Не знаю, как у вас, а у меня иногда бывает впечатление, что я – существо с другой планеты. Все, кто суетится вокруг, кажутся мне актерами, действующими по неведомому, тайному сценарию.
Бывает, все хорошо, а порой все плохо, и тогда я превращаюсь в щепку, которую несет течение реки, швыряет от берега к берегу, ударяет о камни, втягивает в водовороты, а потом вдруг выбрасывает в какой-нибудь безмятежный занесенный песком уголок.
Моя мать всегда говорила: «Если тебе кажется, что для тебя нет места в этом мире, значит, твое предназначение – создать новый мир».
Я прихожу в себя, отряхиваюсь и продолжаю движение среди вызывающих тревогу декораций. Остальные тоже начеку. Натали прерывисто дышит, у Пифагора топорщится шерсть.
Мы опасаемся, что Париж во власти крыс, но чем дальше, тем больше он похож на лишенную жизни пустыню.
Можно подумать, по городу прокатился ураган, унесший невесть куда всех грызунов. Возможно ли, чтобы наши враги волшебным образом испарились?
Быть того не может!
Я напрягаю все органы чувств. Крыс не заметно, чего не скажешь о ползающих повсюду тараканах и о тучах мух, каких я еще не видывала.
Оставив грузовик на берегу, мы садимся в лодку и плывем на остров Сите, где нас также встречает странное безмолвие.
Картина, открывшаяся нам, хуже всего, чего я опасалась. Как описать то, что мы увидели?
Все обитавшие здесь кошки, как и люди, похоже, истреблены.
– Где, по-твоему, крысы? – спрашиваю я Пифагора.
– Полчище Тамерлана движется, надо полагать, плотной массой, уничтожая все, что встречается на его пути. Так оно завоевывает одну территорию за другой.
Он прав, иных объяснений не найти: крысиная масса слаженно ползет по Земле, томимая жаждой тотального истребления всего живого.
Не считая запаха, не осталось никаких следов виновников этой катастрофы.
Мы медленно бредем по своему бывшему Раю, теперь полностью разоренному. Мы жадно ловим любые звуки, но не слух и не обоняние, а именно способность видеть катастрофические последствия нашествия крыс приводит нас в полное уныние.
На паперти собора нас ждет самое ужасное. Я замираю, пораженная кошмарным зрелищем.
На сколоченных в виде буквы «Т» досках распят лев Ганнибал. Его широко раскинутые лапы привязаны веревками – такое впечатление, что он раскрывает нам объятия.
Бедный хищник весь в ранах, а вдобавок у него выдрали клыки и когти. Крысы предупредили нас, на что они способны, разоружив и унизив главного нашего воина. Пифагор воспринимает их послание так же, как я.
– У крыс была потребность выместить свой страх на этом суперкоте, отомстить за свое поражение на Лебедином острове.
По бокам от Ганнибала висят замученные этим же способом другие кошки. Я узнаю Вольфганга. Его грудная клетка чуть заметно приподнимается. Припав к ней ухом, я вскрикиваю:
– У него еще бьется сердце!
Мы снимаем его с креста и опускаем на траву. Пушистый синевато-серый кот бывшего президента дрожит, вывалив язык.
– Пить… – чуть слышно шепчет он.
Я зачерпываю немного воды в соседнем фонтанчике и даю ему, потом трусь носом о его нос. Мне удается разобрать его мяуканье:
– Их было слишком много…
Я пытаюсь его напоить. Он содрогается, вспоминая пережитый кошмар, ловит ртом воздух.
– Они внезапно напали на нас сегодня утром… Они овладели огнем… Подожгли деревянный забор… Ворвались и всех перебили… Ганнибал геройски сражался, сначала он их сдерживал… Он дрался до последнего вздоха…
Вольфганга колотит нервная дрожь.
– С ними была маленькая белая крыса?
– Их было так много, что ничего нельзя было разобрать… Сплошной серый шерстяной поток.
Вот как все было – войско врага надвинулось единой плотной массой. Вольфганг закашливается и не может остановиться. Теперь от него вряд ли чего-то добьешься.
Натали и Роман пытаются отыскать живых среди покрывающих площадь юных тел, но тщетно.
Меня охватывает новое чувство: это я во всем этом виновата! Он погибли из-за меня.
Если бы не моя победа на Лебедином острове, мы имели бы дело только с Камбисом – менее опасным противником. А моя идея собрать столько народу на отдельном островке? Я мечтала о королевстве, а получилась тюрьма.
Вольфганг с трудом выдавливает одно слово. Я наклоняюсь к нему и слышу:
– Анжело…
– Что с Анжело? Что с моим сыном? Говори!
Вольфганг хрипит, собираясь с силами, чтобы продолжить:
– Анжело, Эсмеральда, еще несколько кошек и молодых людей… – Он запинается, брызжет кровавой пеной. – Они смогли сбежать.
Анжело жив!
– Куда они направились?
– В тоннель метро. – Вольфганг изгибается в судороге и говорит нечто, звучащее в данной ситуации полнейшей нелепицей: – Бастет… умоляю… ты должна снова попробовать шампанского. Только уже не отхлебывай, а выпей полный фужер. Так ты нащупаешь новые решения.
Какое еще шампанское в такой момент?!
Его фраза при столь трагических обстоятельствах так неуместна, что я не нахожусь с ответом. Припоминаю, что главными удовольствиями были для Вольфганга еда и питье. Чувствуя близость конца, он, наверное, думает о тех радостях, которые бывали в его жизни.
– Я выпью шампанского, обещаю, – говорю я ему. – Выпью с мыслью о тебе.
Вольфганг куда-то ползет. Я не пытаюсь ему помочь. Знаю, он, подобно сфинксу, подыщет местечко, чтобы скрыть там свою агонию от посторонних взглядов.
Я мысленно провожаю его:
Прощай, Вольфганг, до встречи в следующей из наших девяти жизней.
Больше нельзя терять времени. Я обязана направить свою энергию на сохранение жизни, а не на попытки удержать то, что уже невозможно удержать.
Я ищу свою служанку Натали. Расхаживая среди развалин и трупов, я, наконец, ее вижу рядом с телом шаманки Патриции. Оно все в ранах от крысиных зубов. Подозреваю, что она дралась голыми руками с сотнями крыс и в итоге потерпела поражение. Значит, шаманский талант не помог ей наладить контакт с этим зверьем и убедить его пощадить ее.
Патриция! Патриция! Сохранилась ли в этом теле хотя бы частичка души, которая уловит мое мысленное послание?
Но нет, ее телесная оболочка опустела. Натали горько плачет. Я торопливо лижу ей щеки.
Потом, постепенно понимая, что такое грусть, связанная с состраданием, я устраиваюсь рядышком с ней и устраиваю сеанс утешительного урчания (24 герца).
Знаю, даже если нам надо спешно отправиться на поиски моего сына и остальных выживших, придется потратить некоторое время на восстановление энергии, чтобы потом максимально использовать каждую минуту.
У меня на глазах рыдает служанка, дома превращаются в дым, кот Вольфганг уползает, чтобы спрятаться и умереть. У меня странное чувство: щиплет глаза.
Что за бессмыслица? Мы, кошки, не умеем плакать. Или все-таки умеем?
Жжение в веках становится невыносимым.
Нет, не сметь плакать, только не сейчас! Плакать нельзя. Нельзя считать себя жертвой.
Это не по-кошачьи. Мы – хищники, мы сами на кого угодно нагоним страху.
И все же в уголках моих глаз наворачиваются слезинки.
Мое тело меня предает.
Не желаю себя жалеть! Но после первой слезинки наворачивается вторая. Я считаю плач слабостью, тем не менее он приносит мне облегчение.
Как было раньше со смехом, я перестаю сопротивляться и даю волю чувствам.
Тем хуже для меня, вот я и плачу, совсем как человек.
Но пока из моих глаз изливается жидкость, я обдумываю стратегию дальнейших действий – это способ не расклеиться окончательно.
И я принимаюсь урчать громче прежнего, уже для самоутешения.
54. «Мурлыкотерапия»
Термин «мурлыкотерапия» предложил в 2002 году ветеринар из Тулузы Жан-Ив Гоше.
Он заметил, что кошачьи вибрации на низких частотах (20–50 герц) оказывают умиротворяющее воздействие, а также ускоряют (в три раза!) срастание сломанных костей, рубцевание ран, заживление порванных мышц.
Дело в том, что кошачье урчание вызывает у человека выработку серотонина – гормона, благоприятно влияющего на качество сна и на настроение.
Жан-Ив Гоше обнаружил также, что мурлыканье кошки уменьшает усталость и позволяет лучше восстанавливать силы после полета на самолете.
По утверждению ветеринара, кошки улавливают по феромонам (особые молекулы, рассеиваемые нашим потом), когда мы неважно себя чувствуем, и у них появляется желание улучшить наше состояние. Мурлыканье абсорбирует всю нашу негативную энергию, заметно поднимая нам настроение. Оно же вызывает выработку мозгом эндорфинов (через рецепторы под названием «тельца Пачини»), а также напрямую намагничивает гены (влияя, в частности, на гены кортизола, нашего природного обезболивающего, повышая выработку стволовых клеток, регенерирующих ткани).
В настоящее время многие кинезиотерапевты прибегают к мурлыкотерапии для лечения тендинитов и болей в позвоночнике, а также для заживления костей. К мурлыкотерапии все чаще прибегают в домах престарелых. По словам Жан-Ива Гоше, особая волна вибрации кошачьей гортани позволяет престарелым людям на первых стадиях старческого слабоумия сосредоточиваться и лучше организовывать свои мысли.
Энциклопедия относительного и абсолютного знания. Том XII
55. Лабиринт
Уверена, Пифагор видел, как я плачу.
Не знаю, что об этом думаете вы, но по мне, так эмоции иногда идут на пользу, хотя порой они – пустая трата времени.
Лично я – сторонница того, чтобы сначала действовать, а уж потом начинать задаваться вопросами.
Скажу больше: я по-прежнему убеждена, что активность приносит душевный комфорт, тогда как самоанализ лишь порождает движение по бесконечной адской спирали самобичевания.
Таково мое личное мнение. Вы не обязаны его разделять.
Я слизываю собственные слезы, отряхиваюсь и предлагаю приступить к поискам Анжело и остальных выживших, убежавших, по словам Вольфганга, в тоннель метро.
Я и мои товарищи по приключениям – Пифагор, Натали, Роман и Шампольон – спускаемся по лестнице метро и утыкаемся в дверь, которую сами же установили после ночной атаки крыс, повылезавших из этого самого тоннеля. На двери цифровой замок, упрощающий запирание и отпирание.
На наше счастье, крысы пока не разбираются в цифрах.
Мы движемся по темному тоннелю. Натали и Роман светят себе под ноги смартфонами. Я соблюдаю осторожность, ориентируясь по запахам, оставленным кошками и людьми.
Запахи свежие. Это – единственное, что сохранилось от нашего погибшего сообщества.
Мои напряженные усы готовы уловить малейшее движение воздуха.
Через некоторое время мы начинаем различать новый, не кошачий запах.
Здесь побывали крысы.
Возможно, они до сих пор здесь.
Вдруг они гонятся за беглецами?
Мы крадемся по черному лабиринту метро, ориентируясь только по запахам. У меня опять возникает предчувствие, что скоро со мной что-то случится.
Крепнет ощущение, что вот-вот появятся крысы. Тогда мы вряд ли сможем спастись.
Крысиный запах усиливается. Я не смею остановиться, боясь показаться другим трусихой.
Откуда-то с потолка доносится свист. Я замираю как вкопанная.
Крысы?
Снова свист. Я уже готовлюсь к бою, но тут свист сменяется хлопаньем крыльев.
Мимо нас проносятся сотни летучих мышей.
Мы идем дальше. Из канализационной решетки тошнотворно несет нечистотами. Я поворачиваюсь к сиамцу.
– Держись ближе ко мне.
Даже если он боится, пусть в случае нападения прикроет меня. Пока крысы будут расправляться с ним, я при удачном раскладе успею улизнуть.
– Выходит, я тебе небезразличен? – совсем некстати спрашивает он еле слышно.
В этот момент слышится какое-то мерзкое шуршание. На всех нас падает откуда-то сверху куча тараканов. Люди вопят от страха, и мы, размахивая – одни руками, другие лапами или крыльями, – несемся прочь.
Не выношу тараканов. Не выношу подземелья. Ненавижу все это.
Наконец-то мы подбегаем к выходу, стряхивая облепивших нас насекомых.
Надо крепиться, я ведь сильная! Меня ничего не пугает. Я – царица, кошачье величество, готовящаяся к появлению новой цивилизации.
– Мы прошли под Сеной, – сообщает Натали. – Это – станция «Шатле». Ты еще чувствуешь запах беглецов, Бастет?
Я принюхиваюсь.
– Туда!
Мы выбегаем на поверхность, в глаза бьет свет. Шампольон, плохо переносящий путешествия в темных тоннелях, где не полетаешь, опережает остальных.
Я медленно трушу, старясь не сбиться со следа, Пифагор тащится за мной.
– Мы на улице Риволи, – говорит, моргая, моя служанка.
Вдоль улицы вздымаются серые развалины. На мостовой громоздятся остовы машин, в некоторых белеют человеческие скелеты.
Мы бредем дальше.
Запах ведет нас по улице Риволи. Впереди мы видим огромное здание, похожее на Версальский дворец.
Я принюхиваюсь и начинаю различать смесь запахов. Определенно, Анжело и Эсмеральда здесь побывали. Крысиного запаха я не улавливаю.
– Почему, по-твоему, здесь нет крыс? – спрашиваю я Пифагора.
Сиамец, разделяющий мое недоумение, отвечает:
– Вероятно, совершив злодейство здесь, бурое полчище не разбежалось, а двинулось на север, чтобы расправиться с представителями других видов. Первыми их удар приняли кошки на водокачке, потом пришла очередь кошек и людей на Сите, потом должен был пасть Монмартр… Они держатся вместе, так они непобедимы.
Мы осторожно крадемся, улавливая запах кошек.
Вскоре мы оказываемся у прозрачной стеклянной пирамиды. Как ни странно, эта геометрическая фигура кажется мне почти знакомой. За ней высятся горделивые строения.
– Еще один старинный дворец, в котором обитали предводители людей, вроде Елисейского дворца и Версаля. Называется Лувр, его превратили в музей, самый большой в мире, – рассказывает Натали.
– Музей? Что это такое?
– Что-то вроде храма искусства.
Решительно все указывает на необходимость освоить эти три понятия: искусство, юмор и любовь. Как будто сама вселенная решила подталкивать меня к дальнейшему развитию.
И вот мы внутри прозрачной пирамиды. Спускаемся по лестнице и попадаем в зал с мраморным полом, усеянным человеческими трупами. Здесь тоже пахнет кошками.
Они побывали здесь, это точно.
Я мяукаю что есть мочи:
– Анжело!
– Эсмеральда! – не отстает от меня Пифагор. – Мы здесь! Где вы?
Следы приводят нас в туалет, где нас встречает такой кавардак, что становится ясно: выжившие умывались, не жалея мыла, чтобы скрыть свой запах. Наверное, сделать так предложил самый сообразительный из людей.
– Теперь мы их окончательно потеряли! – горюет Пифагор.
– Пусть Лувр и велик, но мы обязательно их отыщем! – ободряет нас Натали.
Мы разгуливаем по храму искусства. Это тоже лабиринт, только с гораздо более высокими потолками, чем в метро, и полный света. Один коридор сменяется другим, залам нет числа.
Нам попадается огромная картина, почему-то интригующая и манящая меня.
– Что это? – интересуюсь я у Натали.
– «Плот “Медузы”, – отвечает за нее Роман, – полотно кисти живописца Жерико.
У Романа явно обостренный интерес именно к этой картине.
– Люди, изображенные на картине, потерпели кораблекрушение в открытом море и спаслись на деревянном плоту. В борьбе за жизнь они убивали друг друга, мало кто уцелел. Это событие шокировало современников и вдохновило живописца на создание полотна. Он не просто запечатлел на холсте реальное событие, а превратил его в аллегорию, своеобразное предостережение всем людям, которые, пытаясь выжить, идут на смертоубийство и в итоге могут погибнуть.
Меня и прежде поражало то, что я наблюдала на нашей планете, но сейчас я испытываю нечто новое: мне становится ясно, что назначение искусства – не только волновать, но и заставлять думать.
Не могу не содрогнуться, представляя саму себя на этой жалкой вязанке щепок посреди бескрайнего океана, без крошки съестного. Я прирастаю к месту, потрясенная полотном, и с каждой секундой оно кажется мне еще более прекрасным.
К Каллас, Вивальди и Баху теперь добавился Жерико, еще один человек искусства, затронувший во мне глубинные струны.
– Как ты считаешь, – обращаюсь я к Пифагору, – можно изобрести на манер человеческой культуры свою, кошачью?
– По-твоему, сейчас уместно задавать этот вопрос?
– Прости, что не смогла справиться со своим страхом и позволила себе помечтать. – Я глубоко вздыхаю и продолжаю: – Если нам не удастся создать кошачью культуру, то нам никогда не выстроить цивилизации, достойной этого названия. В возможных продолжателей человечества нас превращает именно то, что мы не довольствуемся простым выживанием и желанием метить свою территорию, а обладаем способностью воспринять то лучшее, что оно создало в таких областях, как искусство, кажущихся нам на первый взгляд ненужными.
Мой партнер заинтригован моими речами. Я напираю:
– Когда-нибудь и мы, кошки, займемся по-нашему, по-кошачьи, живописью, ваянием и музыкой, чтобы достигнуть той же высокой степени гегемонии, какой достигли люди.
Пифагор не удостаивает меня ответом, и я произношу:
– Остается надеяться, что крысы не займутся тем же самым, нам подражатели ни к чему.
Согласитесь, странно рассуждать об искусстве в столь напряженной ситуации. Наверное, мое бессознательное ищет, как бы отвлечься, чтобы меня не сковал паралич от страха, что с Анжело стряслась беда.
– То же и с наукой. Надо будет изобрести кошачью науку.
Сиамец мотает головой. Наконец-то его проняло!
– Недостаточно копировать технологии человека. Наш долг – подхватить эстафету и попытаться понести факел созидания дальше того места, где остановились люди. Для этого потребуется инвентаризация всех их открытий, чтобы не начинать все с нуля. Логично поэтому вернуться к моему предложению составить «Большую кошачью энциклопедию».
Мы бродим по музейным коридорам, выставив вибриссы, чтобы унюхать малейший кошачий или человеческий след. Переварив высказанные мной мысли, Пифагор изъявляет готовность к диалогу.
– Ничего не имею против кошачьего искусства. Но с чего начать?
– Первейшим, главным для нас искусством мне представляется искусство рассказывать истории – забыла, как оно называется…
– Литература.
– Вот-вот. Нам придется изобрести литературу для кошек. Кроме энциклопедии со всей полезной информацией, появятся истории с действующими лицами и их приключениями. Вполне можно будет начать с наших подвигов, чтобы создалась наша собственная…
– Мифология? – подсказывает Пифагор.
– Она самая, мифология фелисите.
– Кем ты видишь саму себя, Бастет, романисткой или поэтессой?
Опять этот несносный кот иронизирует! Во мне зреет бунт при одной мысли о вечной непочтительности самцов ко мне и вообще ко всему женскому полу.
Очень хочется задать ему взбучку, но я удерживаюсь от лапоприкладства.
– Я серьезно. Однажды я напишу книгу, где поведаю о своей жизни.
– Как, скажи на милость? Кошачий алфавит – и тот пока отсутствует.
– Сначала я буду рассказывать свою историю устно, а потом либо научусь писать и запишу ее человеческими буквами, либо продиктую тому, кто запишет ее вместо меня.
– Мечтать не вредно, но будем реалистами: мы – всего лишь кошки. У нас и рук-то нет. Несмотря на то что человеческая цивилизация рухнула, мы пока неспособны с ней конкурировать.
Я ничего не отвечаю, хотя все больше убеждаюсь, что доминирующим на планете видом станет тот, который не только продемонстрирует свою силу и ум, но и преуспеет в искусствах. А еще я понимаю, что обязана расширять свои представления о прекрасном, уходя от сугубо кошачьих критериев.
Мы кружим по лабиринту, увешанному сотнями картин.
Внезапно до нас доносится крик.
Это моя служанка. Мы бежим на крик. Она таращит глаза на картину, изображающую женщину, у которой на месте глаз две дырки. Я взволнованно спрашиваю Пифагора:
– Что с ней?
– Уничтожен величайший шедевр человеческой живописи! Эта женщина с выколотыми глазами – «Джоконда» Леонардо да Винчи. Кто-то проковырял в ней две внушительных дыры.
– Кто?!
– Наверное, это произошло во время гражданской войны. Есть люди, которым доставляет удовольствие портить все, что красиво.
До меня никак не доходит весь смысл этих слов.
– Жаль картину, конечно. Но посмотри вокруг, здесь полно других. Нет причин так убиваться. Это лишь неодушевленный предмет.
– Этот был особенным. Эта картина считалась красивейшей на свете, – втолковывает мне Пифагор.
– Чем же она так хороша?
– Дело в том, что женщина, которую изобразил художник, пристально смотрела именно на тебя. Ее улыбка выражала удивительную безмятежность и спокойствие.
Честно говоря, по художественной ценности эта картина значительно уступает, по-моему, «Плоту “Медузы”», где герои агонизируют и при этом пожирают друг друга.
– Лучше продолжим поиск моего сына и других беглецов с острова.
Мне понятно, в чем важность искусства: это красиво, это может наводить на размышления, но, насколько я знаю, это не спасает жизни.
Мы идем дальше по огромным безмолвным залам, где видим тела туристов – они с фотоаппаратами, – и дежурных в форме и фуражках. Я огибаю их, стараясь смотреть только на стены.
Роман сообщает, что за залами французского и итальянского искусства начнется египетская экспозиция.
Там тоже разбиты витрины и опрокинуты статуи. Внезапно Роман подзывает меня.
– Смотри, вот твоя тезка. – Он указывает на скульптуру из черного камня. – Это богиня Бастет, ей пять тысяч лет.
Я подхожу и вижу величественную кошку с человеческим телом. Меня бросает в дрожь от одной детали – щелки у нее во лбу, совсем как у меня.
Меня изваяли целых пять тысяч лет назад. Мыслимое ли дело?
Со мной творится нечто странное. После сострадания, смеха и грусти я испытываю новое сильное чувство, которое ранее мне было неведомо.
У меня подгибаются лапы, кружится голова. Я теряю сознание и падаю.
Мои веки захлопываются.
Мой дух покидает Лувр, и перед глазами предстает совсем иная картина.
У меня не лапы, а руки с ладонями. На пальцах у меня кольца, на запястьях тяжелые разноцветные браслеты.
Что-то в этом роде я уже видела во сне, но сейчас это, кажется, не сон, а реальность.
У меня две груди, прикрытые тонкой тканью. На ногах сандалии. Передо мной два огромных каменных надолба, черный и белый, за ними – толпа простершихся людей.
Я провожу ладонью по лицу и нащупываю пальцами шерсть и вибриссы. Голова у меня по-прежнему кошачья, но все остальное теперь… человечье. Вместо гибкого позвоночника у меня теперь жесткая, как дерево, спина. На лбу я нащупываю третий глаз – щель, заложенную драгоценным камнем.
Так вот что произошло! Я перенеслась на пять тысяч лет назад в храм Бубастис.
– Бастет! Бастет!
Я слышу свое имя, его скандирует боготворящая меня толпа.
Я вскидываю руку, и все замолкают.
– Друзья мои! – обращаюсь я к толпе. – Я пережила невероятное мгновение. Я побывала в трансе и увидела будущее! Я видела себя в далеком заморском музее, в северной стране, в окружении моих друзей-людей. У меня было кошачье тело, и звалась я Бастет.
По площади проносится волна шепота.
– Я видела город, которого пока еще нет, но который вырастет в будущем, имя ему – Париж. Там меня ждет перевоплощение. Мир людей рухнет, возникнет угроза всевластия крыс. При помощи друзей я попытаюсь помешать наихудшей развязке.
Египетская толпа 3000 года до нашей эры, похоже, впечатлена моим видением.
– Да, обещаю вам, что наступит день, когда на смену людям придут кошки. Я буду той черно-белой кошкой, которая обеспечит переход власти от двуногих к кошачьим.
Тут все снова принимаются еще громче прежнего скандировать мое имя:
– БАСТЕТ! БАСТЕТ!
Вот я и получила доступ к информации, которой мне раньше недоставало: я, именно я, и никто другой, – та, на кого будет возложена миссия спасения мира, ибо я – древняя богиня.
56. Синдром Стендаля
Синдром Стендаля получил название по эпизоду из жизни французского писателя (1783–1842), испытавшего эмоциональное потрясение во время путешествия в Италию в 1817 году.
При посещении церкви Санта-Кроче во Флоренции, колыбели искусства Возрождения, Стендаль попросил впустить его в часовню Никколини, где увидел работу «Сошествие Христа в ад» художника Бронзино.
У него началось сильное сердцебиение, из глаз полились слезы, закружилась голова, он потерял равновесие.
Сев на скамейку, он попытался прийти в себя, читая стихи, но стало только хуже, потому что поэзия, по его собственному признанию, усугубила его волнение, добавив к красоте живописи красоту литературы.
Писатель захворал и слег.
Позднее он записал: «Я был как бы в экстазе».
Спустя 40 лет английская писательница Вернон Ли схожим образом прореагировала на «Весну» Боттичелли: «Произведение искусства завладело мной, я испытала оргазм».
В 1979 году итальянский психиатр Грациелла Магерини написала, что в общей сложности у двухсот туристов, посещавших Флоренцию, наблюдался синдром Стендаля.
Она отмечает, что люди испытывают потрясение от глубины произведения и гениальности его создателя и впадают в транс, проявляющийся у одних просто головокружением, а у других настоящим истерическим приступом.
Самыми частыми симптомами этих переживаний являются: потливость ладоней, участившееся дыхание, нарушение зрения, рвота, приступы бреда, а затем длительная бессонница.
Энциклопедия относительного и абсолютного знания. Том XII
57. По воле волн
Думаю, уже при нашем рождении где-то записано, кем нам суждено стать. Все, происходящее с нами в дальнейшем, только уточняет траекторию, предопределенную еще до первого нашего вздоха.
Стоит забыть об этом законе, как он напоминает о себе, когда и где пожелает, подбрасывая то грезы, то приметы, то заставляя говорить наш внутренний голос.
Вот и меня кольнуло, причем пребольно.
Какое точное ощущение!
Когда я все же поднимаю веки, храм Бубастис испаряется, зато рядом с Пифагором я вижу Анжело.
Снова у меня лапы с когтями, снова гибкая спина, пропали груди, одежда, украшения, сандалии.
Что со мной?!
Прежде мне и в голову не приходило, как сильно может потрясти искусство.
Эта скульптура из черного камня послужила мостиком, перекинутым к той, кем я была пять тысяч лет назад. Я отряхиваюсь. Не знаю, долго ли продолжалось мое забытье. Уверена, что долго.
Сын лижет мне морду – уверен, умница, что я жива. Для меня тоже облегчение видеть его живым. Я отталкиваю его лапой, чтобы он перестал слюнявить мне морду, обвожу взглядом знакомые лица и убеждаюсь, что обстановка изменилась.
Вместо стен музея передо мной ряды кресел, толстое стекло, и вид, открывающийся сквозь него, медленно изменяется.
– Тебе полегчало? – спрашивает меня сиамец.
– Где мы?
– На речном трамвайчике, – рапортует Пифагор. – Ты напугала нас своим обмороком, но у тебя билось сердце, поэтому мы решили, что это простое забытье, вызванное, вероятно, сильными эмоциями, и взяли тебя с собой. К нам прилетел Шампольон с известием, что в отделе Древнего Рима прячутся выжившие.
– Это я увидел птицу и догадался, что она появилась не просто так! – встревает Анжело, не изживший свою привычку лезть вперед в уверенности, что это он – причина всех интересных событий.
– Все вместе мы добрались до берега реки и погрузились на единственный речной трамвайчик, в котором имелся запас горючего, – добавляет Эсмеральда.
Надо же, и она здесь.
– Что такое речной трамвайчик?
– Кораблик с прозрачной крышей, такие возили по реке сотни туристов. На нем поместились все мы.
Кроме окруживших меня кошек, я узнаю Романа, стоящего у штурвала. Рядом с ним Натали. Моя служанка уделяет мне все меньше внимания. В любой другой ситуации я сочла бы это неприемлемым, но сейчас не обижаюсь, говоря себе, что если она развивает отношения с мужчиной, которого выбрала, то ее можно простить.
Пифагор касается своим носом моего.
– Трамвайчик когда-то был еще и плавучим рестораном, мы нашли на борту консервы и накормили голодных.
Я вижу справа от себя тарелки с какой-то коричневой едой, которой утоляют голод кошки и люди, которых я помню по острову Сите.
– Сколько всего выживших?
– Сто девяносто три кошки и шестнадцать молодых людей, – докладывает Пифагор, обожающий точность.
Я с облегчением перевожу дух. Мы живы и быстро плывем по реке, удаляясь от острова, не ставшего ни раем, ни даже убежищем.
Я внимательно разглядываю всех вокруг. Все юнцы худы, бледны, никто не избежал ран. Кошки поголовно взъерошены, хвосты висят, ребра торчат, носы сухие, взгляд встревоженный. Многие ободраны – значит, они выдержали бой с крысами.
Вот они, последние выжившие из коммуны утопистов на острове Сите.
Анжело колотит лихорадка. Такому молодому коту вредно видеть столько насилия. Наверное, у него психологическая травма. Правда, вид у него по-прежнему дерзкий и заносчивый, можно даже подумать, что он пытается играть мою роль. Не беда, в кризисные моменты не вредно мнить себя значительной персоной.
Я продолжаю допытываться:
– Груз из фургона цел?
– Да, пока ты лежала без чувств, Роман организовал перенос на кораблик всего необходимого для строительства изгороди и дирижабля.
Пифагор указывает кончиком – в сторону накрытой брезентом горы из предметов самых разных размеров.
– Теперь у нас есть все необходимое для обороны и для бегства, – добавляет Эсмеральда.
Роман молодец, он все делает правильно.
– Что же случилось со мной? – не могу не спросить я. – В чем причина обморока?
– Наверное, ты стала жертвой синдрома Стендаля: это когда произведение искусства, будь то картина, музыка, скульптура, воздействует так сильно, что это приводит к потере сознания. Я читал об этом в ЭАОЗР, – объясняет сиамец, использующий любую возможность, чтобы продемонстрировать свою эрудицию.
Таким образом, ответ на мой вопрос содержится в ЭОАЗР, висящей у меня на шее.
– С тобой это произошло перед статуей Бастет, – продолжает сиамец. – Полагаю, этот синдром как-то связан с так называемым дежавю – чувством, что переживаешь ту или иную сцену не впервые.
Услышав это, я понимаю, что такое со мной уже бывало, просто раньше обходилось без обмороков.
Внезапно под стеклянную крышу залетает Шампольон.
– КРЫСЫ! – кричит он. – Тревога! Крысы!
– Какие еще крысы? – недоверчиво переспрашивает сиамец.
– Бурая орда! Она катится по северному берегу. Нас преследуют!
– Наш корабль быстрее крыс! – возражаю я.
– Допустим. Но рано или поздно нам придется остановиться, тогда они нас нагонят, и мы будем вынуждены принять бой, – рассуждает Эсмеральда.