– И судя по тому, что мне удалось разузнать у бабушки…

– Так ты поговорил с бабушкой?! Я думал, до нее никак не добраться.

– Было непросто, я бы даже сказал охренеть как трудно, но кое-что я все-таки узнал. Когда подобное случалось раньше – она здесь уже бывала, помнишь? – за такими массовыми мероприятиями всегда следовала развязка.

Я молча жду, когда он продолжит.

– Какая развязка?

Он пожимает плечами:

– Не знаю. Должно же все как-то разрешиться. Хипстеры что-нибудь придумают.

– Если придумают.

– Раньше придумывали.

– Но это не значит, что так будет всегда. И это не значит, что больше никто не пострадает и не умрет.

Джаред въезжает на парковку перед «Гриллерз».

– Возможно, мы никогда не узнаем, что происходит, Майк. И ничего больше не увидим…

– Джаред…

– Выслушай меня. – Похоже, теперь он разозлился. – На носу выпускной, потом лето, а потом мы уедем и наша жизнь изменится. Неужели ты хочешь все это время жить в страхе?

– Почему нет?

– Пожалуйста, не надо! – Он до сих пор зол. С чего бы? – Не всем суждено быть Избранными. Не всем суждено спасти мир. Остальные просто живут, стараются получать удовольствие, заводят друзей, устраивают свои жизни, ищут любовь. Все это время они знают, что мир непостижим, но при этом пытаются найти свое счастье.

Он крепко вцепился в руль, и я вижу, что от его ладоней исходит свет.

– О чем ты молчишь? – спрашиваю я. – Что происходит?

Джаред вздыхает, и его ладони гаснут.

– Я не знаю, что происходит. Я ничего не знаю про голубоглазых копов, столпы света и все эти хипстерские заварухи. Но кое-что мне известно. Первое: не советую им взрывать школу до нашего выпускного. И второе: если они причинят вред кому-то из моих близких, то я превращу их жизнь в ад. В буквальном смысле.

И знаете, от его слов мне немного легчает.

Смена выдалась безумная. Тина тоже вышла в зал и обслуживает столики, хотя в будний вечер народу бывает мало. Город как будто почувствовал неладное: никто не хочет оставаться один. Мэл и Хенна привозят Мередит (на сей раз она садится в моей части зала). Я приношу им целую гору сырных тостов. Хватило бы накормить неравнодушного к сырным тостам кашалота.

– Как рука? – спрашиваю я Хенну, а та в ответ крепко меня обнимает.

– Чешется, – шепчет она мне в ухо, а потом садится и долго меня разглядывает.

– Ты чего?

– Ничего. Просто ты теперь герой. Людей спасаешь.

– То есть ты больше на меня не злишься?

– А я разве злилась?

– Ты сегодня без Нейтана? – замечаю я (ну не могу удержаться!).

Она хмурится и садится рядом с Мередит, которая уже вся перемазалась маслом от сырных тостов. Народу в кафе столько, что другой возможности поболтать с ними у меня уже не будет. Я приношу Хенне и Мередит чизбургеры, а Мэл – салат с курицей. Она набрасывается на него так, словно ее всю жизнь морили голодом. Я смотрю на нее слишком долго. Она корчит недовольную рожицу.

Полчаса спустя они еще сидят за столиком, как вдруг происходит нечто совершенно неожиданное, просто из ряда вон (уже второй раз за неделю!). Нет, это не бомба, но сравнимо.

В кафе приходит мой отец.

– Папа?..

От удивления я встаю как вкопанный у самого входа, где Тина одновременно воюет с меню и пытается рассаживать людей. На улице выстроилась очередь, что обычно происходит только утром в воскресенье, когда из всех церквей разом выходят оголодавшие прихожане. Папа стоит в голове очереди и ошалело смотрит по сторонам, при этом от него даже не разит перегаром.

– Людно сегодня, а?

– Что ты тут делаешь?

Он щупает свой воротник, лишь изредка поднимая глаза на меня.

– Встречаюсь с мамой. Она уже пришла?

– Вы встречаетесь здесь? В кафе?

Видимо, до папы наконец доходит, что я очень удивлен. Он смущенно замолкает.

– Э-э… ну да…

Я только хмыкаю в ответ, не зная, что еще сказать.

Тут Тина не выдерживает.

– Смотрю, ты не очень занят? – тараща глаза, спрашивает она. – А я – очень!

Я прихожу в себя.

– Пап, вон за тем столиком сидят Мэл, Мередит и Хенна. – Показываю пальцем на столик. Оттуда на нас смотрят ошарашенные лица. – Может, ты… ну… с ними сядешь?

Папа кивает, но к столику не идет.

– А можем мы с тобой… поговорить?

Стараясь не глядеть на злую-презлую Тину, я отдаю ей свои кофейники и выхожу с папой на улицу. Там только начинает смеркаться. За неделю до концерта «Сердец в огне» дожди прекратились, и лето уже явно на подходе. Если мы до него доживем.

Папа морщится и щурится, как будто думает о чем-то, и снова теребит воротник рубашки.

– Не хочешь снять галстук? – спрашиваю я.

– Хм-м? – К галстуку он даже не притрагивается. Только смотрит на пухлый месяц в темнеющем небе. – В твоем возрасте мы думали, что человек к этому времени уже поселится на луне.

Я молчу. Он тоже.

– Пап, я тут занят… Чего ты хотел?

Он чешет ухо. Сперва мне кажется, что его шатает, но нет – он просто переминается с ноги на ногу, не в силах нормально стоять на месте. Я опять принюхиваюсь. Он замечает это и ухмыляется.

– Да трезвый я.

– Ну… хорошо.

– Слушай… – опять начинает он и опять не заканчивает.

– Пап, серьезно, мне надо работать…

– Я решил лечь в реабилитационный центр.

Отец замолкает: из кафе выходит семья. Следом за ними на улицу высовывается Тина и буравит меня разъяренным взглядом. Я жестом прошу у нее еще одну минуту, и она уходит.

– Ну, это… это здорово, пап. Я…

– Только после выборов, конечно.

Я хмурюсь.

– Мне кажется, это поважнее чем…

– Идея не мамина. Хотя она уже давно об этом просит.

– Не знаю, пап, откуда мне знать? Маме сейчас…

– У нее впереди большое событие. Не хочу ей все испортить, она так долго этого ждала. – Он все мнется, изредка поднимая на меня взгляд и тут же его пряча.

– Пап! Пап? Посмотри на меня.

Он медлит, потом все-таки смотрит мне в глаза. Даже в сумерках видно, что зрачки у него размером с тарелку.

– Что ты принял? Валиум? Какое-то сильное успокаивающее?

– Да все хорошо! – Папа расправляет плечи. – Мне только надо дотянуть до выборов, потом лечь в реабилитационный центр, и все будет хорошо! Заживем дружно, как раньше…

– Я буду учиться в двух штатах отсюда.

Отец немного мрачнеет.

– Ну да. Да, я знаю.

– Зачем ты приехал, пап? Ты правда ужинаешь с мамой? Или просто решил со мной поболтать в самый людный вечер года?

Он опять хмурится и смотрит на луну.

– Там ведь хотели строить города. Никакой нищеты, никаких войн. Такие были планы…

– Ладно, все, я пошел. Скажу Мэл, чтобы отвезла тебя домой…

– Одолжи мне немного денег, пожалуйста, – выпаливает отец.

Вот это поворот!

– Чего?

Он вздыхает.

– Мамины советники решили, что мне нельзя давать доступ к семейным счетам. Наличных совсем не осталось. А у мамы я просить не хочу.

Даже не знаю, что сказать. Ну что тут скажешь? Мне ведь даже не обидно, просто очень грустно – настолько, что я не могу смотреть ему в лицо.

Достаю из кармана чаевые за вечер и отдаю всю стопку.

– Спасибо…

– Только жди в машине, – перебиваю я папу, все еще не глядя на него. – И не вздумай садиться за руль.

Папа отчаливает на парковку, а я возвращаюсь ко входу в кафе и уже хватаю дверную ручку, как вдруг краем глаза замечаю красный огонек. В кустах.

Там стоит Нейтан – курит.

– Слушай, извини! – выпаливает он. – Я вас увидел и хотел поздороваться, а потом…

Понятно, понятно. Он хотел поздороваться, но услышал нелепые трагические речи моего отца. И решил не соваться, не мешать нам своим появлением – поэтому так и сидел в кустах.

– Ну что, все подслушал? – в ярости спрашиваю я.

– Майк, я…

– Как ты можешь курить?! Это отвратительно. У тебя изо рта несет, как от собаки. А главное, на быструю смерть можно не надеяться.

– Майк, да я же случайно, клянусь.

В груди у меня горит так, будто туда заливают расплавленное зло.

– Забей. Мне работать надо.

Весь вечер я стараюсь не встречаться с ним взглядом, хотя он сидит рядом с Хенной (Мэл повезла папу и Мередит домой). Тина орет на меня всякий раз, как залетает на пятачок, но я ее не слушаю, слишком занят: без конца пересчитываю бутылки с кетчупом и мечтаю сдохнуть, мечтаю сдохнуть, мечтаю сдохнуть, мечтаю сдохнуть.

Глава шестнадцатая

в которой Сатчел рыдает у себя в комнате, обвиняя себя в смерти друзей (хотя все вокруг убеждают ее, что это не так); в окно стучится Дилан; он утешает Сатчел и наконец-то целует; она останавливает его, говорит, что все понимает, но вынуждена разбить ему сердце; тут кто-то стучит в дверь; мама снизу кричит, что это второй Финн; Дилан делает на удивление серьезное лицо и спрашивает: «А можем ли мы ему доверять?»



– Здравствуйте, доктор Лютер.

– Рада тебя видеть, Майкл.

– Да ладно? А разве это не означает, что в прошлый раз вы дали маху?

– Смотрю, ты по-прежнему боишься неудач.

– Да, да, помню. «Почему ты во всем видишь только победу или поражение?»

– Ты ответил себе на этот вопрос?

– Думал, что ответил. Да, видно, нет.

– Сразу хочу тебя предупредить, что ко мне уже приходила твоя мама.

– Как пациент?

– Нет. Но не делай такое потрясенное лицо. Она приходила как твоя мать. Взволнованная мать. Она рассказала, что ты столкнулся с… рядом проблем. Я хочу, чтобы ты знал о нашем с ней разговоре. А вот все, о чем мы будем говорить с тобой, останется между нами, обещаю тебе.

– Про выборы она вам рассказала?

– Да. Какие чувства ты испытываешь по этому поводу?

– Странные.

– Почему?

– Как будто ее выборы больше не имеют ко мне никакого отношения. Как будто я уже уехал и вся эта кампания происходит в ее жизни, а не в моей. И к тому же… ну, мама в этот раз нормально себя ведет.

– Рада это слышать.

– Ну да. Журналюги к Мэл не лезут – только на концерте одна пристала. Видели?

– Видела.

– Здорово было! Сестра у меня просто молодец. В прошлый раз она бы на такое не решилась.

– Да, твоя сестра очень сильная, но сейчас разговор не о ней, так ведь?

– Да, пожалуй.

– Расскажи мне, что происходит, Майкл. Почему ты снова ко мне пришел?

– Мама уже все вам рассказала.

– Хочу услышать от тебя.

– …Ну, меня клинит… опять. То и дело попадаю в западню. Не могу выйти из дома, пока не запру дверь определенным способом – только я сам не знаю, что это за способ такой, и вообще – сколько может быть способов запереть входную дверь?! Часто меня заклинивает во время умывания или мытья рук: все нужно делать в строго определенной последовательности, иначе беда. А еще я без конца пересчитываю одинаковые предметы… не могу перестать.

– Как тебе кажется, что произойдет, если ты сделаешь все неправильно?

– Не знаю. Что-то ужасное. Что-то такое, с чем я не сумею совладать. Мир рухнет, типа того.

– Прямо рухнет?

– Не знаю.

– Это имеет какое-то отношение к ребятам из твоей школы, которые гибнут при загадочных обстоятельствах?

– Вы об этом слышали?

– Конечно. Такое и раньше случалось. Это один из самых ужасных социальных феноменов наших дней.

– А вы знаете, в чем причина?

– Причина? Насколько я понимаю, это все несчастные случаи и суициды. Думаешь, за ними что-то стоит?

– Нет. Наверное, нет.

– Ты имеешь в виду каких-нибудь вампиров или пожирателей душ? Не удивляйся так… Когда я была в твоем возрасте, на нас напала армия ходячих мертвецов. Это было ужасно, но в конце концов их удалось обезвредить без лишнего шума – усилиями небольшой группы людей. Взрослые делали вид, будто ничего не произошло.

– …Даже не знаю, что вам на это сказать.

– Нынешние события как-то повлияли на твое состояние?

– Я же не хипстер.

– Нет.

– Но мы были на том концерте. И еще мы с Хенной сшибли оленя. И… все такое.

– Боишься, что я тебе не поверю? Даже после моего рассказа о ходячих мертвецах?

– Угу.

– Совершенно не важно, верю я тебе или нет. Если ты сам в это веришь, нам обязательно нужно это обсудить.

– Джаред говорит, не все становятся Избранными. А из нас подавно никто не станет.

– Он по-прежнему твой лучший друг?

– Хорошая у вас память.

– Нет, я просто веду записи.

– Да, он мой лучший друг. Приглядывает за мной. Иногда, когда меня заклинит, помогает выбраться. Вообще он даже больше, чем лучший друг.

– Ты его любишь.

– Да, но не в том смысле. Он, конечно, гей, но тут другое… Он мне как родной, только еще лучше, потому что родню не выбирают, а его я выбрал.

– Понимаю. Во многом благодаря ему ты чувствуешь себя уверенно в этом мире.

– Ну… да. И еще… я понятия не имею, что буду делать, когда все изменится.

– Когда вы окончите школу?

– И уедем учиться. Дело не только в Джареде. Мэл выбрала универ на другом конце страны. Мередит останется одна…

– Все это абсолютно нормальные страхи. Было бы странно, если бы тебя это не волновало.

– Да, но…

– Что?

– Я не знаю, выкарабкаюсь ли.

– В каком смысле – выкарабкаешься, Майкл?

– Вы единственная, кто называет меня Майклом.

– Что значит «выкарабкаешься»?

– …Э-э…

– Все хорошо.

– Не очень-то.

– В смысле – здесь ты в безопасности. И можешь поплакать, если хочешь.

– Все не хорошо.

– Почему?

– …Я им не нужен.

– То есть они тебе нужны, а ты им – нет?

– Джаред говорит, что я всегда считаю себя третьим лишним, но никто так не считает.

– По-твоему, он лукавит?

– А как это может быть правдой, если мне постоянно надо об этом говорить? Как тут не чувствовать себя ущербным человеком, который нуждается в бесконечных заверениях и утешениях?

– Мы все нуждаемся в подобных заверениях. И все в каком-то смысле ущербны.

– Вы не понимаете.

– Так объясни. Я очень хочу понять, правда.

– Слушайте, ну… У всех есть какая-то жизнь. У Джареда семья, Мэл встречается с доктором, Хенна уезжает в Африку. А у меня что? Только они, мои друзья. Больше ничего.

– И поэтому тебе кажется, что ты хуже остальных.

– Да. И еще эти мои загоны… Я попадаю в западню и понимаю это. Причем, чтобы выбраться, надо просто что-нибудь сделать, что угодно, совершить любое действие. Но с каждым разом это дается мне все сложнее. А что я буду делать, когда уеду и начну новую жизнь? Если однажды я застряну и не смогу выбраться?

– Хорошо, давай подумаем. Что тогда случится?

– …

– Майкл?

– …Не могу произнести вслух. Стыдно.

– Я ни при каких обстоятельствах не стану тебя стыдить.

– …

– Скажи, Майкл, что произойдет, если ты угодишь в западню и не сможешь выбраться?

– …Я убью себя.

– Это будет конец.

– Лучше так, чем вечно жить в страхе. Чем постоянно бояться.

– То есть вариантов только два? Жизнь в страхе или смерть?

– Так мне кажется. И я не знаю, что делать.

– С чем?

– Со всем.

– Мне кажется, в этом и проблема. Причина твоих страхов. Почему ты должен решать все? Давай для начала переживем один день – сегодняшний?

– Да я и этого не могу сделать!

– Можешь – и уже не раз делал. У тебя впереди большие перемены. Это поистине переломный момент: окончание школы и начало самостоятельной жизни. Однако ты уцелел в автокатастрофе и помог подруге, получившей серьезную травму. На том концерте ты сам испытал большой стресс, однако сумел спасти младшую сестру.

– Вам это мама все рассказала?

– Она очень высокого о тебе мнения, Майкл. И очень волнуется.

– Так пусть сама мне об этом скажет. Не защищайте ее, пожалуйста.

– Хорошо. Я просто говорю, что ты уже решил немало проблем. Ты боишься любых перемен, думаешь, они тебя раздавят, но ведь ты здесь. Пришел ко мне. У тебя сейчас столько неприятностей, но все же ты смог кому-то рассказать – не кому-то, а своей матери, которую ты не считаешь своим естественным союзником, – что нуждаешься в помощи. По-моему, это поступок человека, который все-таки ищет решения… Нет?

– Допустим.

– Я задам тебе один вопрос. Что случится, если все развалится? Если мир рухнет? Что тогда?

– Не понял.

– Если ты сделаешь все неправильно, усилием воли выйдешь из западни, не выполнив необходимых условий, что произойдет? Ты останешься жив?

– Не знаю. В том-то и проблема.

– Тогда сформулирую вопрос иначе. Ты ведь уже пережил конец света, не так ли?

– Э-э?..

– Когда Мелинда чуть не умерла.

– Она умерла.

– И мир рухнул, так ведь?

– Не хочу, чтобы это случилось снова.

– Ты же сам говорил, что у нее все отлично.

– Зато у Мередит…

– Так ты теперь в ответе и за Мередит? Что ж, на том концерте мир рухнул, но вы выжили. И если я спрошу у Мелинды, считает ли она тебя лишним в компании, вряд ли она ответит утвердительно. Да и Мередит тоже. Готова побиться об заклад, что и Джареду ты очень дорог.

– Они так скажут просто по доброте душевной.

– Все сразу, не сговариваясь?

– Но я же ущербный! Самый ущербный из всех.

– Правда? По-твоему, это действительно так? Ты ведь сам говорил, что у каждого из них свои проблемы. Например, я очень хорошо представляю себе трудности, с которыми столкнулась твоя сестра…

– Да, но… Ей же стало лучше.

– То есть у нее все прекрасно? Идеально?

– Ну… нет.

– И при этом ты сравниваешь себя с ней?

– Да чего вы так на меня накинулись?

– Прости. Я не хотела. Я только пытаюсь показать, что на все можно взглянуть по-разному. Например, так, что тебе не будет страшно. И не будет хотеться умереть.

– …

– Ты часто плачешь, когда остаешься один?

– Вообще почти не плачу.

– Хорошо бы научиться это делать, Майкл. Это нормально. Кстати, вон там есть салфетки, если надо.

– …Я как будто сижу на дне колодца. В глубокой-глубокой дыре, из которой мне видно только маленький кружок света наверху. Мне приходится орать во всю глотку, чтобы меня кто-нибудь услышал. И даже если кто-то услышит, я обязательно скажу не то или они просто не слушают или потакают мне…

– Потому что никто не может искренне за тебя переживать.

– …Просто мне сложно это почувствовать. Да, они говорят, даже показывают и доказывают… Но я все равно не чувствую.

– Как думаешь почему?

– Страх мешает. И меня опять начинает клинить.

– Ты хочешь все сделать правильно, и тогда…

– Да! И тогда все станет хорошо. Я… ну, не знаю, всех спасу! И мир не рухнет. Но с каждым разом мне все сложнее это делать.

– Могу себе представить. К тому же в твоей жизни столько всего происходит.

– И всегда будет происходить.

– Да, тут ты прав.

– Можно вам признаться, доктор Лютер?

– Конечно.

– Не будете смеяться?

– Не буду.

– …Я себя ненавижу. Знаю, это ужасно глупо – так говорить. Юношеский максимализм, экзистенциональная тревога, бла-бла-бла… Но это так! Я действительно себя ненавижу. Почти всегда. При друзьях я об этом даже не заикаюсь, не хочу их грузить, но мне постоянно кажется, что они отдаляются. Мой колодец становится все глубже, и у меня уже почти нет сил карабкаться вверх. Вот-вот – в любую секунду – я прекращу попытки.

– Не хочу талдычить одно и то же, но в последний раз повторю свою мысль. Ты здесь. А значит – ты пытаешься.

– …Вы мне поможете?

– Да. Для начала пропишу тебе хороший препарат. А почему такое лицо?

– Препарат.

– Пить таблетки – значит потерпеть неудачу?

– Полное фиаско, я бы сказал. Выходит, у меня все настолько плохо, что без помощи медикаментов уже не обойтись.

– Раковые больные не воспринимают химиотерапию как фиаско. А диабетики не считают себя неудачниками из-за того, что сидят на инсулине.

– Это другое, вы же понимаете!

– Нет, не понимаю. В чем разница?

– Таблетки – для сумасшедших! Значит, я сумасшедший. А это уже совсем другое.

– Майкл, ты считаешь рак нравственным провалом отдельно взятого человека?

– Какой именно рак?

– Давай без этих игр. Ты понял, что я имею в виду. Женщина с раком яичников, по-твоему, несет моральную ответственность за свой диагноз?

– Нет.

– А можно ли винить ребенка с врожденной спинномозговой грыжей, или церебральным параличом, или мышечной дистрофией в том, что он таким родился?

– Нет, но…

– Тогда почему же ты винишь себя за тревожность?

– Ну, потому что… Не понял?

– Почему ты винишь себя за тревожность?

– Потому что это такое чувство. Не опухоль.

– Уверен?

– По-вашему, у меня опухоль?!

– Нет, нет, нет, нет, нет! Я не то имела в виду. Чувство – это гордость за сестру. Чувство – это когда происходит взрыв и тебе страшно, но страх заставляет тебя действовать. Чувство – это стыд или неловкость. Чувства могут быть или не быть оправданы, но от них не уйдешь.

– А тревожность – это такая опухоль на чувствах?

– Чувства не могут тебя убить, даже те, что причиняют страдания. Тревожность – это чувство, которое бесконтрольно и агрессивно растет, оно крайне опасно для жизни. Ты действительно в ответе за последствия, ты обязан лечить свою тревожность. Но ты не виноват в том, что она у тебя развилась, ты не несешь за это никакой моральной ответственности! Так же, как раковый больной не несет ответственности за то, что у него рак.