Ты ведь нарочно меня отправил домой. Нарочно. Чтобы спасти. И разъехался со мной еще год назад – тоже нарочно.
Войдя в свой кабинет на Тирпиц-Уфер, Радл увидел, что Хофер упаковывает его вещи. Радл достал коньяк и налил себе большую порцию.
Уже тогда знал. Понимал. Готовился.
— Господин полковник здоров? — взволнованно спросил Хофер.
Но зачем, господи, Саша, зачем?!
В начале апреля Радович был в равной степени близок и к помешательству, и к самоубийству – и потому просто ждал, что случится первым, спокойно, отстраненно, будто смотрел дрянной любительский спектакль, досадуя на плохую игру и чая только одного – финальных реплик, после которых можно будет встать, размять затекшие члены и выйти наконец на свежий воздух, в сад, полный синего, влажного воздуха и солнечного света.
Всё закончилось одним днем – в полупустом трактире. Радович, ссутулившись, сидел над миской щей, кислых, серых, скучных, возил ложкой, как маленький. Он перестал бриться и до глаз зарос молодой, нежной черной бородкой, придавшей ему что-то сказочное, персидское, – не из конспирации, нет. Просто больше не было сил ни на что. Совсем. Даже бояться.
— Знаете, Карл, о чем наш уважаемый рейхсфюрер только что проговорился? Он, оказывается, не докладывал фюреру, как далеко мы зашли в этом деле. Он хочет преподнести ему сюрприз. Ну, не мило ли это?
За соседним столом обедали два неожиданно приличных для этого заведения господина, в одном из которых Радович сразу определил полкового ремонтера. Второй, должно быть, был барышником – ну, или просто заядлым лошадником. Оба были тугомясые, с холеными, сытыми лицами и вели себя с той свободной веселостью, которая свойственна лишь молодым, здоровым и беспечным людям, только что выпившим по первой в этот день стопочке холодной водки. Радович сперва тихо подивился, как эти двое могли оказаться в такой дыре, а потом со скуки стал слушать их разговор, нескончаемо лошадиный, понимая через пень колоду, но все же понимая – спасибо Вуку Короману.
И в этом натаскал.
Лейб-гвардии ротмистр, сербский националист, картежник, волокита, выскочка, бретер, он, безусловно, был настоящим мерзавцем, Саша. Ты прав. Но из-за твоего благородства я сейчас погибаю. А благодаря его мерзостям – все еще живу.
И вот ты вынь ему да положь семнадцать серых жеребцов-трехлетков! Да в один рост – чтоб не боле вершка разницы. Будто не знает, что лошадей в России много – но лошадей в России нет.
— Ради бога, господин полковник.
Что же, и в Хреново́м не нашлось? – спросил барышник. Ремонтер ответил что-то быстро и неразборчиво, оба захохотали дружно, как гиены, и ремонтер, утирая оттопыренным мизинцем мокрые глаза, сказал – кстати, в Анне ищут управляющего в конюшни. Не хотите ли наняться?
Радл поднял стакан:
В Анне? Это где?
— За наших товарищей. Карл, за триста десять человек из полка, которые погибли в Зимнюю кампанию. Не знаю за что. Если вы узнаете, скажите мне.
Верст десять от Хреново́го. Усадьба Борятинской.
И что же – такие большие конюшни, что без управляющего не устроятся?
Да немалые. Говорят, дочка Борятинской помешалась на лошадях. Так не хотите? Старая княгиня богата, как Крёз. Женитесь, раздадите долги, остепенитесь.
На княгине? Или на дочке?
Хофер уставился на него, и Радл улыбнулся:
Да какая вам разница, право слово?
Оба засмеялись снова, а Радович встал, удивляясь простоте решения, над которым он ломал голову столько дней, пустил по столу гривенник за так и не тронутые щи и пошел, отмахивая рукой, с каждым шагом все свободнее, четче.
Ночью он играл в последний раз – как никогда бессовестно и спокойно – и наутро, облегчив сразу троих купцов на общую сумму четыреста пятьдесят рублей сорок копеек серебром и ассигнациями, сразу отправился к лучшему нижегородскому портному, а после – в книжную лавку.
Волга, свободная уже, переливалась, переплескивала, дышала. Ветер, молоденький, нежный, то прижимался страстно, то гладил Радовича по щекам – прохладным, свежевыбритым, будто голым.
Нижний. Арзамас. Тамбов.
До Анны? Сроду до тепла не доберетесь, барин. Грязь.
— Ничего, Карл, я не сорвусь. Вы проверили время моего рейса в Париж?
Но даже погода была теперь к нему благосклонна – в первых числах апреля в Воронежской губернии вдруг подморозило, и по зеленому конусу, прямо по наклюнувшимся молодым почкам ударил мороз. Великие местные грязи подернуло серебрецом, стянуло натуго, так что Радович был на месте уже через неделю. Невысокий, бледный, отлично выбритый молодой господин в хорошем пальто, ловком сюртуке и великолепной английской обуви. В саквояже, тоже щегольском, английском, кроме пары отменного белья, лежало восторженное рекомендательное письмо с неразборчивой подписью и две книги – “Сборник сведений о торговле лошадьми и перечень конских заводов в России” Мердера и “Практическое руководство к излечению лошадей и к познанию ее по наружному осмотру” Бобарыкина.
— Десять тридцать с аэродрома Темпельхоф. Я приказал подать машину к девяти пятнадцати. У вас много времени.
Рекомендательное письмо Радович самолично написал еще в Нижнем, а обе книги, пока добирался до Анны, просто выучил. Включая присовокупление “с описанием устройства и содержания конского завода в России и воспроизведения и поддержания лучших пород лошадей, усовершенствованного способа ковки и правил при покупке и продаже лошадей”.
— А рейс на Амстердам?
Как в гимназии – наизусть.
— Завтра утром. Возможно, около одиннадцати, но нет уверенности.
— Хорошо. Все, что мне нужно, это плохая погода, чтобы не попасть в Ландсвоорт до вторника. Какая сводка погоды?
— Плохая. Из России идет холод.
— Всегда так, — мрачно сказал Радл. Он открыл ящик стола и взял из него запечатанный конверт. — Это моей жене. Смотрите, чтобы она получила его. Жалко, что вы не можете поехать со мной, но вы должны держать оборону здесь, понимаете?
Хофер посмотрел на письмо, и в глазах его появился страх:
— Неужели господин полковник думает…
— Дорогой мой добрый Карл, — сказал Радл. — Я ничего не думаю. Я просто подготавливаюсь к любому неприятному случаю. Если операция сорвется, то, мне кажется, все, связанные с ней, могут оказаться — как это выразиться? — персонами нон грата. В любом таком случае вы должны полностью отрицать, что знали что-нибудь. Все, что я делал, я делал один.
— Господин полковник, пожалуйста… — хрипло попросил Хофер. На глазах его были слезы.
Княгиня Борятинская помедлила секунду, приподняв удивленно брови, но, опомнившись, протянула руку. Не то для пожатия, не то для поцелуя. Радович, ни секунды не колеблясь, наклонился, тронул губами сухую бледную кожу, угодив ровно между двумя веснушками. Пахнуло тихим, светлым, грустноватым – пудрой, славными какими-то, очень простыми духами. Все вообще казалось очень простым: овальная палевая гостиная, диваны светлого плотного шелка, лиловатые ве́нки на висках и запястьях княгини, ее такое же лиловатое платье. Но простота эта, изящная, неприметная, говорила о богатстве дома и самой Борятинской больше, чем любая раззолоченная лепнина.
Радл достал еще один стакан, наполнил его и протянул Хоферу:
Присаживайтесь, господин Радович. У нас всё по-деревенски, запросто. Может быть, чаю с дороги?
— Давайте тост. За что выпьем?
Буду премного благодарен.
— Бог знает, господин полковник.
Борятинская потянула за шелковую сонетку – и в гостиную через минуту вошла девушка, невысокая, почти бескровная, удивительно похожая на княгиню. Пушистая рыжеватая коса по-крестьянски уложена вокруг головы. Ключицы, локотки – хрупкие, будто кукольные.
— Тогда я вам скажу. За жизнь, Карл, за дружбу и надежду, — он криво улыбнулся. — Знаете, какая мысль мне только что пришла в голову? Что рейхсфюрер, весьма возможно, ничего об этих вещах не знает. А, ладно…
Радович вскочил.
Он запрокинул голову и осушил стакан одним глотком.
Познакомьтесь, господин Радович. Это моя Аннет…
Мое почтение, княжна.
* * *
Радович склонился, попытался поймать маленькую руку, но девушка отдернула пальцы и вспыхнула вся разом – щёки, шея, ушки, даже лоб – словно праздничная пасхальная лампадка. Радович распрямился растерянно, и девушка, зарумянившись еще сильнее, вдруг закрыла глаза.
Будто испугалась или заснула.
Как и у большинства старших офицеров в Скотланд-Ярде, у Джека Рогана была в кабинете небольшая раскладушка на случай, если воздушные налеты превращали возвращение домой в проблему. Когда в среду он возвратился с еженедельного координационного совещания руководителей секции спецслужбы, был уже почти полдень. На его походной кровати спал Грант.
Борятинская засмеялась.
Роган выглянул в коридор и велел дежурному полицейскому приготовить чай. Затем он дружески пнул Гранта и подошел к окну, набивая трубку. Туман был гуще обычного. Настоящий лондонский, особенный, как когда-то правильно назвал его Диккенс.
Распорядись, чтобы нам подали чаю, милая.
Девушка кивнула и, так и не открыв глаза, вышла.
Грант поднялся, поправляя галстук. Костюм его был измят, а сам он небрит.
У вас очаровательная дочь, ваше сиятельство.
Хотела бы поспорить с вами, но не стану.
— Дьявольский путь назад. Туман действительно невообразимый.
— Чего-нибудь добились?
За чаем всё больше молчали. Радович подносил к губам беззвучную полупрозрачную чашечку, учтиво отвечал на немногочисленные вопросы княгини – Тамбов, дворянин, Петербург, университет. Естественник естественно. Врать, к счастью, не пришлось – он действительно родился под Тамбовом – отец как-то сказал мимоходом, не сказал даже – проболтался, и посмотрел так, что стало ясно: вопросов лучше не задавать. Никогда. Симбирск, как незначительный и промежуточный пункт своей биографии, Радович опустил вовсе; впрочем, подробности никого не интересовали – тоже к счастью.
Грант открыл портфель, взял папку и одну карточку из нее положил на стол Рогану. К ней была прикреплена фотография Лайама Девлина. Выглядел он на ней старше, чем в жизни. Внизу карточки значилось несколько имен.
Борятинская поправляла волосы, щурилась, крошечные миндальные печенья таяли во рту. Нюточка к ним так и не притронулась.
— Это Мерфи, сэр.
У стены навытяжку стоял лакей, полнощекий, выхоленный, солидный.
Роган тихо свистнул:
Потом была прогулка по саду – сперва по старому, потом по молодому. Первые листья, едва развернувшиеся, слабые. Полуголые темные стволы. Теплицы, беседки, пруд, пруд – целый каскад дрожащих, сияющих прудов. Светлые пятна солнца, светлые туфельки на влажно хрустящей дорожке – как когда-то, будто мамины. И сад был тоже будто мамин, из детства. У старой груши Радович оступился – и Нюточка, ахнув, ловко подхватила его под локоть. Радович покраснел, попытался поклониться – и чуть не упал снова. Земля была весенняя, яркая, сырая. Борятинская улыбнулась и сказала – осторожно, дети, – и Радович вдруг увидел себя со стороны ее глазами: тощий дурацкий мальчишка, вчерашний гимназист, пытающийся выдать себя за взрослого.
— Он? Вы уверены?
Тщетно. Тщетно.
— Рубен Гарвальд уверен.
Бледная ранняя капустница, похожая на обрывок папиросной бумаги, взлетела у Нюточки из-под ног – и, словно без сил, опустилась.
Радович торопливо откланялся, сославшись наконец на усталость, и дважды заблудился, отыскивая отведенные ему покои, – дом был громадный. Затея пустая. Радович ничком повалился на кровать, понятия не имея, куда ехать завтра.
— Но это же бессмыслица, — сказал Роган. — Последнее, что я о нем слышал, это что у него были неприятности в Испании, поскольку он сражался не на той стороне. Приговорен, к пожизненным каторжным работам.
Вечером ему сообщили, что место он получил. Место, жалованье, флигелек при вечно пустующем доме управляющего и любезное приглашение княгини Борятинской ужинать непременно и обязательно у них.
Конюшни он осмотрел только на следующий день. Все содержалось в образцовом порядке и в дополнительном управлении не нуждалось совершенно. Это понимал, к сожалению, не только Радович. Конюхи переглядывались недоуменно. Радовичу казалось – насмешливо.
— По-видимому, нет, сэр.
Зато ужины были выше всяких похвал – никогда в жизни Радович не ел так много и так вкусно и никогда столько не благодарил мысленно отца – за в прямом смысле вколоченные манеры. Отец сек его с четырех лет – без гнева, но и без малейшей жалости – исключительно за неучтивость или промахи за столом.
Роган вскочил и подошел к окну. Минуту он стоял там, засунув руки в карманы.
Мы – Радовичи.
Помни, какая в тебе кровь, Виктор.
— Знаете, он один из главарей движения. Встречаться мне с ним не приходилось. Всегда окружен таинственностью. Ну во-первых, все эти чертовы вымышленные имена.
Будто вправду надеялся, что сыну доведется отобедать за императорским столом.
Почти угадал, папа. Почти угадал.
— Судя по досье, он учился в Тринити колледже, что для католика необычно, — сказал Грант. — Специализировался в английской литературе. Это уже ирония, если он член ИРА.
После ужина Борятинская вышивала, Нюточка играла на фортепьяно или сидела молча, закрыв глаза и сложив на коленях маленькие светлые руки. Радович и десяти слов с ней не сказал. Еще через две недели княгиня вызвала его к себе и, постукивая тонким карандашом по неподписанному конверту, спросила, что он думает о ее дочери. Радович, растерявшись, ответил, что княжна являет собой идеальное существо, живой образчик красоты, благонравия и он, со своей стороны, преклоняя колена…
— Такие эти чертовы ирландцы. — Роган повернулся, постукивая пальцем по виску. — Какие-то бешеные с рождения. Все у них не как у людей. Ну посудите сами: дядя — священник, сам окончил университет — и во что превратился? Самый хладнокровный убийца в движении со времен Коллинса и его группы.
Радович безнадежно запутался в длинной бессмысленной фразе, пару раз дернулся – и, сдавшись, обмяк.
Откуда, господи, взялась эта высокопарная ахинея? Не Державин даже. Граф Хвостов. Василий Кириллович Тредиаковский.
— Ладно, сэр, — сказал Грант. — Что будем делать?
Аннет – моя воспитанница, а не единокровная дочь, – сказала Борятинская тихо. – Она не княжна. Мещанского сословия. Я полагала, вы знаете. Люди любят посудачить.
— Прежде всего свяжемся со спецслужбой в Дублине. Посмотрим, что у них есть.
Я не слушаю сплетен, ваше сиятельство. И титулы для меня не имеют никакого значения. Мнение мое остается неизменным.
— Потом?
Это делает вам честь, господин Радович.
— Если он здесь легально, то должен быть зарегистрирован в местной полицейской части, где бы то ни было. Регистрационная форма для иностранцев плюс фотография…
Борятинская помолчала. Карандаш в ее пальцах прыгал, как живой. Волновался.
— Которые затем передаются в отделение, к которому полицейская часть относится.
Не скрою, меня беспокоит судьба Аннет. Несмотря на происхождение, я растила и воспитывала ее как родную дочь и люблю всем сердцем. Потому хотела бы для нее самой лучшей партии из всех возможных. Разумеется, я дам за ней хорошее приданое – лишь бы быть уверенной, что найдется человек, который действительно составит ее счастье…
— Точно, — Роган ударил по столу. — Я уже два года требую, чтобы нам передавали их сюда в центральный архив но, поскольку здесь работают почти три четверти миллиона ирландцев, никто не хочет с этим связываться.
Борятинская приподняла брови, ожидая ответа, но Радович молчал, ошеломленный. Все решалось так просто, что поверить было нельзя. Он надеялся всего-навсего спрятаться. Отсидеться. Этот брак вовсе выводил его из игры. Переводил из пешек в полноценные ладьи.
Карандаш пристукнул.
Борятинская наконец-то рассердилась. Встала.
— Значит, надо разослать копии этой фотографии во все городские полицейские части и отделения графств, чтобы там просмотрели все регистрации. — Грант взял карточку. — На это уйдет много времени.
Однако, господин Радович, я вижу, что поспешила. Полагаю, сердце ваше уже занято…
Радович опомнился. Тоже вскочил, волнуясь, горячась.
— А что еще можно сделать? Поместить фотографию в газетах и написать: «Кто видел этого человека?» Я хочу поймать его, а не спугнуть.
Мое сердце полностью свободно, ваше сиятельство, и я счастлив был бы совершенно, мало того, полагал бы главной целью своей жизни… но считаю, что бесчестно не спросить мнения… мнения…
— Конечно, сэр.
Радович вдруг сообразил, что понятия не имеет, как назвать свою будущую жену. Прежде он обходился княжной да мадемуазель.
— Займитесь этим. Даю «зеленую улицу». Объявите внеочередным делом госбезопасности, что заставит этих типов шевелиться.
Анна Ивановна, оказывается. Анна Ивановна Арбузова.
Грант вышел, а Роган взял досье Девлина, откинулся на стуле и начал читать.
Нет, Анна Ивановна Радович.
* * *
Анечка.
В Париже полеты были отменены. Туман сгустился такой, что когда Радл вышел из зала отправления в Орли, он не увидел своей руки перед лицом. Он зашел к дежурному и спросил о прогнозе.
Радович улыбнулся – растерянно, радостно, будто нежданный подарок получил, и у Борятинской даже дыхание перехватило. Красавец какой, господи. Глаза, губы, брови – будто из камня вырезали драгоценного. Да еще седина эта – словно сам Господь не удержался, отметил. Легкий весь, яркий, как… как черный огонь. И не знает об этом – и от того только больше еще хорош. Было б мне самой двадцать лет – и минуты б не думала. На край света за таким пошла бы. Не пошла бы даже. Побежала.
— К сожалению, господин полковник, если судить по последней метеосводке, никаких полетов до утра. Честно говоря, даже утром может быть не лучше. Думаю, этот туман может продержаться несколько дней. — Он любезно улыбнулся: — Одно хоть хорошо, что он держит томми дома.
Я бы не стала заводить этот разговор, господин Радович, если б не была уверена в начатом. Но у меня есть условие. Даже два.
Радл принял решение:
Радович кивнул. Склонил голову – серьезно, смиренно, будто признавал вину и готов был принять любое наказание. И покорность эта тоже была совершенно очаровательна.
— Мне абсолютно необходимо быть в Роттердаме не позднее завтрашнего дня. Где автобаза?
Первое условие – вы с Аннет будете жить в усадьбе. Я не хочу распылять семью на старости лет. Место управляющего, разумеется, останется за вами – если вы сами того пожелаете.
Десять минут спустя он держал директиву фюрера перед носом пожилого капитана транспортных войск, а через двадцать минут выехал из ворот аэропорта в большом черном закрытом «ситроене».
Радович кивнул.
* * *
Ждал второго условия.
В этот момент в гостиной Джоанны Грей сэр Генри Уиллафби играл в карты с нею и отцом Верекером. Он выпил больше, чем, возможно, было ему полезно, и пребывал в очень хорошем настроении.
После свадьбы вы станете называть меня матерью. Обещаете?
— Ну-ка, ну-ка, у меня был королевский марьяж, а теперь несколько козырей.
Радович часто-часто заморгал и молча опустился перед княгиней на колени.
— Это сколько? — поинтересовался Верекер.
— Двести пятьдесят, — сказала Джоанна Грей. — Двести девяносто с королевским марьяжем.
О помолвке объявили назавтра же.
В тот же день, 15 апреля 1887 года, в Петербурге начались заседания Особого Присутствия Правительствующего Сената по делу о злоумышлении на жизнь Священной Особы Государя Императора. К суду были привлечены пятнадцать человек: Осипанов, Андреюшкин, Генералов, Шевырев, Лукашевич, Новорусский, Ананьина, Пилсудский, Пашковский, Шмидова, Канчер, Горкун, Волохов, Сердюкова и Александр Ульянов.
— Минуточку, — сказал Верекер, — он взял королеву десяткой.
19 апреля Верховный суд приговорил к смертной казни через повешение четырнадцать из них.
30 апреля Министр Юстиции всеподданнейше представил на Всемилостивейшее воззрение Его Величества поданные осужденными просьбы о помиловании или облегчении их участи, с заключением по оным Особого Присутствия Правительствующего Сената.
— Но я же объясняла, в этой игре десятка выше королевы.
Милость императора была воистину безгранична.
Я не знал, Саша. Не знал. Честное слово. Никто не знал. В газетах об этом ничего не писали.
Филипп Верекер с неудовольствием покачал головой:
— Бесполезно. Я никогда не пойму эту проклятую игру.
Радович думал – все утихло. Громыхнуло в отдалении. Пронесло. Может, даже всех давно освободили. Отпустили с извинениями – потому что это была путаница, конечно. Одна из тех идиотских ошибок, на которые так горазда от рождения слепая русская Фемида.
Сэр Генри восторженно засмеялся:
Он, вообще, питался крохами. Ничего не понимал. Не считая Борятинской, в усадьбе с ним никто почти не разговаривал – а сам он не умел, оказывается. Ни отдавать приказания, ни правильно держать плечи, когда подают сюртук, ни чуть отклоняться за столом, чтобы лакею было удобнее управляться с огнедышащим блюдом.
— Игра джентльменов, мой мальчик. Аристократ среди карточных игр. — Он вскочил, опрокинув стул, и поднял его. — Можно я еще выпью, Джоанна?
— Конечно нет, мой дорогой, — смеясь ответила она.
Это было искусство, как выяснилось. Сложное. Очень.
— Вы сегодня, похоже, довольны собой, — заметил Верекер.
Угодив в официальные женихи, Радович все еще не мог разобраться, кто и кем кому приходится в этом огромном доме. Настоящая княжна, за которую он первое время наивно принимал Аннет, почему-то была в Петербурге еще с зимы и, судя по всему, возвращаться не собиралась. Даже Радович понимал, что для того, чтобы юная совсем, незамужняя девушка столько месяцев жила вдали от дома – без матери, без родных, – нужна веская причина. Но причина эта не называлась никем, просто стояла в воздухе облаком плотной вони – и все делали вид, что никакого дурного запаха нету. Или просто притерпелись.
Сэр Генри, стоя спиной к огню, широко улыбнулся:
Радович не знал.
— Да, Филипп, и причина вполне уважительная. Не знаю, почему бы не рассказать и вам, — вдруг вырвалось у него. — Все равно скоро узнаете.
Что было очевидно и бесспорно – в усадьбе ему не обрадовался никто. Радович не грубил, не строжился, не чванился, но все кругом замолкали на полуслове и расходились, рассасывались – почти в полуприседе, – стоило ему появиться. Пришлый вертун, юнец, за пару недель незнамо как выскочивший из конюшни в зятья к самой барыне. И это при том, что и в конюшне не успел никому даже даром сгодиться.
«Господи, старый дурак». — Тревога Джоанны была неподдельной. Она быстро произнесла:
За какие такие заслуги?
— Генри, вы считаете, что следует рассказать?
За что?
— А почему нет? — спросил он. — Если я не могу доверять вам и Филиппу, то кому же доверять? — Он обернулся к Верекеру. — Дело в том, что в субботу на уик-энд приезжает премьер-министр.
Радович и сам бы так думал, господи. Да кто бы думал иначе?
— Господи, я, конечно, слышал, что он выступает в Кингс-Линне. — Верекер был поражен. — Честно говоря, сэр, я не знал, что вы знакомы с мистером Черчиллем.
Еще был какой-то немец, которого, судя по всему, не любили еще сильнее, чем его, и Радович все пытался высчитать, кто же это, пока не выяснил почти случайно, что Григорий Иванович, о котором Борятинская то и дело говорила с таким лицом, будто прикладывалась к святым мощам (и которого Радович принимал за ее покойного супруга), и есть тот самый мистический злодей, подлинный властитель здешних мест.
— Я не знаком, — ответил сэр Генри. — Дело в том, что ему хотелось бы провести спокойный уик-энд и немного порисовать, перед тем как возвращаться в город. Естественно, он слышал о садах Стадли, да и кто не слышал? Разбиты в год Армады. Когда с Даунинг-стрит связались со мной и спросили, может ли он у меня остановиться, я был в восторге.
Мейзель. Григорий Иванович Мейзель.
— Естественно, — сказал Верекер.
Семейный врач.
— Конечно, жителям деревни ничего не надо знать, пока он не уедет. Меня об этом просили в высшей степени настоятельно. Знаете, безопасность. Излишняя осторожность не помешает. — Сэр Генри был очень пьян и слова произносил невнятно.
Всего-то.
Верекер сказал:
А Радович чего только себе не напридумал.
— Полагаю, при нем будет многочисленная охрана.
Легче всего Радовичу было, как ни странно, с княгиней – они просто нравились друг другу, как собаки или малые дети. Нипочему. Поладили сразу и всё.
— Отнюдь. Хочет как можно меньше суеты. С ним будет три или четыре человека. Я приказал, чтобы взвод моих ребят из местной обороны охранял поместье по периметру, пока он будет здесь. Даже они не знают, в чем дело. Считают, что это учение.
С Нюточкой не изменилось ничего. Княгиня старалась почаще оставлять их наедине: то выходила распорядиться по хозяйству, то вспоминала вдруг, что забыла вышивание, то просто притворялась, что задремала, – хотя вовсе не имела пока этой старческой привычки. Но Нюточка, как и прежде, будто никакой помолвки не было, почти не улыбалась, едва разговаривала. Разве что глаза закрывала реже. Радович всего раз попытался воспользоваться любезностью княгини и неловко притянул Нюточку к себе – мелькнули глаза, растерянные, яркие, голубые, в самом уголке – тревожная красная жилка, и по губам Радовича мазнула сухая, чуть скрипучая прядь волос.
— Правда? — спросила Джоанна.
Она его просто оттолкнула.
— Да. Я еду в субботу в Кингс-Линн встречать его. Мы приедем на машине. — Сэр Генри рыгнул и поставил стакан. — Послушайте, можно мне выйти? Что-то мне нехорошо.
Изо рта у нее не очень хорошо пахло – чем-то кисловатым, несвежим. Немолодым.
— Конечно, — сказала Джоанна Грей.
Радович (спасибо Вуку), прежде имевший дело только с дорогими шлюхами – веселыми, радостными, весело и радостно готовыми на всё, – растерянно извинился. Он понятия не имел, как вести себя с порядочной девушкой.
Сэр Генри подошел к двери, обернулся и приложил палец к губам:
Что, вообще, делать дальше?
— Теперь молчок.
После его ухода Верекер сказал:
Свадьбу назначили на конец августа.
— Это новая страница в истории.
Туся получила телеграмму. Мейзель – тоже.
— Право, сэр Генри ведет себя очень плохо, — посетовала Джоанна. — Предполагалось, что он не должен был говорить ни слова, и тем не менее при подобных же обстоятельствах, когда выпил лишнего, рассказал мне все. Естественно, я считала себя обязанной молчать.
Они сложили их вместе на столе, будто две половины пиратской карты.
— Конечно. Вы были совершенно правы. — Верекер встал и потянулся за своей палкой: — Лучше я отвезу его домой. Он не может вести машину.
Мы, вообще, собираемся возвращаться домой? – спросил Мейзель. – Ты собираешься?
— Чепуха, — она взяла его под руку и подвела к двери. — Ведь вам придется идти домой за машиной. В этом нет необходимости. Я его отвезу.
Разумеется, Грива.
Джоанна помогла Верекеру надеть пальто.
И когда же?
— Вы уверены?
Когда-нибудь. Вот увидишь. Я непременно скажу.
Туся собрала тетради в аккуратную стопку. Попробовала затянуть ремешком, как это делали курсистки, но не получилось. Мейзель хмыкнул и, не говоря ни слова, помог.
— Конечно, — Джоанна поцеловала Верекера в щеку. — С нетерпением жду встречи с Памелой в субботу.
Воображаю, как maman счастлива!
Он ушел, прихрамывая. Она стояла в дверях и слушала, как удаляются его шаги. Было тихо и спокойно, почти так же, как в вельде, когда она была девочкой. Странно, но она уже много лет об этом не вспоминала.
Мейзелю показалось, что это была ревность. А может, сарказм. Он так и не понял.
Джоанна вернулась в дом и закрыла дверь. Сэр Генри появился из туалета и нетвердыми шагами подошел к креслу у камина.
— Пора ехать, милая.
Борятинская действительно утопала в батисте, шелке, перебирала льняные скатерти, простыни лучшего полотна – готовила приданое. В будущих комнатах молодых, пересмеиваясь, толкались наливными веселыми задами бабы – всё надо было перемыть, перебелить, перекрасить, переделать на новый лад. Готовились приглашения, с восторгом, во всех подробностях обдумывались платья.
— Чепуха, — сказала она. — Всегда есть время выпить еще.
Борятинская словно сама под венец собиралась. Утреннее весеннее солнце зажгло ее волосы торжественной рыжеватой короной, слизнуло морщинки, приласкалось.
Она налила в его стакан на два пальца виски и села на ручку его кресла, нежно поглаживая его шею.
10 мая 1887 года.
— Знаете, Генри, мне бы очень хотелось познакомиться с премьер-министром. Думаю, ничего на свете мне так не хотелось бы.
Вторник.
— Да, милая? — Он глупо смотрел на нее.
Цветущие вишни за щедро распахнутым окном.
Она улыбнулась и нежно провела губами по его лбу.
Небо, расчерченное нотными стрижами.
— Да, почти ничего.
Скольких гостей ожидать от вас, Виктор?
* * *
Пришлось все-таки начать лгать.
В подвале Принц-Альбрехтштрассе было очень тихо, когда Гиммлер спускался туда.
Совсем один на всем свете? Ах, бедный, бедный мальчик. Несчастное дитя. Надеюсь, в моем доме вы наконец-то обретете любящую семью.
Россман ждал его. Рукав его были засучены до локтей, и выглядел он очень бледным.
Нюточка закрыла глаза.
— Ну, — требовательно произнес Гиммлер.
Радович тоже. От стыда.
— Боюсь, господин рейхсфюрер, что он мертв.
Прости меня, Господи. И ты, Саша. И ты, папа, тоже прости.
Гиммлер был недоволен и не скрывал этого:
Чтобы хоть как-то извиниться перед заживо похороненным отцом, он зачем-то рассказал славную историю их рода, в которую и сам поверил заново только недавно.
— По-моему, это в высшей степени неосторожно с вашей стороны, Россман. Я велел вам быть осторожным.
Сербии давно нужен новый король, братья, черт подери!
— Я к нему со всем уважением, господин рейхсфюрер, но сердце его не выдержало. Доктор Прагер подтвердит это. Я сразу же послал за ним. Он еще там.
Виктор Радович из династии Властимировичей.
Россман открыл ближайшую дверь. Оба гестаповца, подручные Россмана, стояли в комнате, еще не сняв резиновых перчаток и фартуков. Маленький шустрый человечек в твидовом костюме склонился над телом, лежавшим на железной скамейке в углу, и прикладывал к нему стетоскоп.
Вышеслав, Свевлад, Радослав, Властимир, Чеслав…
Убит, разбит болгарами, предан братом, умер, умер, убит…
Человечек обернулся, когда вошел Гиммлер, и вскинул руку в партийном приветствии.
К счастью, принесли почту. Очень вовремя.
Гиммлер постоял немного, глядя на Штайнера. Генерал был голый до пояса, с босыми ногами. Полуоткрытые глаза его смотрели неподвижно в вечность.
На подносе, поверху конвертов, лежал листок утреннего выпуска “Телеграмм Северного телеграфного агентства”.
— Ну? — произнес Гиммлер.
— Сердце, господин рейхсфюрер, в этом нет сомнения.
Кучер сказал – на станции все обклеено, – поджав губы, сообщила Танюшка. – А люди говорят – мало!
Гиммлер снял пенсне и слегка потер переносицу. Весь день у него болела голова и никак не проходила.
— Очень хорошо, Россман, — сказал он. — Он был обвинен в предательстве, в заговоре с целью покушения на жизнь самого фюрера. Как вы знаете, фюрер издал декрет о смертной казни за это преступление, и генерал-майор Штайнер не уйдет от нее даже мертвый.
Чем обклеено? Что – мало?
— Конечно, господин рейхсфюрер.
Повесить их было мало! Цареубийц этих. Лучше б на кол посадили. Или еще чего.
— Смотрите, чтобы приговор был приведен в исполнение. Меня не будет, я вызван в Растенбург, а вы сделайте фотографии и уничтожьте тело как обычно.
Танюшка хлопнула перед Борятинской поднос, кряхтя, подхватила со стула кем-то забытую салфетку и ушла, сильно припадая на больную ногу. Радовича она, кажется, не заметила вовсе. Как и Нюточку, свадьбу, весну, майского жука, с тяжелым жужжанием атакующего подоконник. Мир Танюшки сужался, обступал ее со всех сторон, насупленный, мрачный. Только барышня еще и теплилась, неугасимая. Только она.
Эсэсовцы щелкнули каблуками в партийном приветствия.
Борятинская захлопала себя по груди, потом по столу, ища лорнет.
* * *
Ах, нет же. Нет! Забыла! Виктор, прочтите скорее. Какие цареубийцы?
— Он был арестован? Где? — удивленно спросил Роган. еще не было пяти, но так потемнело, что пришлось задернуть маскировочные шторы.
Радович взял листок – заботливо подогретый, чтобы не замарать типографской краской сиятельных рук.