коррида, знакомство с искусством в Лувре, сражение на скованной льдом реке и, наконец, мысленное и телесное слияние с Пифагором.

Так вот она, я!

Чувствую, Пифагор тоже просматривает в ускоренном режиме свою жизнь. Мне доступны его мысли, и я не могу отказаться от удовольствия пошпионить: вижу его рождение, молодость, наши интимные моменты, как воспринимал их он – порой совсем не так, как я.

Так вот он, ты!

Две жизненные траектории, устремляющиеся к мгновению слияния наших судеб.

Мои сполохи касаются его синих, зеленых, серых, черных сполохов. Два наших мозговых пожара перемешиваются, становятся единым сиренево-перламутровым пламенем.

Раскаленный уголек покидает краешек последнего позвонка в моем хвосте, бежит по позвоночнику и взрывается сначала в лоне, потом в мозгу.

Мое сердце – мигающий все быстрее сгусток света. Наши сердца начинают биться в унисон. Наш общий свет становится все ярче и ярче.

Я вижу то, что видит он, он видит то, что вижу я. Я чувствую то же, что чувствует он, и знаю, что это происходит и с ним.

Я становлюсь им, он – мной.

Вместе мы становимся чем-то большим, и эта сущность превосходит нас, у нее четыре глаза, четыре уха, восемь лап, два носа, два рта, два мозга, два сердца, два половых органа.

При этом меня охватывает неописуемое наслаждение, не такое, как всё, что бывало со мной раньше: это физический восторг, помноженный на интеллектуальный.

Мне хочется, чтобы это мгновение не кончалось никогда.

Мой перегретый мозг полон мыслей, и они сменяются более стремительно.

Единственное, что меня ограничивает, – это мое собственное представление о себе.

Но я не только та, кем себя считаю.

Я считаю себя Бастет, но могу быть кем-то гораздо большим. Я могу быть Бастет и Пифагором.

Я могу быть всеми кошками сразу, всеми животными вообще.

Я могу связаться со всем живым. Даже с деревьями, даже с планетой, даже со звездами, даже со вселенной.

Я неизмеримо больше, чем воображала раньше…

Я могу быть другими.

Истинная любовь – все это постигнуть.

В миг, когда эта мысль доходит до меня во всей полноте, я принимаюсь вопить во всю силу своих голосовых связок.

Мой вопль долог и громок.

Я умолкаю только тогда, когда в дверь каюты начинают барабанить.

Я открываю глаза, Пифагор тоже. Мы смотрим друг на друга. У него ошалевший вид.

– Который час? – спрашиваю я.

Он отодвигает штору. Снаружи темень.

– Это длилось долго, – говорит он.

– Мне было чудесно, а тебе?

– Невероятно! Не знаю, как это описать. Спасибо, что предложила это, Бастет.

– И тебе спасибо, Пифагор.

В дверь опять стучат.

Я выдергиваю из своего «третьего глаза» штекер. Пифагор делает то же самое и открывает дверь.

Перед нами Натали, она выглядит испуганной и что-то лепечет на своем человечьем языке. Я возвращаю в свой «третий глаз» переводящее приемопередающее устройство.

– Вы всех переполошили. Целых десять минут воплей! Вы ранены?

Мне хочется рассказать ей о невероятных ощущениях, которые я испытала (Любовь с большой буквы), но вряд ли она способна понять мое открытие, ведь ее человеческий ум ограничен, пусть она и была первой, кто рассказал мне об этой особенности их вида – умении любить.

– Давайте-ка потише… Весь корабль переполошили.

Ничего другого не следовало ожидать: если ты счастлив, готовься, что на тебя станут негодовать.

Я постепенно выныриваю из огромной волны чувств.

– Нам надо поговорить, – предупреждаю я служанку.

Я веду ее к ней в каюту, где сажусь на край иллюминатора, чтобы находиться на уровне ее взгляда.

– Пора бы вам проявлять ко мне уважение, соответствующее моему положению. Иногда мне кажется, что вы забываете, кто я такая.

Требовать систематического обращения «ваше величество» еще рано, но я продолжаю:

– Я – Бастет, я готовлю всемирную революцию – революцию Фелисите. Вам, людям, пора понять, что теперь вы занимаете другое место, ниже нашего. Ваше человеческое господство теперь в прошлом, как в свое время ушло в прошлое господство динозавров. Можете отдыхать, эстафета переходит к нам.

Способна ли она, существо ограниченное, понять очевидное?

Я заключаю:

– А теперь расслабьтесь, доверьтесь мне, все пройдет как по маслу. Я все беру на себя.

При этом я думаю:

Именно я, понявшая теперь Юмор, Искусство и Любовь, поведу вас путем Фелисите.

76. Иерархия в волчьей стае

В волчьих стаях впереди идут старые и больные, потому что они определяют скорость движения всей группы.

Следом за ними движутся несколько крепких волков, чтобы отбиваться в случае нападения на стаю или кинуться в погоню за неожиданно появившейся добычей.

В центре располагаются пятеро не таких сильных волков, их роль – поддержка действий тех, кто впереди. Замыкает движение вожак, следящий за остальными. Таким образом, у волков всегда впереди слабые, позади сильные, а вожак – замыкающий, у него панорамный обзор.



Энциклопедия относительного и абсолютного знания. Том XII

77. Земля обетованная

Мать всегда повторяла: «Достаточно долго и внимательно за чем-то наблюдать, чтобы даже самая скучная картина стала захватывающей».

Глядя на море, я говорю себе, что так учусь постигать смысл собственной жизни, неожиданно находя в ней дополнительный потенциал. Это погружает меня в особенное состояние, и оно, вероятно, кажется остальным пассажирам парусника очень странным.

После сеанса слияния с Пифагором я стала симпатизировать всем вокруг, даже своему сынку (хотя он совершенно несносный), к которому теперь испытываю нежность.

Но этот волшебный эффект недолговечен. С каждым днем я становлюсь все «нормальнее». Остальные пассажиры все больше меня огорчают, я тревожусь из-за опасности захвата крысами всего мира и видеть не могу Анжело – он меня просто бесит.

Я не повторяю телесно-духовную стыковку с Пифагором. Слишком сильно потрясение. Злоупотреблять нельзя: раз в год, не чаще.

Я сделала это – широко распахнула дверь в свое сознание. Теперь я знаю: это возможно, но не считаю, что сейчас подходящий момент для наслаждения, слишком многое надо утрясать.

Со счастьем всегда так – бегаешь, бегаешь за ним, а поймав, не удержишь.

Натали и Роман тоже перешли от состояния страстной влюбленности к унылой повседневности. Я больше не улавливаю в них того электрического заряда, не замечаю искр, которые так и сыпались, когда им только предстояло спаривание. В этом, должно быть, и состоит причина столь длительного предварительного этапа у людей: они знают, что потом отношения станут пресными.

Думая о Пифагоре, я понимаю, откуда моя сдержанность с ним.

Когда кого-то действительно любишь, то живешь в постоянном страхе его потерять.

Любовь не должна меня сдерживать. Мне не следует привязываться к этому коту. Ну, самец и самец, не единственный и не какой-то особенный.

Надо стараться никогда не влюбляться.

Я встряхиваюсь, вылизываю всю себя и иду на корму, к своей служанке. Там я, разлегшись, зеваю и спрашиваю:

– Сколько дней продолжается наше плавание?

– Тридцать пять.

– И когда же, по-вашему, мы приплывем?

– Не знаю.

– Хотелось бы, чтобы все пережитое не оказалось напрасным, – мяукаю я. – Обязательно повторю это всем кошкам на борту, пусть запишут, если сумеют.

Незаметно, чтобы она заинтересовалась моими мыслями. Ничего, заинтересуется.

– А если они не сумеют, то я бы хотела продиктовать свои воспоминания вам. Вы бы просто записывали, а я бы говорила, как бы обращаясь к кошачьей молодежи. Потом из этого получилась бы книга. У меня уже готово название: «Завтра – кошки».

Она молча хмурится.

– Хочу назначить вас своей официальной секретаршей.

Она зажигает сигарету и спокойно курит. Такое впечатление, что она все еще не воспринимает меня всерьез. С ума сойти, сколько у людей предрассудков насчет кошек. Они по-прежнему считают нас обычными домашними животными, хотя мы столько пережили вместе!

– Эта книга послужит фундаментом нашей кошачьей цивилизации, – настаиваю я. – Как Библия.

Она насмешливо пожимает плечами и ласково меня гладит. Похоже, она ничего не поняла. Тут дело не в переводе, а в несовпадении образа мышления.

Она мнит себя бесконечно выше меня.

Меня отвлекает кое-что неожиданное: чайка высоко в небе, издающая хриплые крики. Натали тоже ее видит и слышит.

На «Последней надежде» раздается звук колокола. Все высыпают на нос корабля, все, кто может, привстают на цыпочки. Анжело вертит хвостом, Эсмеральда в сомнении качает головой, Пифагор нервно теребит правое ухо, Шампольон высоко задирает свой хохолок, Натали разглядывает в бинокль горизонт. Внезапно люди одновременно издают радостный вопль.

– Это Нью-Йорк? – спрашиваю я.

– Да, мы доплыли! Я уже вижу первые здания, – с облегчением докладывает Натали.

– Дайте мне, пожалуйста, бинокль, служанка.

Я припадаю к окулярам и тоже вижу заостренные громады, лес серых треугольников. Наш корабль приближается к берегу на хорошей скорости, и я все лучше различаю новый мир, медленно водя биноклем туда-сюда.

– Вот это статуя Свободы, – говорит моя служанка, направляя для меня бинокль в сторону монумента.

Я вижу женскую фигуру в тоге, с факелом в руке, такую же, как на мысу Лебединого острова, разница только в размере: эта раз в десять больше.

Мое внимание привлекает малозаметная деталь. Я вздрагиваю. На воздетой в небо руке темнеют коричневые пятна. Я присматриваюсь.

Это не ржавчина…

– Можно приблизить? – прошу я служанку.

Она вертит колесики, и увиденное заставляет меня содрогнуться от кончика хвоста до самого носа.

– Можно попросить еще увеличить?

Изображение приближается, становится отчетливее. Я судорожно сглатываю.

Только не это!

Я вижу «их». Я хорошо различаю постамент и основание статуи женщины-богини, чью человеческую голову недурно было бы заменить на кошачью.

Вокруг статуи и на ней самой кишмя кишат не тысячи, не десятки и даже не сотни тысяч – миллионы бурых крыс.

О, только не это, не здесь, не сейчас. Только не они.

Их так много, что островок уже не разглядеть. Вместо суши – омываемый волнами клочковатый бурый ковер.

Я понимаю, что намеченная мной цель достигнута, но решение стремиться к ней было ошибочным. Все пассажиры «Последней надежды» разделяют мое разочарование.

То, что мы видим прорву мерзких крыс даже там, где не ожидали увидеть ни одной, влияет на меня новым, очень странным образом.

Мой взор заволакивает странная пелена, горло сжимается.

Это что-то новенькое – сочетание двух сильных, противоречащих одна другой эмоций.

Я смеюсь, чтобы не зарыдать.



(Продолжение следует…)

Благодарности

Выражаю признательность Амели Андрие, Вивиан Перре, Жан-Иву Гоше, Джонатану Верберу, Сильвену Тимси, Джереми Герино, Себастьяну Теске, Зоэ Андрие, Эрику Витцелю, Конни Бедросьян, Стефану Пуйо, Шарлотте Гануна-Коэн, Мелани Лажуани, Тьерри Бийяру, Эмилю Серван-Шреберу, профессору Дидье Дезору.

Я благодарен моему редактору Каролине Риполл и всему коллективу издательства «Альбин Мишель», поддерживающему меня в работе над моими романами.

И, конечно, редакторам, находящимся рядом со мной с самого начала, – Ришару Дюкуссе и Франсису Эсменару.

Музыка, звучавшая во время работы над этим романом

Иоганн Себастьян Бах. «Токката», «Воздух», «Гольдберг-вариации», «Двухголосная инвенция», «Адажио ре-минор».

Винченцо Беллини. «Каста Дива» (ария из оперы «Норма») в исполнении Марии Каллас.

Питер Габриэль. Композиция Birdy’s Flight (из альбома Birdy).

Антонио Вивальди. Largo (из цикла «Времена года»).