– Как и я, – сказала она. Он взял ее замерзшие руки в свои и поднес их к губам. – Ты станешь самым успешным человеком во всем Сеуле. Я в этом уверена. Твое счастье доставит мне только самую большую радость. И когда твое счастье наступит, вспомни, что я верила в тебя прежде, чем кто-либо другой, – проговорила она. – Все, остаток пути я пройду одна. Прощай.

К слову, мой отец всегда был великодушен и сам устраивал вечеринки во дворе своего дома. По-моему, это то немногое, что я унаследовал от него. Устраивать вечеринки и собирать народ. Ему просто доставляло удовольствие быть хорошим хозяином. Дом был всегда полон гостей из Лейпцига, из Ростока, иностранных гостей, например, из Казахстана. Это всегда было для него волнительно. Он стоял у плиты, стряпал, закупал с избытком вина, а в саду всегда был костёр.

– Позволь мне хотя бы проводить тебя до дома.

В какой-то момент он переставал пить, потом в девять сваливал, а вся компания продолжала пировать. А утром он вставал в четыре, убирался и наводил чистоту. Это я хорошо помню и очень часто думаю об этом.

– Нет, разговор наш состоялся. Всему рано или поздно наступает конец. Прощай, – снова сказала она и решительно зашагала в сторону горизонта, где черное небо соприкасалось с белой землей.

После поворотного момента в Германии всё это закончилось. Люди потянулись в другом направлении. В ГДР вдруг стало не так интересно, уже не круто проживать в деревне. Теперь надо было ехать в Париж, в Нью-Йорк и Лондон, и всё рассыпалось. Подобное происходило и с моими друзьями. Изо дня в день они исчезали. Уже потом, в конце девяностых, всё восстановилось и люди опомнились. Начали возвращаться те, кто уехали первыми, перебесились. Затем возникло напряжение. Речь шла о том, чтобы снова найти работу. После воссоединения Восточной и Западной Германии многие потеряли свои рабочие места и вынуждены были искать для себя что-то новое. Рабочего места, на котором ты трудился, больше не было. Начался период мероприятий по созданию рабочих мест для безработных. Во времена ГДР это было так: у тех, кто занимался искусством, всегда были какие-либо заказы. Художник не оставался голодным, и так происходило изо дня в день. Ты должен был приспособиться к рыночной экономике. Если ты, к примеру, не считался галеристом – это конец. Я впервые видел, как признанные художники работают где-то на внутренней отделке помещения или вынуждены вдруг преподавать, давать уроки рисования или что-то в этом роде… Мой отец тоже столкнулся с этим. Встреч с читателями осталось совсем мало. Хотя имелось несколько старых групп в библиотеках, но у школ, к примеру, больше не было средств, чтобы платить за встречи с читателями. Ведь во времена ГДР он реально был в разъездах, из одного небольшого городка в другой, от Стендаль в Дессау, от Дессау в Биттерфельд-Вольфен и т. д. Он знал многих учительниц и учителей и директоров в школах и всё тогда организовывал сам лично. Долгими часами по утрам он сидел и писал письма, компоновал свои маршруты. Всё происходило через почту, мобильного телефона не было. В день он писал по 20–30 писем. Потом на велосипеде приезжала почтальонша и закатывала глаза, потому что у него для неё снова имелась целая пачка писем. Потом дело прогорело, и в какой-то момент деньги, к которым он привык, исчезли. При ГДР он был далек от страданий. У нас всегда были новые автомобили, благодаря его поездкам и книгам снова и снова зарабатывались деньги.

Глава 20

Мечтатели



1937 год

М а л х о в: И он был членом партии?

Все люди предаются мечтам, но лишь немногим дано быть мечтателями. Несклонные к грезам люди – а таковых большинство – видят мир таким, как он есть. Немногочисленные же мечтатели видят в мире отражение самих себя. Луна, река, железнодорожная станция, звук дождя, даже что-то столь обыкновенное, как плошка каши, обращаются в образы с великим множеством значений. Для мечтателей мир выглядит не как фотография, а, скорее, как картина маслом: там, где другие увидят только верхний слой краски, они обнаружат целую палитру оттенков и тонов. Трезвомыслящие люди смотрят на мир из-за очков, мечтатели – через калейдоскоп.

Л и н д е м а н н: Нет, но в принципе он был положительно настроен по отношению к ГДР. К тому же политически было проще написать детскую книгу, чем книгу для взрослых, в которой не так-то легко спрятаться. Он просто писал о лягушке зимой. У него было такое стихотворение: «Что делает лягушка зимой?»

Это качество никоим образом не предопределяется наличием большого ума или пылкостью чувств – чертами, которые обычно путают с мечтательностью. Дани – самая умная и чувственная из всех особ, которых Яшме приходилось знавать, – обладала проницательностью, столь же безапелляционной и четкой, как все ее манеры и принципы. Неуловимые таинства вовсе не волновали Дани, поскольку в реальном мире существовало так много неправильных вещей, требующих исправления, предпочтительно – в духе предельного самообладания и полной грациозности. Когда Яшма прекратила танцевать и играть на сцене, ей стало казаться, будто бы в мире резко поубавилось красок. Теперь она оказалась во вселенной людей рассудительных – странном и тягостном месте, где она себя ощущала более одинокой, чем когда-либо. Дани всем видом показывала, что Яшме следует лишь принять существующую реальность и продолжать жить дальше.

В соседней деревне, через поле, сидели такие важные авторы, как Герхард и Христа Вольф, с которыми он время от времени встречался…



– Это просто депрессия, – заявила как-то утром Дани, вчитываясь в газету с лупой. – У людей сейчас нет денег для походов в кино. Многие рестораны закрываются. Не мучай себя по пустякам.

М а л х о в: Еще раз вернемся к тем месяцам, когда твой отец наблюдал за тобой. Согласно книге это происходило с сентября по май.

– Тетушка, ты же знаешь, что на экраны только что вышел «Хон Гильдон»[50]. И это хит. А прошлой осенью пересняли «Удачный день»[51]. Первый фильм показали всего шесть лет назад. Не понимаю, зачем так быстро снимать новый? – заметила Яшма, замешкавшись с завтраком: кашей из кедровых орешков. – А кинокартина собирала полные залы почти полгода.

Л и н д е м а н н: Нет, в действительности это продолжалось почти два года.

– Это потому, что это фильм со звуком. Люди с ума сходят от любой новинки. Вашей киностудии надо было бы подумать об этом. Может быть, тебе стоит с ними переговорить на эту тему?



М а л х о в: В начале повествования ты всплываешь совершенно внезапно, так, будто ты решил переехать к своему отцу. Так ли это было на самом деле?

Дани сложила газету и поглядела на Яшму, будто бы это было само собой разумеющимся вопросом. Дани, несмотря на пережитый ужас заключения и неоднократные боли разбитого сердца, не понимала, что такое крушение всех надежд. В ее глазах любой провал был сравним с дырявым чулком: с каждым такое могло произойти, и остается винить только самого себя, если ты умудрился показаться на публике «во всей красе». Тщательное сдерживание и предание забвению собственных неудач было проявлением не просто высоких принципов, но и просто хороших манер. Именно холодная аристократическая утонченность позволяла Дани быть прекрасным примером для подражания, но не подругой, которой Яшма могла бы поведать о банкротстве киностудии и быстро растраченных сбережениях, истощившихся к ее 30-летию – возрасту, когда она, по идее, должна была быть состоятельной и независимой особой. Ведь ее ценность в качестве женщины уже достигла своего логического исхода.

Л и н д е м а н н: Нет, полностью добровольным это не было. В Ростоке мне полагалось ученическое место, которое в ГДР не так-то просто было найти. Собственно, мои родители хотели, чтобы я изучал искусство или литературу, но поскольку я был невероятно плох в школе, то окончил только 10 классов. Об аттестате зрелости можно было даже не думать. Тогда, по крайней мере, надлежало обучиться хотя бы художественному ремеслу. Только не пойти ко дну и не опуститься еще ниже, а что-то такое, о чем можно было бы сказать: мой сын – гончар, или мой сын – мастер по керамике. Но ничего из этого не сработало, у меня возникли настоящие трудности, чтобы найти ученическое место, пока в последнюю минуту мой обеспокоенный отец не раздобыл мне место ученика столяра на комбинате жилищного строительства в Ростоке. По времени это произошло впритык – за 14 дней до начала обучения.

Единственным человеком, кто мог бы понять затруднительность положения Яшмы, была Лилия. И хотя они не виделись многие месяцы, Яшма была уверена, что встреча с подругой сразу принесет ей успокоение: они посмеются над давно минувшим прошлым и детскими мечтами о том, что они станут прославленными куртизанками и к этому возрасту обзаведутся множеством красивых и богатых ухажеров. И, как казалось Яшме, они даже могли бы воспользоваться этим моментом особой уязвимости, возобновить дружбу и вместе спланировать собственное будущее, вне зависимости от того, что им было уготовано судьбой. При всех ее недостатках Лилия всегда была наделена заразительной страстью к жизни. Если остальные люди видели в окружающем мире предательски безграничный океан или поле бессмысленной брани, то Лилия считала, что жизнь – как игра или корзинка фруктов: от нее нужно получать лишь наслаждение и усладу. Вот в чем было главное достоинство Лилии, и зачастую оно передавалось тем людям, которые оказывались рядом с нею. Собравшись, с этими мыслями Яшма надела шляпку и отправилась пешком к дому Лилии.

Ведь в ГДР ты обязан был работать, в противном случае незамедлительно получишь уголовное дело за антиобщественную позицию. Бывало даже сажали в тюрьму. Но договор на обучение был своего рода договором-кляпом: следовало принять обязательства, после чего к тому же не менее трёх лет отработать на этом комбинате жилищного строительства. Сначала я еще думал, на стройке, ладно, мой бог, бывает и похуже. Но вот где была собака зарыта: это оказалось поточное производство окон. Это было совсем, совсем невыносимо. Чтобы расторгнуть этот договор, ты должен был или иметь смертельную болезнь, или переехать куда-нибудь – и поскольку я хотел уйти с этой работы, то просто переехал к своему отцу в деревню. Так что я покинул место пребывания в Ростоке и должен был официально сообщить об уходе. Всё это происходило в ГДР крайне бюрократически. В течение семи дней необходимо было зарегистрироваться по новому адресу, после чего туда реально следовало переехать, всё чётко контролировалось, штази-шпионаж везде и всюду. За четыре недели у своего отца я переоборудовал мансарду. У него там лежало немного лесоматериала, я начал с изоляции, потом всё остальное. Даже электрику я провёл сам. Это создавало настроение. При этом я слушал много музыки, действительно было классно.

Стоял приятный день, когда припекает солнце, а вне его лучей прохладно. Яшма спокойно прогулялась по дороге, наполовину спрятанной в тени бутиков. Люди вокруг слонялись без дела. Школьники только-только закончили занятия и стекались к магазину сладостей. Мимо шелестели курьеры на велосипедах. Свет плясал по застекленному фасаду универмага, стены которого были увешаны вывесками новых звуковых фильмов и концертов. У дверей книжного магазина были выставлены столы, уставленные книгами, и она остановилась и полистала некоторые из них, по большей части – романы и журналы. В одном литературном издании она увидела имена, которые ей были известны по «Зову моря». Выбрав случайную страницу, Яшма обнаружила иллюстрацию, выполненную той самой художницей в бархатном малиновом платье. Причем это не была зарисовка на темы освобождения женщин и свободной любви, которыми она снискала известность, а портрет девочки с желтой повязкой на голове под названием «Дочь». Яшма отложила журнал и продолжила путь.



Дверь дома Лилии открыла неизвестная экономка.

М а л х о в: Значит, это не было бегством от своей матери?

– Хозяйка дома? – спросила Яшма.

Л и н д е м а н н: Нет, совсем нет, нисколько. Я всего лишь хотел уйти с этой работы. Мой план состоял в том, что теперь я отдыхаю у отца в течение шести-семи месяцев, а потом возвращаюсь в Росток. Но я быстро сообразил, что так не пойдет, ведь он начал донимать меня: «Когда ты собираешься начать работать?» Я думал, что для начала я поживу наверху пару месяцев вот так, ничего не делая, и ведь при том, что я умею, я мог бы жить, не напрягаясь. Я раздобыл бы пиломатериал, соорудил бы какие-нибудь полки, выточил бы что-нибудь. С подобной работой можно было свободно жить в ГДР. Какая-то нехитрая халтура, но этот расчет был произведен без моего отца: «Ты должен немедленно найти работу, ты не можешь сидеть дома сложа руки» Я: «Конечно, я могу, но что?» Он: «Приедет полиция» Я: «Откуда им знать, что я не работаю?» Тогда он снова: «Тогда я сам им скажу об этом. Так не пойдёт. Ты не можешь тут болтаться просто так». Таким образом он практически заставил меня найти что-то поблизости. Что оставалось, так это сельскохозяйственный производственный кооператив, ничего другого там не было. Потом я попал в этот долбаный офис председателя этого кооператива, который сразу же отправил меня в отдел по строительству, из-за придирки к моим длинным волосам. В то время в ГДР, в деревне, вообще ничего не было. В конце концов, в этом отделе по строительству я попал к мастерам по телегам, к плотникам. Я представления не имел обо всем этом деле: монтаж стропильных конструкций, изготовление черенков для обычных и совковых лопат, колёса для телег.

– Ее три дня как не было, – неохотно ответила пожилая дама, будто бы Яшма задала ей самый неудобный из всех возможных вопрос.



М а л х о в: И кресла-качалки?

– В смысле «не было»? – Яшма нахмурилась и прошла в дом, не дожидаясь приглашения. Осмотревшись, она позвала подругу, а потом открыла дверь в спальню Лилии. Ее накрыла волна смутно знакомого запаха, который она уловила еще в коридоре. Комната была пуста, однако аромат – с терпкими цветочными нотами, которые обычно исходят от только снятой одежды, все еще хранящей тепло женского тела, – напомнил Яшме о последней встрече с Лилией. Тогда стоял приятный весенний день, но весь их разговор Лилия зябко куталась в плотную зимнюю шаль.

Л и н д е м а н н: Нет, но вполне серьезное производство телег и плотницкое ремесло. Всё вручную, станков почти не было, всё на уровне Средневековья. Сначала я некоторое время находился в одной большой деревне, на так называемом опорном пункте. Но после, поскольку никто не хотел этим заниматься, я был переведен в совсем маленькую деревню, в перекошенную развалюху, к очень старому человеку, плотнику и, собственно, это было самое прекрасное время. Он был чрезвычайно хорошим ремесленником, но уже в полдень начинал пить свою водку. Мы не разговаривали друг с другом, он хотел, чтобы его оставили в покое. Я тоже. Это было замечательно. Причем он меня терпеть не мог. Из-за длинных волос он постоянно говорил мне «Моцарт»: «Моцарт, давай, убери стружку! А потом заканчивай работу!»

– Я хочу сходить повеселиться куда-нибудь, как раньше, – заметила тогда Лилия. – Но не сегодня. Чувствую себя совсем утомленной.

Между делом я мог там подхалтурить и довольно часто пользовался этой возможностью. В совокупности всё это называлось «Взрослая квалификация», для которой в конце концов получали своего рода подтверждение. Но нужно было продержаться два года.

– Хорошо, как только тебе станет лучше – обязательно куда-нибудь сходим. Обещаю, – заверила ее Яшма. Лилия улыбнулась и взяла ее за руку. И сердце Яшмы тогда сжалось при виде той искривленной улыбки. В детстве с лица Лилии не сходила ухмылка, даже когда мать и сестра бранили ее. В этом простодушии была своя красота, которую Яшма смогла оценить только теперь, во взрослом возрасте.



Явно раздраженная экономка нетерпеливо поджидала ее в коридоре. Яшма едва сдержалась, чтобы не перейти на крик, и произнесла как можно более спокойно:

М а л х о в: А потом, в какой-то момент, пишет твой отец, на стол легла записка: «Я ушел!»

– Она сказала, куда собирается?

– Ни единого намека, госпожа. – Пожилая экономка лишь передернула плечами. – Но вы же знаете, что она давно сама не своя.

Л и н д е м а н н: Нет, это было не так. Просто наша совместная жизнь обострялась все дальше и дальше. Мы отдалялись друг от друга всё больше, пока это не переросло в проблему. К примеру, он всегда вставал по утрам крайне рано. Мне было 18 или 19, и как раз по выходным, когда отработаешь целую неделю, спишь долго. На выходные, как обычно, приехала моя подруга. Тогда мы, конечно, долго спали. А он встал – чётко под мансардой находился гараж – к циркулярной пиле и принялся пилить. Потом он пришел в хорошем настроении, поднялся по лестнице, постучал к нам в дверь в 8 часов: завтрак готов.

Яшма покраснела и проглотила гнев, который была готова обрушить на даму и который на самом деле больше относился к ней самой. Как она могла закрыть глаза на то, что ее подруга увлеклась опиумом? То была тлетворная привычка, распространенная ничуть не меньше пристрастия к выпивке или курению. Главные законодатели мод и самые уважаемые деятели искусств – как мужчины, так и женщины – отдавались миру грез по меньшей мере раз-два в неделю. Однако большинство из них не проводило целые дни в постелях, преждевременно обращаясь в истощенных и дряхлых стариков. Яшма ощущала глубокую досаду за то, что пыталась найти оправдания поведению Лилии, вместо того чтобы поговорить с ней начистоту. И все оттого, что и у нее было предостаточно собственных проблем.

Сегодня я смотрю на своих детей, они тоже долго дрыхнут. Тогда же – это всё чаще и чаще нас сталкивало, и мы только орали друг на друга.



М а л х о в: Так ведь он даже описал, как вы дрались.

Л и н д е м а н н: Да, и это действительно стало триггером для того, чтобы я ушёл. В какой-то момент я смог позволить себе купить автомобиль, совершенно старый «Трабант», с несинхронизированной ступенчатой коробкой передач, 1953 года выпуска. Тогда я перебрал его, встроил акустические колонки и время от времени опробовал. Потом пришел он, и я должен был выключить эту грёбаную музыку. Для него это было как бы громко. Он тогда возился около своих ящиков с цветами, и тут внезапно ситуация обострилась. Кажется, он дал мне пощёчину еще в машине.

Яшма вернулась в комнату Лилии в надежде найти хоть какие-то зацепки, указывающие, куда она могла скрыться. Из спальни пропала некоторая часть мебели, которую Яшма помнила по прошлым визитам. В углу у шкафа она заметила телефонный аппарат. Она сняла трубку и, после секундного колебания, сказала:

– Оператор, соедините меня с директором Ма из «Гранд-Ориентал», пожалуйста.

Он наклонился ко мне и заехал мне тыльной стороной ладони. На это я выдал какую-то дерьмовую реплику: «Оставь меня в покое», что-то в этом роде. Это являлось для него уже провокацией, и он сказал: «Если ты сделаешь так еще раз, то я тебе врежу по-настоящему» А я: «Тогда ты получишь в ответ. Ведь ты рехнулся. Ты больше не посмеешь меня бить» И тогда он снова съездил мне ладонью. Он не контролировал себя. Он таким образом возвышал себя. Мгновенно он представил себя в качестве боксера – он занимался боксом в Гитлерюгенд, – и я ему просто… я думал, я не бил его, я только попросту его отталкивал. А потом он снова стоял передо мной: «Брось, я тебя прикончу, у тебя нет шансов!» Как-то так. После этого он поднялся на мансарду и выкинул все мои вещи в окно.

Возникла пауза, пока оператор подключал нужный канал, и Яшма почувствовала, как сильно колотится ее сердце. Она никогда не общалась с человеком, которого Лилия описывала сначала со страстью, потом – с ревностью, наконец – с ненавистью. Прозвучал щелчок, и ей ответил мужской голос:

Это произошло в выходные, моя сестра присутствовала при этом, много крика, серьезная драма. Потом я собрал свои вещи, сложил в машину, уехал к другу и больше никогда уже не заходил в его дом. Сначала я жил у этого друга, а неделю спустя купил себе дом в деревне. Это произошло довольно быстро, это было сравнительно легко…

– Слушаю.



М а л х о в: Твои мать и отец в то время были еще вместе?

Л и н д е м а н н: Да, они были вместе, но жили отдельно. Моя мать по-прежнему жила в Ростоке и всегда приезжала к нему только по выходным. В большинстве случаев по воскресеньям она возвращалась довольно рано, потому что она тоже элементарно не выдерживала стресса с ним.

– Директор Ма, это Яшма Ан, подруга Лилии, – проговорила она. Молчание на том конце провода продолжалось всего лишь несколько мгновений, но ощущалось гораздо более долгим и неприветливым.



М а л х о в: В книге твой отец много пишет в воспоминаниях того времени, когда ему было столько же лет, сколько тебе тогда, о своём военном времени. И там он пишет, что вы с ним спорили о его роли во времена национал-социализма. Ты помнишь это?

– Да-да, помню вас, – наконец ответил он. – Чем могу быть в помощь?

– Я зашла к Лилии, но ее здесь нет… По словам экономки, она отсутствует уже три дня.

Л и н д е м а н н: Ну да, я полагаю, если тебя так же поджимают стычки со своим сыном, который именно сейчас находится в сложном периоде, как я тогда, тогда ты о многом задумываешься. Сегодня со мной происходит то же самое, когда вижу свою дочь: например, когда я вижу, как она обращается со своим ребенком, мне довольно часто приходится вспоминать то, как я обходился с ней, когда был в ее возрасте. Самое смешное, что обнаруживается много сходства. К примеру, у нее появился ребенок, когда она тоже была очень молодой. Впрочем, она, гораздо больше, чем я, вросла в семью. На самом деле жаль, что со мной и с моим отцом такого не произошло. И все-таки здорово, что мы с ним провели это время вместе. Конечно, нас это связывало. Это наверняка тоже запускало в нем размышления о молодости: конечно же, на самом деле Тиллю тут очень хорошо.

Директор Ма откашлялся.

У него есть работа, даже уже есть автомобиль, у него есть музыка, у него есть подруга – а я в его возрасте лежал в окопах… Мне всегда это преподносилось так. Он регулярно заставлял меня чувствовать себя виноватым, по меньшей мере, он помещал себя на пьедестал по отношению ко мне: я не должен жаловаться. Я в твоем возрасте босым бегал по жнивью, а в животе – картофелина в мундире. Вероятно, в то время они были вынуждены собирать колосья после жатвы, подбирать оставшиеся колосья, потому что были бедны. Босиком, это совсем плохо. Потом речь шла об окружении на войне, об окопах. Я до сих пор не знаю, правда ли всё то, о чем он рассказывал. Якобы в его теле был осколок гранаты, который блуждал по нему. Я расцениваю так, что, быть может, половина из этого соответствовала истине. Он на самом деле многое приукрашивал и преувеличивал. После я возражал: «Я бы спрятался, я бы не пошел на войну. Почему ты вообще позволил втянуть себя в это? Ведь ты мог спрятаться» А он: «Не вышло. Они искали и забирали». Тогда я снова: «Скорее я пошел бы под арест. Я никогда в жизни не пошел бы на фронт, стрелять в людей. Это против моей природы. Лучше я попал бы в тюрьму». «По законам военного времени тебя пристрелят, если ты откажешься от военной службы» – был его ответ.

– Да, я в курсе, – сказал он, и безразличие в голосе сломило сдержанность Яшмы.

Несколько лет спустя я действительно отказался от военной службы – против его воли. По этой причине штази постоянно действовали нам на нервы.

– Разве вы не беспокоитесь за нее? Надеюсь, вы хотя бы ищете ее? И что с Сонми? – спросила она, только сейчас отметив полное отсутствие девочки в опустевшем доме.

Ему даже пришлось лично явиться в военкомат и объяснить там, почему в этом вопросе он больше не имеет на меня никакого влияния.

– Сонми со мной. Через пару недель она отправится в школу в Японии. – В его голосе звучало не раздражение, а скорее брезгливость. – Если вы такая близкая подруга, какую вы собой изображаете, то вам должно быть известно, что Лилия всегда была никудышной матерью. Даже в самые лучшие наши времена она не была способна воспитывать дочь. А теперь она почти что совсем утратила рассудок.



Отвратительная мысль настигла Яшму:

М а л х о в: В книге он пишет, что ты намеревался пойти в армию.

– Так это вы выгнали Лилию?

Ма безрадостно засмеялся:

Л и н д е м а н н: Именно так, полный промах! Впрочем, если бы он описал мое реальное отношение к армии, это выглядело бы как заявление об ошибочности ранее совершенных им действий. У меня все еще осталась объяснительная записка об отклонении от службы, написанная мной. В те времена это было грандиозным событием. Моя позиция была такова: сажайте меня, но я ни в коем случае в армию не пойду. Когда я еще раз повторил это в районном военкомате, началось светопреставление. Мне пришлось присесть рядом, тут же возник товарищ из штази, и стал меня развлекать дальше. Абсолютный стресс! После этого они оставили меня в покое на полгода, и заявили, что я должен еще раз всё тщательно обдумать. Они предоставили мне отсрочку. В любом случае дальше следовало освидетельствование призывников. Но за это время я получил право родительской опеки над своей дочерью Неле. А из этого уже проистекала конфликтная ситуация. Дело в том, что в этом случае мои родители обязаны были взять ребенка к себе. Я не знаю, связались ли они с военкоматом. Ведь нужно же было куда-то деть Неле. Мать было не отыскать. Быть может, по этой причине мне страшно повезло. Еще дважды я получал повестки, неоднократно отправлял туда копию моей объяснительной, а потом в какой-то момент дело заглохло, да и в стране уже наступили перемены.

– Вы считаете, что можно кого-то заставить остаться или уйти? Одно точно – вернуться она не может.



Яшма положила трубку. Она не могла унять дрожь. Экономка стояла в дверях, даже не пытаясь скрыть, что она подслушивала разговор. Ее лицо осветила самодовольная гримаса, которая осеняет всех слуг, прознавших о прегрешениях хозяев.

– Еще вчера он мне сказал, что надо готовить дом под новую хозяйку. Он ей и мебель уже заказал. Она молодая, и он думает, что она родит ему сына. Стыдно, даже для такого человека, как он. – Экономка цокнула языком.

М а л х о в: В своей книге твой отец описывает так же ваши разногласия о ГДР, например, где речь идет о незаконном переходе из Германской Демократической Республики в Федеративную Республику Германии и в Западный Берлин, о людях, которые бежали на лодках через Балтийское море, и т. д. А ещё о запрещенном западном телевидении. Создается впечатление, что ты непокорный, а он пытается защитить государство. Это впечатление верное?

– Мне плевать на новую хозяйку. Ко мне она не имеет ни малейшего отношения, – огрызнулась Яшма.

Л и н д е м а н н: Защитить государство – это слишком громко сказано, ведь у него были абсолютно любые возможности, которые вообще могли быть в ГДР, за исключением свободы передвижения. Тогда некоторые из его коллег даже осмеливались ездить на Запад, где тоже преподавали, и впоследствии рассказывали о той стороне потрясающие истории. К примеру, его лучший друг в то время часто ездил в Швецию, и потом показывал нам фотографии. Я думаю, что мой отец тоже с удовольствием бы ездил, но это было для него под запретом. Несмотря на это, он имел возможность жить достойной жизнью. Он мог, как я уже упоминал, компоновать поездки, он неплохо зарабатывал на своих встречах с читателями, его книги всегда издавались. Он создал так называемый книжный базар, на котором прямо-таки с радостью подписывал детские книги и т. д. Он снова и снова возвращался на новом автомобиле, это был вопрос статуса.

Экономка зыркнула на нее недовольным взглядом, а потом неодобрительно замотала головой, тряся обвисшей челюстью из стороны в сторону.

– Вы, куртизанки, заслуживаете того, чтобы вас бросали. Это ваше наказание за то, что воруете чужих мужей, – насмешливо заметила она, когда Яшма вышла за ворота.

И он знал людей, которые ремонтировали машину. Он не мучился, как другие в ГДР. Да, у обычных рабочих смена начиналась в шесть утра, самое позднее, в половине седьмого, если тебе действительно повезло. Работа в офисе, может быть, в семь. Утром, между пятью и шестью часами, автобусы были битком набиты. Если автобус ломался, становилось холодно, это было полное дерьмо. Работать на конвейере или стоять в поле под дождем и вскапывать свеклу. Он же, напротив, благополучно сидел в тепле. По спортивным соображениям он каждый день приносил из леса дрова, которые потом по выходным пилил. Это была его тренировка. Он понятия не имел, каково это, застревать на мопеде в грязи. Оставить эту штуку лежать и идти на работу пешком 8 км. Естественно, он тоже считал репрессии партийных идиотов скверными. Но в то время это было так. Необходимо было очень со многим соглашаться. Всё всегда нужно было как-то проворачивать и улаживать тайком. В бытовке домостроительного комбината, конечно, тоже расслаблялись, а потом входит бригадир и все умирают от страха. Наказания были драконовские, и особенно за подстрекательство против государства. Тем не менее это относится и ко мне: в ГДР были потрясающие моменты, которые я ничуть не упустил.





Яшма начала поиск Лилии с того места, куда Лилия впервые ступила на землю Сеула, – с вокзала – и затем посетила все памятные места их общей жизни, от «Мёнвольгвана» до театра «Чосон». В каждом месте она опрашивала служащих, но никто не мог припомнить, чтобы видел Лилию в последнее время. Неловко переминаясь с ноги на ногу возле театра, она наблюдала за зрителями, покидающими дневные спектакли группками по три-четыре человека, и вспоминала, как Лилия во время последней встречи умоляла ее куда-нибудь сходить и повеселиться. Яшма бросилась со всех ног в сторону «Зова моря».

М а л х о в: Значит, ты не стал бы описывать себя 19-летнего как диссидента?

Л и н д е м а н н: Нисколько.

Было уже около 6:30 вечера, когда она вошла в кафе. Даже в сложившихся обстоятельствах ее тронули знакомый, комфортный дух декадентства и ощущение, что все вокруг знакомы. Но заведение успело поменяться после того, как Япония начала ужесточать меры на Корейском полуострове вследствие покорения обширной Маньчжурии. Гости разговаривали шепотом, и даже музыка звучала приглушенно. Яшме припомнилось, как она при первом посещении кафе восхищалась хрустальными пепельницами, которые стояли на каждом столике.



– Не слишком ли это ценные вещицы, чтобы их оставлять без присмотра? – поинтересовалась она тогда у поэта-владельца.

М а л х о в: Ты просто лишь многим был недоволен?

Тот бодро ответил ей, аккуратно стряхивая пепел с сигареты в пепельницу:

Л и н д е м а н н: Я был крайне недоволен. Я поздно возмужал. Я, естественно, хотел слушать понравившуюся мне музыку, но я не мог заполучить эти пластинки. Мой отец, например, не понял, когда я за месячную заработную плату купил грампластинку Элиса Купера. К слову, недавно Элис Купер пластинку мне подписал. Это было потрясающе. Я встретил его здесь, в Берлине. Довольно забавно. В сущности, мы постоянно ссорились из-за того, что мой отец защищал порядок, хотя и не так, как моя мать, которая душой и телом верила в перемены и совершенствование социализма. Однако она работала на радио. Так много, что даже не уловила, как снаружи всё пришло в упадок. Это радио было своего рода отдельным миром, самостоятельным биотопом. Конечно, по выходным у нас были такие вечеринки, где все встречались и, кроме того, дискутировали. Тогда все тоже уже улавливали легкий революционный ветер, особенно от некоторых писателей, к примеру, после лишения гражданства Бирманна[42]. Ведь эти разногласия существовали с 70-х годов, к примеру, в Академии искусств в Берлине, из которой некоторых авторов исключили, некоторые из нее вышли, некоторые эмигрировали или стали экспатриантами.

– Так в этом и заключается истинная роскошь, госпожа Яшма! Когда драгоценные вещи становятся чем-то обыденным.

Еще в юности я улавливал, как мои родители обсуждали это со своими коллегами, и вели бурную полемику. Моя мать всё еще была верной партии и пыталась найти конструктивный путь. Остальные высказывались, что мы не можем больше просто бессловесно мириться с тем, что здесь происходит, мы должны об этом писать. Другие вновь говорили: нужно критиковать продуктивно, а не очернять всё в целом. Это всегда были какие-то обрывки слов, которые я додумывал. Я размышлял: вот сидят они сейчас здесь, со своими дорогими автомобилями, и дискутируют, а я, будь любезен, должен работать.

Пепельниц теперь и след простыл. Впрочем, ничто не могло сравниться с переменой, которая случилась с самой Яшмой. На ее коже виднелись признаки усталости. Да и одета Яшма была далеко не по последнему слову моды.



В кафе было всего несколько женщин, поэтому быстро стало понятно, что Лилии среди них нет. Яшма почувствовала, как последние силы оставляют ее. Ноги подкашивались. Она без остановки ходила по Сеулу часов семь. Яшма рухнула на ближайший диванчик и опустила голову на скрещенные руки. Глаза щипали теплые слезы – и от волнения за подругу, и от усталости. «Я не сломаюсь. Только не здесь», – подумала она, делая глубокий вдох. Подняв голову, она заметила по другую сторону комнаты поэта-предпринимателя, расхаживающего меж мерцающих свеч. Яшма помахала ему, но он ее не заметил. Поэт сел за столик, что ей показалось странным. Владелец часто заговаривал и танцевал с гостями, но никогда не подсаживался к ним. Поэт сидел лицом к Яшме, а его собеседник был виден только со спины. Владелец соскользнул вниз по дивану, пряча руки. Она поняла, что он под столом передал что-то визави. Какое-то время они еще изображали оживленную беседу. Наконец гость поднялся и повернул голову в поисках выхода. Их глаза встретились, и Яшму охватило волнение. Это был Чонхо.

М а л х о в: Ты тоже хотел при случае удрать?

– Не ожидала тебя здесь увидеть, – сказала Яшма, когда он присоединился к ней. Она сжала его руки в своих.

Л и н д е м а н н: Нет, никогда в жизни. Для меня это вообще никогда не было вариантом. Ни в коем случае.

– Мы знакомы с владельцем… С тобой все в порядке? – спросил Чонхо, намеренно меняя тему разговора.



– Если быть откровенной, то нет, – выпалила Яшма. В его присутствии она дала выход накопившемуся беспокойству. – Лилия пропала. Ее не видели три дня. Я весь Сеул обегала.

М а л х о в: Тогда, в 19 лет, в то время, о котором рассказывает твой отец, ты уже занимался музыкой?

– Так, спокойнее. Все будет в порядке, – проговорил Чонхо, вставая. – Пойдем отсюда. Продолжим поиски, по дороге ты мне все расскажешь.

Л и н д е м а н н: Нет, музыку я только слушал.



Яшма описала печальные обстоятельства с самого начала: насколько жестокой и безразличной была экономка, как директор Ма начал готовить дом для новой любовницы… Чонхо слегка покраснел при упоминании имени Ма, но продолжил слушать, не останавливая ее. Самое ужасное во всей ситуации было то, что Лилия где-то бродила по Сеулу одна, почти что лишившись денег и рассудка и не дав никому из знакомых знать, где она.

М а л х о в: Ты всё ещё помнишь какую?

– Она действительно загнала себя в угол, – после паузы заметил на ходу Чонхо, дослушав рассказ Яшмы.

Л и н д е м а н н: Много электронной, экспериментальной музыки, тексты которой я сначала даже не понимал.

– Я давно знаю об этом, но многие люди занимаются тем же, – ответила Яшма, чувствуя себя спокойнее рядом с Чонхо. Последние лучи дневного света пробивались через зазоры между домами. Создавалось ощущение, что все видимое в мире было тенью правды, чье сияние проникало лишь через редкие щели мироздания. – Как можно пережить все происходящее без алкоголя и опиума? Сейчас многие расстаются с жизнью, – заметила она, подумав про себя, что смерти теперь стали столь же частыми, как обычная простуда. – Встает человек утром и вдруг решает повеситься сразу после завтрака.

Эта музыка имела такой эффект, будто ты паришь в других сферах – Tangerine Dream, например. Ещё я нашел совершенно потрясающего Jean-Michel Jarre, эти грампластинки «Oxygène» и «Equinoxe». И Mike Oldfield тоже, и другие были практически без пения, как и Alan Parsons Project.

Чонхо остановился и посмотрел на нее.



М а л х о в: В книге время от времени упоминается группа Scorpions.

– Не надо так говорить, – сказал он несколько резковато. Она было почувствовала обиду, но он сразу добавил, продолжив путь: – Я много раз был на волосок от гибели. Знаешь, что происходит в таких случаях? Тело явственно ощущает приближение кончины. Иногда смерть наваливается, как тяжелое одеяло. Так бывает, когда ты голодаешь и у тебя практически не остается сил. Иногда она кажется огромным псом, прячущимся за углом и готовым наброситься на тебя… – Он зажмурился от последней вспышки солнца. – И каждый раз я понимал, что проще – и не столь мучительно – было бы отдаться смерти. Ведь нет ни одного человека на этом свете, кто бы желал мне долгой жизни… И знаешь, что происходит каждый раз в самый последний миг? – спросил он. Яшма лишь испуганно покачала головой. – Тебе выпадает очевидная возможность: сдаться смерти или отказать ей. И я каждый раз отвечал: «Нет». Почему – я и сам не знаю. Но чем больше у меня причин покончить с миром, тем меньше я хочу прощаться с ним, – подчеркнул он. – Даже когда кажется, что небо вот-вот рухнет на землю, даже когда ты понимаешь, что никто не будет скучать по тебе, жизнь все равно лучше смерти.

Л и н д е м а н н: Scorpions мне вообще не нравились. Скорее это уже полная противоположность этим сферическим альбомам: Ramones и всё прочее. Либо это совсем мягкие вещи, либо по-настоящему лихие, жесткие.

Теперь настал черед Яшмы остановиться и взглянуть на него:



– Прекрати говорить, что всем будет без разницы, если тебя не будет. Я не все.

М а л х о в: Музыка ГДР присутствовала?

– Ну если уж тебя заботит моя судьба, то это лучше, чем если бы весь мир переживал обо мне. Так я, может быть, вообще никогда не умру! – Он фыркнул, и она рассмеялась вслед за ним. Впервые за долгое время она ощущала себя легко.

Л и н д е м а н н: Мне всегда нравились Puhdys, исключительно из-за крутых текстов, но в остальном в ГДР, собственно, выбора особого не было.

– Чуть не забыла, – заметила Яшма, тыкая его меж ребер. – Чем это ты там занимался?



– Ты о чем? – Он пожал плечами. – Иногда и мне хочется выпить чашечку кофе.

М а л х о в: А Karat?

Л и н д е м а н н: Нет, исключено. Puhdys: «Иди к ней, и пусть твой дракон поднимется». Это был гениальный текст…

– Даже не пытайся, Чонхо, – прыснула Яшма. – Мы знакомы не первый год! Ты меня вздумал надуть? – Она снова игриво ткнула его в бок, но сбавила шаг, заметив, как он переменился в лице. Чонхо осмотрелся по сторонам. Убедившись, что за ним нет слежки, он распахнул куртку на считаные миллиметры, показывая дуло револьвера. Яшма покраснела, вдруг поняв, что она все это время дотрагивалась до пистолета.



– Именно это он тебе передал под столом? – прошептала Яшма, когда они продолжили шаг. Он кивнул.

М а л х о в: Вернемся к книге, которую ты все же когда-то читал…

– Японский офицер как-то напился и забыл его в кафе. В Корею становится все сложнее поставлять огнестрельное оружие. Каждый револьвер на счету, – мягко проговорил Чонхо.

Л и н д е м а н н: Я вообще читал ее только раз, вкратце. Просто раскрыл где-то посередине, потому что хотел что-то найти. Я задумывался, когда мать говорила: все же прочитай то или это. Но я не хотел. Зато другие люди, которые это читали, постоянно доставали меня вопросами. «Ведь в книге…» – «Да это полная чушь», – говорил я тогда. Я вообще лишь бегло просматривал отдельные места, и одинаково часто получал от этого плохое настроение. Следовавшая далее глава являлась тем, о чем я только что говорил, что вся книга – полный вздор. Я элементарно не желал иметь к этому никакого отношения и действительно больше не хотел отвечать на все эти вопросы.

Яшма никогда не понимала, чем конкретно занимался по жизни Чонхо. Она только знала, что он трудился во имя их общей безопасности. Под вновь сгустившимися сумерками шедшего на закат солнца она явственно чувствовала, насколько остро ему нужно поделиться с ней собственными тайнами, пока еще не поздно.



– Репрессии все ужесточаются, и мы не знаем, как долго еще продержатся повстанцы. По крайней мере, на полуострове. Злоба охватывает. Мне хотелось бы быть чем-то большим, чем мальчишкой на побегушках… Но для великих дел надо выучиться писать и читать, да к тому же научиться хотя бы немного китайскому. Как бы я ни старался, наставник считает, что я еще не готов. – Он закусил губу с выражением горького разочарования на лице. Яшма не знала, чем она может его обнадежить, и просто погладила его по руке. Ее касание, как и всегда, принесло ему успокоение.

М а л х о в: Но в итоге пришлось.

– А я-то думала, что владелец кафе – обыкновенный франт, – заметила она после долгой паузы. – Нежные руки, красивая шевелюра…

Л и н д е м а н н: В итоге пришлось. Думаю, впервые я надлежаще прочитал ее в 1993-м, после смерти отца. Уже тогда я нашел, что всё это было не особо честным. Я все еще считал, что это сплошная скрытая злоба на меня. Только теперь, по случаю этого переиздания, я по-настоящему осознанно и интенсивно читал, с желанием понять и открыться книге.

– Каждый из нас по-своему храбр, Яшма.



М а л х о в: И каково сейчас твоё впечатление?

День выдался теплым и солнечным, поэтому даже с наступлением глубокой темноты в воздухе разливалось сладостное благоухание. По бульвару, на который они вышли, прогуливались многочисленные парочки. Магазины крутили пластинки на полную мощь, завлекая к себе прохожих. Через мирную тишь временами прорывались мягкие, мутноватые звуки надвигающейся ночи: смешок, щелчок заводимого двигателя машины, лай собаки. Приглушенный гомон, как в театре перед поднятием занавеса. Яшма вдыхала полной грудью пленительную смесь отзвуков и аромата сирени. Вокруг них, без их ведома, текла жизнь. Впрочем, и они проживали свой век в присутствии окружавшего их мира. Бытие бесчисленного множества вещей и существ соприкасалось невидимо и нежно, как потоки воздуха.

Л и н д е м а н н: Она по-прежнему содержит для меня много выдуманного, но также и много неплохих размышлений.

– Стемнело уже, ничего не видно, – тихо сказала она.

Например, тема, о которой я задумался после прочтения, – это его постоянная паника и страх, к примеру, в сцене, где речь шла о нашем псе, Курте. Он невообразимо боялся, что у собаки бешенство. При этом мы даже еще не знали, укушен он был лисой или нет. Отец тут же позвонил егерю. Но я сказал: никто не войдет в этот двор и не пристрелит собаку. Я сделаю это сам, если на самом деле это будет нужно. В какой-то момент мне действительно пришлось убить собаку.

– Тебе пора домой. Но мы ее скоро отыщем, Яшма. Я бегаю по всему городу и знаю много народу. Я найду ее, не переживай.



Они завернули за угол и направились в сторону дома Яшмы. Неподалеку играл граммофон. Музыка становилась все громче по мере их продвижения вперед. У музыкального магазина собралась толпа из нескольких десятков человек, которая подпевала новейшему хиту. Мелодия обволакивала все вокруг столь же мягко, как веленевая бумага охватывает ладонь. Чистые ноты, наигрываемые контрабасом, напоминали трепещущие на поверхности водоема дождевые капли.

М а л х о в: Всё это он описывает.

– «Маньчжурское танго», – пояснила Яшма. – Название, правда, цензоры не пропустили, так что теперь это «Заморское танго». Впрочем, всем прекрасно известно, что речь в песне о Маньчжурии и тоске по дому. Кажется, активисты на севере избрали эту песню своим гимном. – На припеве толпа пела «маньчжурское» вместо «заморское». Молодые парочки, взявшись за руки, слегка покачивались из стороны в сторону.

Л и н д е м а н н: Но у него элементарно не хватило мужества выждать и поместить пса на карантин. Он просто не хотел больше к нему прикасаться и запер его в гараже. Вдогонку он всё продезинфицировал и вычистил, всё то, что собака могла лизнуть. Он испытывал панический страх. В то время бешенство в ГДР было масштабным.



Чонхо повернулся к ней и протянул руку.

М а л х о в: Ты хочешь сказать, что он был гораздо более напуган, чем отобразил это в книге?

– Не хочешь потанцевать? – В его глазах промелькнул нервный огонек. Идеально накрахмаленные штаны, аккуратно зачесанные волосы – он изо всех сил старался показать, что все его стремления были ради нее одной. Как же ей хотелось, чтобы она к нему питала те же чувства.

Л и н д е м а н н: Безусловно. Даже мама говорит, ему не хватало смелости. Конечно, в книге вы не станете представлять себя трусом, но мне не хватает там хотя бы немного самокритики. Он слишком мало вопросов задает себе. Там присутствуют два-три подхода, но, как я всё еще нахожу, в них, как правило, я – это шут, над которым возвеличивается он.



– Нельзя, нас арестуют, – сказала она с извиняющейся улыбкой. Любые танцы на улице были под запретом. Всем было понятно, что распоряжения никак не останавливали людей, танцующих в кафе и тайных клубах, но о плясках на улице даже думать не стоило.

М а л х о в: Да, но что поразительно: отец – писатель, даже лирик, и ты тоже… Всё же, это довольно близко.

– Темно уже, никто нас не увидит, – проговорил Чонхо. Руку он так и не опустил. Он выглядел весьма решительно, но она понимала, что за напускной уверенностью стоял ужас опозориться. Даже черные краски ночи и неизменный загар не могли скрыть его пунцовые щеки. Она приняла руку, и, повернувшись лицом к граммофону, они начали медленно скользить из стороны в сторону.

Л и н д е м а н н: Самое смешное, что я никогда не имел отношения к его книгам, даже если он мне время от времени что-то показывал. Иногда я находил его описания очень удачными. У него на самом деле были очень красивые сравнения, метафоры, аллегории. Но он был очень навязчив, когда показывал мне что-то, и всегда хотел немедленно получить одобрение, когда моя мать, к примеру, отсутствовала. С моей матерью он очень много беседовал о своих текстах. Она, как профессиональный журналист по культуре, конечно, интересовалась тем, что он писал. Они часто обменивались мнениями по этому поводу, пока позже в их отношениях не стал доминировать хаос.

Яшма прикрыла глаза. Рука Чонхо была горячей и потной. Яшма попыталась представить себе, что она танцует с Ханчхолем, но руки мужчин были совсем не похожи. Руки Ханчхоля были совершенны, с длинными, сильными пальцами. Ей даже нравились у него проступающие под кожей вены с зеленоватым отливом. Но различия между руками мужчин проявлялись не только внешне, но и в касаниях. Куртизанки постарше любили шутить, что, когда гаснет свеча, стирается всякая грань между мужчинами. В действительности, как только прекращаешь обращать внимание на выражение лица человека и вслушиваться в его слова и просто отдаешься близости с ним, сразу с еще большей очевидностью ощущаешь различия. Если любовь – самый насыщенный из всех возможных оттенков дружбы, настолько яркий, что он кажется отдельным цветом на палитре преданности, то она искренне любила Чонхо. Всем сердцем любила. Но если любовь все же нечто другое, отличное от дружбы, – тогда она не испытывала к нему тех же пламенных чувств.



Мягкую материю ночи прорезал звук, напоминавший вдруг подступившую грозу. Однако на темно-синем небе все так же блистала луна. Музыку заглушил рев двигателей. Песня стихла. Все наблюдали за колонной военных грузовиков, проносившихся мимо. На кузове каждого автомобиля реял флаг Японии. Машины были полны солдат. Вокруг них начали шептаться:

М а л х о в: Однако он цитирует твоё стихотворение, которые ты написал в 9-летнем возрасте, стихотворение о щелкунчике.

– Япония наступает на Пекин. Началось…

Л и н д е м а н н: Да, а еще оно появилось в детской книге «Петух летит на крышу», которую выпустило его издательство детской литературы (Edition Peters, Leipzig), даже с нотами.

– Китай сдаст Маньчжурию, но основную территорию отстоит.

К слову, в наши дни о стихотворении, которое я написал в 9-летнем возрасте, распространяются как о теоретическом насилии.

– Разбудили они спящего колосса.



– Ш-ш-ш, и у птиц, и у мышей есть уши. Не говори лишнего.

М а л х о в: С какой стати?

– И так все несладко… Война нас всех сведет в могилу.

Л и н д е м а н н: Ну, в двух строчках в конце…

– Что происходит? – спросила Яшма. Окружившие их звуки вырвали ее из мира грез. Чонхо пытался ей что-то сказать, но его слова тонули в визге сирен. Желтоватый свет фар грузовиков ударил в лицо, и она снова прикрыла глаза. Единственное, что она ощущала со всей определенностью в этот момент, – твердая хватка руки Чонхо, которая не отпускала ее.



Том III

М а л х о в: Вот как, если орех там интерпретировать как метафору: орех – это женщина…

1941–1948 годы

Л и н д е м а н н: Правильно.



М а л х о в: Да, но если серьезно, Тилль, то очевидно, что твой отец все-таки повлиял на тебя. То, что ты сейчас делаешь литературно, не так уж далеко от того, что делал он.

Глава 21

Пурпурные тени

Л и н д е м а н н: Я думаю, что в подсознании это четко повлияло. Я помню давнюю ссору, которая между нами произошла. Мне было 13 или 14. Мы ехали из Нойбранденбурга, где в то время жили, это долгий путь до дома в Мекленбурге. Дорога постоянно была слякотной и грязной, и мы говорили о том, кем я хочу стать. «У тебя уже сейчас должны быть мысли о том, мальчик, кем ты хочешь стать». Мой ответ: «Я пока не знаю, может быть, рыбаком в открытом море». Но незамедлительно, неважно, что бы я ни сказал, возникали возражения: «Но тогда ты должен получить аттестат зрелости. Но тогда ты будешь всё время вдали. Но тогда ты не сможешь завести отношений». Постоянно было «но». В какой-то момент это, как обычно, подействовало мне на нервы и я сказал: «В худшем случае я просто стану писателем». Я до сих пор помню, как стало чужим его лицо. «И что ты думаешь тогда, чем я занимаюсь! Это очень тяжелая работа! По сути дела это даже не работа, это страсть. И это работа, которая должна доставлять удовольствие». Я говорю: «Я не знаю никого, кто работает с удовольствием». «Да, в этом-то и проблема. Надо искать себе работу, которая доставляет удовольствие». Тогда я снова: «Но некоторые так и не могут выбрать…» Эта гигантская дискуссия произошла потому, что я не принял его профессию всерьез. При этом он совершенно сбился, смешно!

1941 год



У задних ворот знакомого китайского ресторанчика Чонхо наткнулся на незнакомого охранника с выбритой головой.

М а л х о в: Как прошли его последние годы в объединенной Германии?

– Пароль, – кинул вышибала, скрещивая руки поверх широкой груди.

Л и н д е м а н н: Отчасти унизительно. Он организовал еще несколько встреч с читателями, так же еще подписывал книги, но их становилось всё меньше и меньше. Через несколько лет он сидел на каких-то народных праздниках, за небольшим походным столиком, на котором выставлял на распродажу свои сложенные в стопку книги. Он скупил их у одного книготорговца-оптовика. Мы с другом на Ford Transit поехали к этому торговцу на склад и забрали все его книги, которые там лежали, но уже не продавались. Почти все восточногерманские издательства были закрыты.

Чонхо выдержал паузу. Ему никто не говорил, что у них новые правила прохода.



– Нам Чонхо, – ответил он наконец.

М а л х о в: Как он отнесся к воссоединению?

– Ой, оябун[52]!

Л и н д е м а н н: Кошмарный сон. Как раз для него это стало завершением всех привилегий, завершением хорошей жизни. Хотя он продолжал писать, но, например, однажды в дом пришло письмо от юриста: дом, в котором он прожил 30 лет, который он сам построил, ему совсем не принадлежит. Он немедленно предъявил дарственный акт от сельскохозяйственного кооператива, но оказалось, что договор дарения забыли внести в земельный кадастр. Это они через два-три года выяснили, так что дом у него забрали. Конечно, кого во времена ГДР интересовала регистрация в земельном кадастре? Сельскохозяйственный кооператив стоял выше всех. Мы даже не знали, что это такое, что вообще существует земельный кадастр. Отец получил дом в дар от кооператива, с печатью и всем, что полагается. Несмотря на это он оставался в доме до самой смерти. Ультиматуму было больше года, адвокаты еще боролись, но у него не было шансов. Дом был «возвращен», как тогда говорили. За это время он приобрел онкологию. Быть может, всё это ударило по его желудку, а может, и нет.

Увалень – так его решил величать про себя Чонхо – сразу же вытянулся в струнку и отвесил ему глубокий поклон по пояс.



– Простите меня за невежество! – Парень открыл ворота так широко, как позволяли петли, и пропустил приземистого шефа.

М а л х о в: Ты с ним помирился?

Дворик изменился до неузнаваемости с детских лет. Каштан, располагавшийся когда-то в центре, срубили, а пес Ёнгу, который сидел на привязи под деревом, давно издох. В воздухе явно не хватало собачьего визга и воя. То же ощущение испытываешь, когда на стене, где ранее висела картина, осталась одна пустота.

Л и н д е м а н н: Я навещал его. Он постоянно находился под морфием, и тут не оставалось ничего другого, как свернуть дело по-быстрому. В то время у меня была новая девушка, я таскал ее с собой в больницу.

Чонхо от этой мысли больно кольнуло в сердце, гораздо более ощутимо, чем от гибели великого множества людей, как тех, которые никак не были напрямую связаны с ним лично, так и тех, скорейшему истечению смертных дней которых он поспособствовал напрямую. Убивать для него ни за что и никогда не вошло бы в привычку. Однако он все же давно пришел к выводу, что за исключением весьма узкого круга лиц не существовало людей совершенно добронравных и благородных. Все люди врали, обманывали, предавали друзей, близких, родину. Все ради того, чтобы потом из раза в раз идти на попятную, чтобы сберечь собственные шкуры. Когда генерал-губернатор повелел всем корейцам сменить имена на японские, полстраны с готовностью выстроилось в очередь, чтобы предать забвению наследие, полученное от родителей и предков. Не было для них ничего святого, если уж так легко смогли отказаться от собственных имен, думал он. С течением времени его неприятие ко всему человечеству становилось все более обостренным. Он даже собственную жизнь стал ценить еще меньше. Чонхо глубоко вздохнул, чтобы отделаться от этих мыслей. В нем все еще оставалась малая частичка, которая не хотела расставаться с пока что не растраченным до последней капли простодушием.

Во дворе молчаливо толпились люди, ожидающие очереди на сдачу золота и драгоценностей. Очередь утыкалась в прилавок, за которым принимал человека за человеком Ёнгу, с двумя охранниками по бокам. Ресторану пришел конец с началом войны, и Ёнгу начал скупать в провинции всевозможные товары и продавать их в Сеуле по неприлично завышенным ценам. Армия вроде бы давно конфисковала все ценное, что было у людей, но каким-то образом в наполненных шелком одеялах и горшках под дощатым полом то и дело обнаруживались фамильные реликвии. Когда же и реликвий не оставалось, то доведенные до отчаяния люди приходили с купчими на землю или обещаниями уплатить непомерные проценты. Про проценты Чонхо догадался сам, без лишних разъяснений.

Потом он еще мог возвращаться домой, как это обычно бывает. Только вы выходите из больницы, вас оперируют, облучают, всё снова великолепно, вы думаете, что снова на высоте, туда-сюда. Так проходит месяц, два, а потом в пределах двух, трех, четырех недель всё кончено. Так было и с ним. Но приезды во Фленсбург в больницу – это было хорошее, мирное, спокойное время. Мы даже много смеялись. Потом он вернулся домой. Он снова начал работать. На Рождество я с Неле, моим другом Матти и еще одним другом хотел поехать в Венесуэлу на серфинг, и спросил его, всё ли в порядке. Всё в полном порядке, сказал он. Потом мы полетели туда между Рождеством и Новым годом, с промежуточной посадкой в Нью-Йорке, потом дальше, в Венесуэлу. Там тогда тоже произошла какая-то небольшая революция, небольшая Гражданская война, невероятно. Через три недели отпуск уже подошел к концу, но мы легко приплюсовали еще три недели. Так что оттуда еще дальше, в Бразилию. Чтобы сохранить тогдашнюю работу в «Galerie am Schweriner See», в Венесуэле, за 20 долларов, я выписал себе медицинскую справку. После нашего возвращения мне в Берлине пришлось даже пойти к окружному врачу, потому что в мою болезнь не поверили, и там я очень скверно врал. Неле опоздала в школу на три недели, невероятная драма. Вечером, сразу после возвращения, мы сидели в нашем любимом кабаке, у Шёнхаузских ворот, в «Chagall», где работала на то время подруга Пауля, нашего будущего гитариста в «Раммштайн».

Положа руку на сердце, Ёнгу настойчиво уверял Чонхо, что все это он делал не ради денег. Этим в любом случае обязательно кто-нибудь занялся бы, и разве не лучше, чтобы это был такой человек, как он, – человек из народа? Как бы то ни было, теневой торговле он отдался со всей душой. Люди часто получают больше удовольствия и ощущают наибольшую жажду жизни как раз во время самых страшных бедствий, в безвременье на грани жизни и смерти. Наступление хаоса такие люди встречают с некоторой бессмысленной жизнерадостностью, которая отличает их от слабовольных интеллигентов, теряющих в этих случаях какое-либо желание продолжать жить. Были ли какие-то альтернативы этим двум настроениям? Если и да – Чонхо они были неизвестны. Он мог лишь констатировать, что Ёнгу сейчас выглядел гораздо счастливее, чем в ранние годы семейной жизни, когда дети были совсем маленькими, а ресторан процветал.

Вдруг она сказала: «Звонила твоя сестра, твой отец умирает, они ищут тебя 14 дней, ты должен идти прямо сейчас». Я с Неле сразу же поехал, спустя два дня он скончался. Он действительно дождался нас. Меня в меньшей степени, но он хотел еще раз увидеть свою внучку. Моя мать тоже находилась с ним, когда он умер.

Заметив Чонхо, Ёнгу взмахом руки отослал подчиненных, поднялся и быстрым шагом направился к другу с распростертыми объятиями. С начала войны он несколько потерял в объеме талии, но оттого выглядел лишь моложе и здоровее. Облачен Ёнгу был в жилет из коричневого вельвета, чистую хлопковую рубашку и штаны. Ни дать ни взять состоятельный аптекарь, принимающий беспомощных пациентов.



– А к чему твой охранник на воротах назвал меня «оябуном»? – поинтересовался Чонхо, когда они покончили с приветствиями. – Мы же никакие не якудза. – Он нахмурился.

М а л х о в: Твои родители всё ещё были вместе?

– Шеф, ты уж прости его, он совсем глупый, – бросил Ёнгу, ведя его к складскому помещению, где он припрятывал самые ценные вещи для друзей. – Зато мне есть чем тебя порадовать. По мешку ячменя и картошки, два кочана капусты и еще мешочек сушеных анчоусов. Все это в наши дни не купишь, даже если у тебя денег завались… Нет, даже не думай об этом, – сказал он, решительно качая головой и отталкивая руку Чонхо.

Л и н д е м а н н: Да, они не могли друг без друга, хотя и жили врозь. Нереально, но у моей матери потом никогда не было мужчины. До сих пор она не может его отпустить.

Чонхо снова нахмурился, правда, на этот раз уже не по причине раздражения.



– Мы давние друзья, но я же не могу просто так у тебя все это забрать. Две недели назад я зашел за рисом к Вьюну, и он в конечном счете принял у меня серебро.

М а л х о в: Ещё раз о книге, о её языке, который произвел на меня большое впечатление. По-моему, там тоже присутствует некоторое сходство. В некоторых местах этой книги он использует своеобразный, экспрессионистский стиль, например, когда он пишет о природе, и о погоде, о животных, которых он наблюдает, об окрестностях.

Л и н д е м а н н: Ведь он, как и я, начал писать со стихов, и в этом его мощь. Для меня, как и для него, гораздо тяжелее писать повествовательную художественную литературу. Я восхищаюсь теми, кому это под силу.

Это, полагаю я, самое сложное. Если у тебя, как у него, присутствует этот фундамент поэзии, этот ритм, если ты думаешь в сравнениях, образах, а потом улавливаешь, как это рассказать, тогда ты это чувствуешь. Поэтическое сохраняется. Поэтому в тексте всегда что-то «витиевато». Это только его, особенный стиль. Замечательный!



На самом деле, когда Чонхо предложил лучшему другу немного серебра от Мёнбо, он был уверен, что тот откажется от оплаты. А Вьюн принял серебро, сделал себе пометку в книжице и потом безо всякого смущения продолжил говорить на какую-то отвлеченную тему. И Чонхо, и Ёнгу оба понимали, что положение Вьюна было ни в коей мере не бедственным: текущего потока ценностей и купчих ему бы хватило не на одну жизнь. Чонхо прикинулся, что ничего дурного не произошло, и расстался с Вьюном привычным дружеским рукопожатием, но про себя зарекся когда-нибудь еще встречаться с ним.

Ёнгу хмыкнул:

– Ну естественно, Вьюн у тебя его взял. Подонок! Одного себя только и любит! Но я-то помню, когда ты отдавал нам еду. А у нас же тогда за душой ничего и не было, кроме собственных бубенчиков… И помню, как часто ты отсыпал мне чуточку больше, чтобы мне было чем поделиться с моим псом. – Ёнгу продолжал улыбаться во все зубы, но глаза его заметно увлажнились. – Никогда этого не забуду.

Благородная щедрость друга обнадежила Чонхо. Он несколько раз крепко похлопал Ёнгу по спине.

– Да, очень благодарен тебе. И, конечно, я помню, я все помню, – проговорил он, сожалея по поводу недавних мыслей о бесполезности большинства людей. Не в натуре Чонхо было долго строить из себя бессердечного господина, даже в военное время.

– Шеф, давай провожу тебя, – сказал Ёнгу, когда они вышли в шумный дворик. – Уже припекает… А лето только началось… Что стряслось?

Чонхо застыл на месте. Прямо из гущи толпы его взгляд выхватил хорошо знакомое лицо, которое бы он желал не знать вовсе. В Ханчхоле, одетом в рубашку и штаны рядового фабричного служащего, и со слегка более плотной фигурой, чем прежде, не осталось ни следа напряженной энергии вчерашнего студента без гроша в кармане. Даже в разгар войны он сохранил здоровый облик парня на грани между юностью и зрелостью, между прошлыми свершениями и будущими устремлениями. Чонхо было известно, что пока всю страну кидало из стороны в сторону, как бумажный кораблик посреди бури, Ханчхоль открыл автомастерскую и умело расширял свой бизнес. И все же его успех был не столь уж значительным, чтобы он мог позволить себе не вымаливать еду у Ёнгу, заметил про себя не без чувства удовлетворения Чонхо. Он понял, что вот и настала минута мести, случайный момент возмездия, который бывает только один раз в жизни человека. Было около трех часов – переходное время между днем и ночью. Мертвые листья шуршали в песке, на котором прежде нежился в лучах солнца пес. Чонхо бессознательно отметил все эти детали, чтобы потом упиваться мигом радости от унижения кого-то, кто когда-то давно сильно унизил его самого. В ушах барабанила кровь. Ныла каждая вена в теле, от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног. Это было одно из самых приятных ощущений, которые он когда-либо испытывал.

– Ты знаешь этого парня? – спросил Ёнгу.

– Долгая история. Он сущий… – Чонхо подыскал подходящее слово, – …трус. Да, именно трус, – сказал он, уверенный, что даже Мёнбо бы не мог обвинить его в несправедливой оценке.

– Я его прогоню прямо сейчас. Или забью до смерти. Выбор за тобой. – По мере того, как слова покидали уста Ёнгу, за ним как по команде выстроились пять-шесть подчиненных, уже потиравших костяшки рук и хрустевших шейными позвонками.

– Нет, я и сам с ним справлюсь, – проговорил Чонхо, направляясь со сжатыми кулаками к очереди. Толпа инстинктивно притихла и сконцентрировала внимание на паре мужчин. Оппонент не признал Чонхо. Ханчхоль с легким непониманием прищурил свои тупые зенки, которые почему-то так нравились женщинам.

– Господин Ким Ханчхоль? – поинтересовался Чонхо без поклона и протянутой руки. – Я Нам Чонхо. Меня вы, возможно, не знаете, но мы оба знакомы с Яшмой Ан.

От одного упоминания ее имени лицо Ханчхоля преобразилось, будто бы оно было противоядием, оборачивающим надменность в печаль.

– Я наслышан о вас. Яшма мне говорила, что вы один из ее хороших друзей, – сказал он, пряча глаза.

– В самом деле? – бросил Чонхо. Вопрос был адресован скорее ему самому. От мыслей о том, что они могли говорить о нем, он слегка смутился, но откинул от себя эти фантазии. – Она мне тоже рассказывала о вас, господин Ким Ханчхоль. Вы вот ей добрым другом не были.

Чонхо с удовольствием наблюдал за тем, как лицо врага бледнеет и утрачивает последние капли самолюбивой невозмутимости. Вот в чем была слабость этого человека: в желании всегда казаться правым. Ханчхоль относился к той категории людей, которые умели убеждать себя, будто они всегда делали все, что было в их силах. И Чонхо понимал, что скорбный взгляд был просто очередным приемом для защиты чувства собственного достоинства. Лучшей местью против Ханчхоля было бы растрясти его самомнение, а махания кулаками для того было недостаточно.