Буквы вдруг стали сливаться в одно серое неразличимое пятно, которое увеличивалось и расползалось по странице, словно Роберт смотрел на него через чужие толстенные очки, смысл терялся и исчезал. Сигарета в его руке задрожала, а в сердце возникла какая-то зловещая пустота, заполняющая постепенно все нутро. Ошеломляюще банальный, значит, выродившийся стихоплет… Пустота внутри превратилась в холод, отчего по телу побежали мурашки.

– Робонька, от кого это? – Алена увидела, как изменился Роберт, читая письмо. Она взяла конверт и тихо произнесла: – Понятно…



Генка Пупкин никогда не отличался совестливостью и порядочностью, Алена его не любила. Улыбалась, кормила, принимала, понимая, как мужу нужны боевые и талантливые товарищи из института и насколько необходимо здоровое творческое соперничество, но интуитивно чувствовала, что товарищ именно этот, клейменый, знак предательства выжжен на нем, но скрыт до поры. И вот, видимо, пора настала.

– Зависть это, Роб, банальная зависть, уж поверь мне, – вздохнула Алена, прочитав письмо длиной в две сигареты. – Он же знает, что ты очень талантливый, он даже талант меряет какими-то своими мерками, как вес или рост. Так ты точно выше по всем статьям, вот и завидует как баба. Но все равно боится – вдруг твой дар перевесит? Или книжек больше издашь и стихи лучше напишешь? Всеми силенками своими и старается тебя из седла выбить, если не так, так по-другому. Зачем ему рядом человек, который на себя и свои стихи народ отвлекает? Я ждала чего-то подобного от него и вот, к сожалению, оказалась права…



Удар этот подлый надолго выбил Роберта из колеи. Он безусловно понимал, что гаденькое письмо это Генкино совсем не повод для большой трагедии, но червяк сомнения засел в нем, ровно под сердцем, липкий, холодный и въедливый, и на время даже заставил сомневаться в том, что он настоящий поэт, всячески сдерживая порывы подойти к столу и начать писать что-то новое. Вместо нового Роб перечитал все свои стихи, написанные еще со времен института, – вдумчиво вчитывался в строчки, словно делая важную домашнюю работу, иногда что-то черкал, искал несоответствия или банальные рифмы, но взгляд его ничего серьезного не цеплял. Он не хотел верить, что то прекрасное дело, которому он посвятил столько лет, чем он жил, так стремительно кончается крахом! Пусть не кончилось еще, но вызвало такой отклик у литераторов, вернее, у Генки! Это было немыслимо! Он просиживал, не выходя, часами у себя в кабинете, все курил и курил, склонившись над листками, переписывал что-то, словно давно напечатанные в газетах или книжках и улетевшие в народ стихи можно было исправить – нет, все, улетели, не поймать.

Алена пыталась его вразумить, снизить накал, объяснить заурядность и пошлость ситуации, которую надо воспринимать не как трагедию вселенского масштаба, а как случай на коммунальной кухне: ну, насыпали тебе соли в суп, испортили, есть нельзя, так вылей его и вари новый! А от соседки суп крышкой закрывай и следи, чтоб рядом не шастала и больше не гадила, делов-то!

Роберт все осознавал, соглашался, кивал головой, но хандра все разрасталась, стала стойкой, совершенно окрепла и захватила его всего. Он стал выглядеть пришибленным, будто в чем-то виноватым, и даже его могучий рост, казалось, усох и сократился. Генка на время добился того, чего хотел – Роберт перестал слышать собственный голос, стал прислушиваться к чужим, а чужие говорили всякое… А когда понял, что свой голос перестал звучать – на это ушло достаточно дней, недель и месяцев, – словно ожил, сильно испугавшись, и написал:

Такая жизненная полоса,а может быть, предначертанье свыше.Другихя различаю голоса,а собственного голосане слышу.И все же он, как близкая родня,единственный,кто согревает в стужу.     До смерти будет он     внутри меня.     Да и потом     не вырвется наружу.

Алена слегка успокоилась и немного пришла в себя, прочитав первые за долгое время новые стихи. Иногда ей казалось, что травма мужняя так глубока, предательство, выбившее у него почву из-под ног, настолько подло и гнусно, под стать самому Генке, что времени на восстановление уйдет очень много, а может, не дай бог, и срубит его наповал. Но Роберт оправился, выстоял, сдюжил, ожил. Помогло в основном то, что Алена женским своим чутьем угадала путь спасения, и, возможно, единственно верный на тот момент – она вырвала его на время из Москвы. Их почти никогда не было дома, а значит, не было ни сборищ, ни посиделок, ни обсуждений этого паскудства, ни саможаления и круглосуточного выпивания с друзьями, нет, Земля для них на какое-то время приобрела форму чемодана – вечно собранные, постоянно в пути, всегда в разъездах, то там, то здесь, поезда, самолеты, автобусы – в тот момент поездки и выступления означали лечение и, следственно, надежду на выздоровление. А как иначе понять, что нужен, что любят, что полные залы, цветы, девичьи ахи, сотни записок с вопросами и долгие овации после выступлений в переполненных залах.

Алена сама стала заниматься поездками, звонила, договаривалась, брала билеты, как если бы записывала мужа в очередь к врачу на консультацию или на какой-нибудь там душ Шарко и расслабляющий массаж. Уезжали они надолго, в дальние страны и не очень, за высокие горы, и так, пригорки, за широкие моря-окияны и узкие речки-ручейки, весточки слали как только могли, а если и не могли, то дома никто особо не волновался – пусть они для Поли с Лидой и дети, но люди уже взрослые, серьезные, умные и осторожные, знают, поди, что дома малолетний ребенок их ждет и две пожилые дамы – одна сильно пожилая, другая просто пожившая, душой молодая и бьющая иногда в танце ногами плафоны на люстре. Дети-то прознали, конечно, про невероятные Лидкины фокусы и телодвижения во время их отсутствия, очень долго смеялись, но при матери повели себя чинно и благородно, без единого намека на то, что в курсе, отчего разбилась люстра. Но когда однажды в очередной раз Роберт с Аленой и с чемоданами выходили из дома – ехали, вернее летели, в Америку, Роберт, улыбнувшись и поцеловав тещу, сказал:

– Аккуратней, Лидия Яковлевна, берегите себя, и особенно в танце! – и подмигнул.

– О чем это ты, Робочка? Какие еще танцы? Возвращайтесь скорей, мы вас всегда очень ждем! И очень скучаем! – Но, сказав это, густо покраснела и с осуждением взглянула на мать.

Поля только ухмыльнулась и закатила глаза, кинув брови на лоб.



***

«Здравствуйте, родные мои!
Получили ваше письмо, спасибо за него! Живем мы по-старому. Вчера – праздник. Был. Отпраздновали его очень тихо. Никого – что удивительно – не звали. Мы с Аленой пошли на телевидение. Я там выступал в передаче „На огонек“, или просто „Огонек“. Говорят, прошло неплохо.
А сегодня (через полтора часа) я улетаю. Улетаю работать. Дней на двадцать. Это сделать необходимо, потому что за последнее время было столько поездок, столько мотаний, что у меня голова распухла. Надо прийти в себя. Побыть одному. Поработать. Вернусь в Москву в конце месяца. И тогда – снова работа в газете, в Союзе и т. д.
Крепко всех целую, Роберт».

Когда дети уезжали, квартира на Кутузовском начинала жить совсем другой жизнью. Дневной. Ночные буйства забывались, разбуженные соседи не трезвонили в дверь, бутылки больше не плавали в наполненной ванне, сбрасывая со своих гладких боков этикетки, и Катька спокойно могла поплавать вместо бутылок сама. Немного отдыхала от гостевого наплыва и сама кухня. Готовить-то, безусловно, готовили, но не в катастрофически-промышленных объемах – то бульончик Кате сварить, чтобы хватило на несколько дней, ну а картошечку или там котлетки пожарить много времени не надо – раз, и готово. Хотя гости все равно захаживали, как без этого. Трени-Брени почаще, кто-то из них почти каждый день, Марта пореже, но все равно приползала, Евка тоже по вечерам после работы, как на реабилитацию, по ее собственным словам. Печенкины, бывшие соседи по подвалу, обязательно наведывались хотя бы раз в месяц, было это у них так заведено. И в любое время года приносили окрошку, свое семейно-фирменное блюдо. Без кваса, конечно, исключительно само крошево, но все по высшему разряду: добросовестно нарезанная кубиками картошечка – один к одному, нашинкованные яйца, немного потерявшие свое лицо и затерявшиеся среди картошки и колбасы, ну и зеленый лучок, а он всегда рос у Печенкиных на подоконнике. Целых пять майонезных баночек с водой, из которых гордо торчали чипполинки. Так вот, Катька окрошку эту ненавидела, она вообще не понимала, как можно ее любимую докторскую топить квасом! Зато самих Печенкиных она любила. Они приходили, Сергей и Серафима, востроносые и веселые, рассказывали про сына своего, Степана, что тот выбился в люди, уехал зачем-то в Ленинград и стал стеклодувом. «Почему нельзя было дуть стекло в Москве, – спросила в воздух, глубоко вздохнув и прижав худые и вечно холодные руки к груди, Серафима и сама себе ответила: – Мальчик у меня всегда был непредсказуемым».

Уходили Печенкины, приходили другие гости-знакомые, и Поля восседала, как королева-мать, в гостиной, принимая поклоны и тихо радуясь этим размеренно текущим дням. Боялась спугнуть. Не гостей, нет, жизнь. Память ее иногда проваливалась куда-то в пятки вместе с душой, она теряла себя и словно выходила из тела, оставляя его без присмотра в большом плюшевом кресле, которое продолжало поскрипывать под его тяжестью. Она словно отлучалась по срочному и очень важному делу, но вот куда и зачем, узнать было невозможно… В такие минуты она молчала, но в ее глазах все читалось. Взгляд ее в эти моменты был отстранен и спокоен, как взгляд только что родившегося ребенка, но еще не понявшего, что он родился. Она еле заметно чему-то улыбалась, и если вдруг ее окликали, то она не отзывалась. Ее не было. Потом она потихоньку оживала, начинала часто моргать и глубже дышать, словно выныривая из воды, и с удивлением ворочала головой, оглядываясь и узнавая, где же это она сейчас находится. Но дом свой узнавала уже не всегда…



– Мам, у тебя все в порядке? – спрашивала Лида, беря материну руку.

Поля смотрела на нее своими чуть затуманенными глазами, снова машинально улыбалась и говорила: «Все хорошо, Лидок, все хорошо». Но Лида видела, что мать за какое-то последнее время, неопределенное, года за два, наверное, сильно изменилась. Лиду пугала эта ее забывчивость, отстраненность и блаженность, которая могла вдруг запросто смениться болезненной активностью и неестественной веселостью.

Она посоветовалась с Евой Марковной. Ева тоже заметила изменения, но что делать – возраст, сказала она, покачав головой, возраст. А от возраста еще лекарства не придумали.

– Прими это, Лидочка, и следи за ней, чтобы ничего не натворила. Это старческое, никуда не денешься. В этом возрасте такое сплошь и рядом. Жизнь циклична – начинается с детства и заканчивается им же. Глубокие старики – такое же чудо, как и младенцы. Относись к этому так. Теперь я и сама начинаю понимать – проблема не в том, что жизнь коротка, а в том, что она бывает слишком длинной… Но у нее хоть есть ты и девочки…

«А у меня никого не будет», – подумала вдруг Ева. Но тихо, про себя.

Ну да, жизнь и жизнь, ничего необычного. Хотя принять такое Полино состояние было очень трудно, почти невозможно. «Если уж вдарила настоящая болезнь, когда капельницы, температуры, больницы, не дай бог, сиделки – это одно, – размышляла Лидка, – никуда не денешься, а тут ведь ничего такого нет, все как водится, гуляем, готовим, читаем, смотрим телевизор, разговариваем, смеемся, какая болезнь? Это просто жизнь, хотя потом вдруг раз – и спрашивает: „А где это я?“ Или зовет брата, которого у нее никогда и не было. А потом снова: „Лидка, пойдем в магазин, надо занять очередь за сливочным маслом“, – это же по делу! И опять на какое-то время все спокойно».

Но после одного случая Лида поняла, что Полю одну оставлять действительно нельзя.



Утром Лидка как всегда разбудила Катю в школу, быстренько сделала ей ее любимые бутерброды с докторской колбасой и налила какао в тонкую фарфоровую чашку с розой. Хлеб был, правда, вчерашний, но все равно мягкий, хрустящий и ноздреватый. Завтракать Катя любила, просто обожала, это было для нее каким-то основополагающим ритуалом, с которого начинался день. Она быстро и с удовольствием расправилась с бутербродом и залила себе в нутро расплавленный шоколад под бравурную песню из радио: «В коммунистической бригаде с нами Ленин впереди!»

Поля еще лежала в кровати, только проснулась, завозилась, зашамкала. Катя подошла к прабабе, чмокнула ее в щеку, и они с Лидкой побежали в школу. Поля давно уже не провожала их с балкона, не махала вслед, и Лидка даже не поднимала голову, зная, что мать не выходит и не стоит как Кутузов, отдавая честь войскам и слабо помахивая высохшей старческой рукой. Они с Катей дошли уже до угла Дома игрушки, как вдруг Лидку что-то дернуло обернуться и посмотреть наверх через дорогу.

На балконе спиной к улице стояла Поля, и грузная фигура ее слишком сильно возвышалась над перилами. Видимо, она залезла на стул. Она стояла на этом стуле лицом к окну и размахивала руками, словно дирижировала невидимым оркестром, который сидел перед ней в комнате. Сердце у Лидки рухнуло, она подтолкнула Катю в школу, придав ей небольшое ускорение, а сама бросилась домой просто через дорогу и совсем не по переходу, а мимо мчащихся и сигналящих машин, не сводя глаз с матери, которая продолжала размахивать руками.

Лидка потом даже вспомнить не могла, как бежала, словно девочка, через две ступеньки, как, плача, вскочила в лифт, как защемило сердце, когда она целое мгновение не могла попасть ключом в скважину, а когда наконец вбежала в дверь, то увидела довольную, но слегка запыхавшуюся мать, которая перед зеркалом поправляла выбившиеся из пучка волосы и улыбалась.

– Мама, ты куда?… Ты что?… – Лида никак не могла отдышаться, держась за сердце и не позволяя ему выскочить.

– А что это ты так дышишь? За тобой гнался кто? – Поля все приглаживала и приглаживала волосы, и видно было, что она не понимает, почему дочь выглядит такой взволнованной. – А я тут без тебя белье во дворе развесила. Там солнышко, скоро все высохнет.

Лида подошла к балкону, увидела стул, на котором несколько минут назад стояла, балансируя, мать. Но ни веревки, ни белья, конечно, не было…



С тех пор уже чуть подросшую Катьку научили ходить в школу самостоятельно. Лидка сначала вызывала ей лифт, прислушивалась, как хлопала внизу входная дверь, выпуская внучку одну в город, потом высовывалась в окно из комнаты детей, которое смотрело во двор, провожала Катю взглядом до угла и спешила к балкону, чтобы занять место, на котором раньше стояла Поля. Катька переходила дорогу, дождавшись зеленого сигнала светофора, и шла, махонькая, с тяжелым ранцем за спиной, мимо огромных витрин Дома игрушки, где куклы, куклы, куклы, которые хоть и были уже все давно знакомы, но все равно завораживали взгляд… Прежде чем снова повернуть за угол к школе, Катя привычно махала Лидке и скрывалась за поворотом. Так проходили дни, недели и месяцы.



***

«Здравствуйте, мама и папа!
Вышел журнал с „Реквиемом“. Посылаю его вам. Сейчас идет волна сплошных поздравлений. Вещь всем очень нравится. Рад, что так все вышло.
Был в Болгарии с делегацией ЦК ВЛКСМ, потом в Ленинграде. Болгария немного измотала – таковы все делегационные поездки. Очень много выступал. Потом – Москва. Отчитались в ЦК – и в Ленинград на выступления. Выступал по 2–3 раза в день целую неделю. Судя по всему, всем понравилось. Позавчера вернулся в Москву. А вчера в Большом зале консерватории была премьера „Реквиема“! Наконец-то! Народищу было тьма. Оркестр играл превосходно. Я волновался очень, но было здорово! До сих пор в ушах гудят поздравления и правая рука болит от рукопожатий! Были на премьере все музыкальные светила и классики. В общем, вещь удалась! Хороший „Реквием“!
Пока это все мои новости.
Целую, Роберт».

Катя школу не любила. Или не так. Она не любила неосязаемые рамки, куда ее в школе постоянно запихивали, определенную несвободу, о которой вслух никогда не говорили, но которая чувствовалась на каждом шагу. Эта несвобода хоть и считалась жизненной нормой, но тем не менее давила и отчетливо ощущалась, как нечто лишнее и даже обидное с Катиной точки зрения. Катя ненавидела ежеутренний ритуал входа в это торжественное здание с барельефами грустных классиков и всегда на мгновение останавливалась, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем открыть тяжеленную дверь. А потом шла по вестибюлю как сквозь строй, потому что три самых злых учительницы – физичка и две математички, в костюмах цвета подгнившей сливы, но разных ее сортов, стояли на страже, как церберы у входа. Они подозрительно осматривали входящих учеников, сложив при этом ручки, как футболисты перед пенальти.

Девочки обязаны были ходить в форме – им были положены одинаковые платья из стопроцентной коричневой шерсти, впивающейся всеми своими крохотными колючими шерстинками в нежное девичье тельце. Но ничего, терпели все без исключения, а чтобы материал сильно не кололся, новую форму выстирывали по многу раз, прежде чем начать носить. Материал заменить было нельзя, да и нечем, и никто против этого не возникал – кто в те времена мог вообще против чего-то возникать? Положено, значит, положено. Цвет был самый что ни на есть коричневато-землистый, подавляющий настроение и очень годящийся для какой-нибудь взрослой рабочей одежды, но никак не для детской школьной. Задумывалось, скорее всего, что такой нерадостный цвет должен был бы помогать сосредоточиться, а не отвлекать от учебы. И правда что, взгляд в этом коричневом увязал и растворялся, хотелось срочно отвести от него глаза и заняться чем-то другим, пусть даже учением.

В фасоне школьной формы могли с большой натяжкой допускаться кое-какие варианты, не сильно отличающиеся от основной модели и позволяющие легкие фривольности, чтобы хоть как-то выразить индивидуальность, – количество сборок на фартуке, например, или непохожие кружавчики на воротничках. Не более того. Вот и Катя с Лидой, специалисткой по фривольностям, постоянно в форме что-то меняли. То Лида навяжет крючком из хлопчатобумажной пряжи высокохудожественные манжетики, то укоротит рукава, то добавит чуть заметный шелковый бантик на воротничок. В глаза эти изменения не бросались, но образ получался более нежным и женственным.



Самые ожесточенные и кровопролитные бои при входе в школу шли по поводу длины платьев – у одной учительницы в руке была большая деревянная линейка, которой она монотонно постукивала себе по руке, а когда хотела проверить, на сколько сантиметров платье поднимается выше девичьих колен, то взмахом линейки этой, как указкой, показывала, что, мол, сюда, к ноге, быстро, я жду. Происходил унизительный обмер, линейка больно врезалась в коленку, и если комиссия считала, что платьишко поднимается возмутительно высоко (а степень возмущения зависела от настроения), то ученицу отправляли домой отпарывать подол, а в дневнике появлялось замечание про неподобающий внешний вид. И с издевкой произносилось что-то типа «Чем короче юбка у девчонки, тем длиннее руки у мальчишки» или какая-то другая поговорка. Но дело было не только в длинных мальчишечьих руках, хотя возраст юношеского гона начинался уже в средних классах школы, у кого раньше, у кого чуть позже, дело было в том, что девчонки попросту стремительно росли, и форма, купленная в августе, к концу учебного года, то есть к маю, становилась уже неприлично мала, отползая все выше и выше от коленок.

Много чего еще было в опале – воротнички стойкой, например, их надо было заменить на ненавистные отложные. Вот комиссия и делала замечание – если в понедельник придешь в таком же безобразном виде, отправишься домой за родителями! И о прелестных черных лаковых туфельках, которые папа привез Кате из Америки, тоже попросили забыть, чтоб не будоражить, так сказать, школьную общественность. Сапоги-чулки, белые, модные, категорически запретили, из зависти, наверное, у самих учителей таких не было. Волосы распущенные: «Как лахудра! Иди причесывайся и потом покажешься!» Сережки, крохотные серебряные, почти невидимые. «Крещенская, что это в ушах? Драгоценный металл? Ты похожа на торговку с рынка! Позор! Сними немедленно!»



Незамеченным мимо этой троицы церберов проскользнуть в школу не мог никто. Причем волновались все учащиеся, независимо от пола и возраста. Старшеклассники даже больше. Для мальчишек были другие запреты – им категорически не разрешали носить длинные волосы, признак распущенности, хиппи, битломании и всяческих других капиталистических пороков. Разрешали только дебильный бобрик, когда сзади почти под ноль, а спереди чуб, как у донского казака, ну и обычную короткую стрижку советского труженика. Мелкоклассных детей вообще рекомендовали стричь налысо, чтобы негде было укрыться вшам. А вши нет-нет, да и появлялись, особенно в сентябре после каникул. И тогда школа победоносно пропитывалась едким запахом керосина, из которого делали компрессы на волосы, чтобы умертвить все живое. И отмыться от этого запаха было почти невозможно.



Сентябрь славился не только запахом керосина, расползающимся по гардеробу.

В эти же первые дни начала учебы, после долгого и свободного от школы лета, всем ученикам, поголовно, от первоклашек до взрослых юношей и девушек из выпускных классов, было предписано сдавать анализ кала на яйцеглист, чтобы отследить, не развелось ли червей за лето в советских школьниках. Вдруг они, черви, а не школьники, переползут на учителей или, упаси боже, на самого директора с дебелой секретаршей? А как проверить? Только покопавшись в экскрементах. Для приема анализов, опять же у входа, рядом с отборочно-проверочной комиссией ставили большое цинковое ведро, куда надо было кидать анализы, упакованные в подписанные спичечные коробки, чтобы стало ясно, чей яйцеглист там сидит. Вонь в гардеробе в такие дни стояла совсем не гардеробная и даже не керосиновая. Запахи радостно смешивались в экстазе, сшибая с ног каждого входящего в школу, и пропитывали одежду так, что «школой» попахивало потом и дома.

Многие дети просили бабушек кинуть коробочку в ведро, уж очень самим было неловко. Но Катя с удовольствием вбрасывала свое родимое говнишко в сторону строгих тетенек, стараясь не попасть в ведро, а хотя бы по их учительским ногам. И взрослый визг потом так приятно звенел в детских ушах…

А как еще можно было отомстить за поруганное школьное детство?



За чистотой и опрятностью детей следили санитары, которых назначали из самих учеников. Им надевали на руку белую повязку с красным крестом и выдавали сумку через плечо, где лежал бинт, йод, лейкопластырь, стрептоцид в порошке и вата для объема. Да, еще тупые ножницы. Сумка эта внушала трепет и уважение, выделяла из остальных. Кате сразу же захотелось такую. Она подошла к первой попавшейся учительнице – та была в фиолетовом костюме и пахла дешевыми духами – и спросила, как можно стать таким важным человеком, санитаром, можно сказать, почти врачом.

– Видишь ли, деточка, – учительница, взбив выбеленные перекисью кудри, пристально окинула Катю взглядом и пошла сыпать лозунгами. – Санитар – это не просто работа. Санитар – это звучит гордо! Санитар – всем ребятам пример! Санитар охраняет здоровье свое и других, он вынослив и бодр, он встает рано утром, тщательно умывается и делает гимнастику. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Я умываюсь. Я всегда умываюсь, – прошептала Катя и почему-то слегка пожалела, что именно к этой учительнице она подошла со своей просьбой.

– Это очень хорошо, потому что главной обязанностью санитара в классе будет забота о соблюдении гигиены. Ты же не хочешь, чтобы у мальчиков были грязные уши?

– Не хочу, – согласилась тогда Катя.

– Вот и договорились! – обрадовалась фиолетовая учительница и добавила: – И теперь самое важное. У санитара должна быть тетрадка со списком всех ребят класса, в которой ты ежедневно будешь отмечать выполнение каждым учеником требований гигиены и внешнего вида. Запиши себе где-нибудь, на что обратить внимание: у ученика должны быть подстрижены ногти, чистые руки, уши и шея, вычищена обувь, чистый носовой платок, отглаженный фартук у девочек и белый воротничок у мальчиков. И тебе надо будет записывать, что у кого не так.

– Мне надо будет следить за гигиеной или записывать? – сначала не поняла Катя.

– И то, и другое. И сразу тетрадку отдавать мне, – объяснила женщина в фиолетовом еще раз.

– А что потом? – спросила, потупившись, Катя.

– А потом я буду по твоей тетрадке смотреть, кто пришел грязным, и наказывать нерях и разгильдяев, то есть тех, кто не выполняет требования школы.

– Нет, я так не смогу, мне это не нравится. Я смогу следить только за чистотой и гигиеной, бинтовать кого-то или ранку йодом смазать, у меня получится, я уверена, но записывать, что у кого где грязное, я не буду. Это как-то нехорошо, – Кате было немного стыдно говорить о таких очевидных вещах взрослому человеку.

Санитаром Катю не выбрали, а после этого случая учительница в фиолетовом, Катя назвала ее Бастиндой, как злую волшебницу в книжке «Волшебник Изумрудного города», стала смотреть на нее с некоторой опаской, не давала больше важных поручений, да и вообще перестала доверять в целом. Хорошо хоть, что прямого отношения к классу она не имела, а работала завучем начального образования и костюм свой фиолетовый никогда не меняла, словно он был для нее формой. Но зачем вдаваться в подробности? Главное, что на этаж она почти не заходила, а остальные учительницы младших классов очень даже Кате нравились, словно их специально подобрали по доброте и приятности. Все были чем-то красивы – кто-то плавными отточенными движениями, напоминающими жесты балерин на сцене – взмах руки вверх, полупоклон, ножка отставлена на носочек – заходите, ребята, в класс; другая – удивительной журчащей речью, уважительной и ласковой, словно обращалась она не к детям, а к вполне созревшим достойным товарищам. Можно было наверняка сказать, Катя это чувствовала, что каждый их приход в класс считался самым важным событием в их жизни. Они были молоды, прекрасны, еще и элегантно одевались. Катя в этом хорошо разбиралась, ведь Лида все еще иногда принимала заказы и часто советовалась с внучкой по поводу фасона, который она собиралась кроить, или каких-то милых деталей на платье – пришить пуговички в два ряда или в один, рюшечку подлиннее сделать или покороче – и Катя потихоньку стала разбираться в моде, вырабатывала вкус, листая по вечерам модные рижские журналы.



***

«Здравствуйте, родные мои!
А мы уже в Дубултах. В Москве были всего день. И сразу же самолетом – сюда. В Москве очень плохая погода, холодно, дожди идут не переставая. Здесь вроде бы получше. Пишу кинопоэму. Концерт в Лужниках даром не прошел. Публике понравились два кусочка кино со стихами, и возникла мысль сделать на основе этих кинокусочков фильм. Рабочее название пока „Спутник“. Не знаю, как это будет смотреться. Режиссер опытный – С. А. Герасимов. Одновременно мне выдали другой заказ – писать либретто к опере Мурадели „Великая дружба“. Нелегко, но очень мне интересно, либретто никогда не писал, надо попробовать.
Есть и кое-какие новые мыслишки.
Перед отъездом заполнил документы на Америку. Едет группа – человек 15. Пока я в списке, а там что выйдет – не знаю. Катюха в Малеевке, живет в домике у директора детского сада, Елены Васильевны. Она взяла ее на целых два летних месяца, только вот приехали от нее. Школьница, уже совсем взрослая, посматривает на детсадовцев свысока. Но и ей не так сладко из-за погоды. Обещают, что июль будет жарким. Поглядим.
Крепко-крепко вас всех целую. Большой привет от Алены.
Роберт».

В общем, школа была обязаловкой, никуда от нее деться было нельзя, ни прогулять десять лет, ни проболеть, ни проигнорировать. Как доходчиво объяснила мама, взрослые ходят на работу, а дети в школу, это и есть их работа. Надо просто смириться. Катя быстро это поняла, и ей было радостно, что она хотя бы не видит школу из своих окон, ведь живет-то почти напротив. И если б их квартира была бы, не дай бог, в крайнем правом подъезде, то тогда все, кранты… Смотреть каждый день на эту ежедневную голгофу из дома было бы преступлением против детства. А это незатейливое желтоватенькое здание, это «вместилище знаний», было как бы припрятано от взгляда – пусть оно в принципе существует вот здесь, совсем рядом, но хоть ежеминутно не мозолит глаза.



То ли в силу слишком скромного Катиного характера, то ли по каким-то другим причинам, с одноклассниками отношения тоже не очень складывались. Внутри класса в первые же месяцы учебы образовались кланы по районно-географической принадлежности.

Во-первых, так называемые «местные» – те, кто обитал в мрачных многоквартирных серых домах, нависающих над школой, практически в самом школьном дворе. Дома были жуткие не только снаружи, но и внутри, внутри даже ужаснее. Там в одном из них жила одноклассница, к которой Катя пару раз захаживала за домашним заданием и дом этот хорошо знала – длиннющие темные безлюдные коридоры, в которых обязательно что-то шептало, звякало и булькало, и так неожиданно, что в жилах стыла кровь. Катя в лифте не ездила, этаж, где жила одноклассница, был всего третий, но до ее квартиры тоже надо было еще добраться живой. Катя входила в подъезд, покрашенный мрачно-синей краской, и, собравшись с духом, бросалась бегом через две ступеньки вверх, чтобы как можно быстрее домчаться до спасительного звонка, словно за ней обваливалась лестница и надо было выжить любой ценой, ведь дома ее очень ждали. Потом с замиранием сердца, почти на ощупь, сквозь темноту, через отталкивающие и обволакивающие чужие запахи, она шла к нужной квартире и начинала настойчиво и в то же время просяще трезвонить. Она никогда никого в подъезде не встречала – ни спасительных медленных старушек, ни орущих детишек, – хотя заколдованный дом этот был громадный, и от этого становилось еще страшнее. Да и около половины одноклассников обитало на этих мертвых безмолвных этажах…

Еще существовал клан «приезжих» – тех, кто жил по всей длине Кутузовского проспекта или приезжал в школу со стороны Арбата на втором троллейбусе или 69-м автобусе. Разношерстные, запыхавшиеся, вечно опаздывающие, рассказывающие почти взрослые истории о своей далекой микрорайонной жизни, они на самом деле немного настораживали Катю. В основном потому, что всегда все сравнивали со своим районом: «Нууу, у нас во дворе горка на детской площадке самая высокая в Москве!», или «В нашем районе самый чистый воздух, не то что тут, об этом даже в „Вечерней Москве“ писали!», или «Лифтер у нас в самом лифте сидит, а не у входа, на кнопки нажимает, ездит туда-сюда…» Ну и все в таком же духе, глупости всякие. «Чего ж вы тогда у себя в районе школу не нашли, а к нам ездите, – думала Катя, – там же горки высокие и воздух чище».

Следом шли «дорогомилы» – название говорило само за себя: те, кто жил на Дорогомиловской улице около Киевского вокзала, их как раз и не любили в первую очередь. Объяснялось это тем, что у них была своя обычная районная школа, а они своим присутствием в специальной английской оттягивали места у законных «местных». Но дело даже было не совсем в этом – Дорогомиловка была районом привокзальным и околорыночным, рассадником всякой шпаны и мелкого бандитства – младших обидеть, копейки отобрать, фингал поставить, накляузничать, всякое такое гадкое. Не любили в школе «дорогомиловцев», были они вовсе не дорогие и тем более совсем не милые.

В-четвертых, и совсем особняком, своей высшей кастой жили «украинцы» – престижные детки из высотки, где полдома в многоэтажной его части занимала гостиница «Украина», а ее основанием служили жилые дома. Дети эти были довольно многочисленны и тоже, в общем-то, разноперы по происхождению и статусу, но нос держали одинаково высоко и никого в свой закрытый «украинский» клуб не допускали. У них был свой двор, свои разговоры и секреты, свои дневные дворовые герои и наглая шпана, занимающая по вечерам старушечьи скамейки.

Катька не попадала ни в одну из этих группировок, ее дом стоял прямо напротив школы, но к «местным» ее не относили, «приезжие» тоже не принимали, потому что ехать до школы ей было не надо, и ни «дорогомилы», ни «украинцы» своей, соответственно, не считали. С подругами в связи с этим было напряженно. После уроков девчонки расходились стайками по своим направлениям, а Катя шла домой через дорогу одна. Дорога обратно занимала больше времени, чем в школу – ведь можно было подольше постоять у витрин Дома игрушки, а то и зайти в магазин поглазеть на них вблизи. Но быстро, без задержек у каждого прилавка, обойти, так сказать, владения. Ведь дома бабушки – Поля и Лида – очень волновались, если Катька немного опаздывала. Они всегда ждали от нее новостей. А какие в школе могли быть новости, удивлялась Катя. Что в который раз около директорского кабинета сидели родители Мишки Абрикосова, которого снова собирались выгнать за курение? Что на уроке рисования Ева Наумовна как всегда смешно начала урок: «Дети, сегодня будем рисовать по вимислу и по замислу». А на уроке музыки выучили новую песню, и Катя даже спела:

Школьные годы чудесные,С дружбою, с книгою, с песнею,Как они быстро летят!Их не воротишь назад.Разве они пролетят без следа?Нет, не забудет никто никогдаШкольные гоооооды…

Разве это были новости?

Но бабушкам они очень понравились, особенно «по вимислу и по замислу»! Катя любила эти послешкольные часы, когда, сбросив ненавистную форму, она садилась на маленькой кухне за крохотный стол и водила ложкой по дну тарелки с бульоном, слушая привычное и такое теплое воркование двух старух – Катя, конечно же, их так не называла и даже никогда так не думала, но понимала, что возраст их практически недосягаем: одной за 60, другой – за 80, не возраст, а сплошная древность, столько не живут. И тем больше она их любила, тем нежнее к ним относилась – с невозможным трепетом, всепоглощающей нежностью, безмерным уважением и боязнью их вдруг потерять.



Кухня – это было их место. Кипящие кастрюли, шипящие сковородки, наполненные вермишелью дуршлаги, противни с дымящимися пирожками и кувшины с ядреным морсом – все это составляло их женское царство. А еще у них были свои продукты-питомцы – творожок, чайный гриб и вечнозеленый лук, о которых обе бабушки заботились и к заботе приучали внучку.

Над мойкой по вечерам вывешивалась вечная марлечка с творогом, самодельный был самым вкусным и нежным, не чета покупным, а другая, тщательно простиранная и расправленная тряпочка, сохла на веревке рядом. Творог, как Катя выяснила, происходил из кефира и молока или из каждого из них по отдельности. Бабушка осторожненько нагревала кефир с молоком на водяной бане, а потом аккуратненько сливала свернувшиеся комочки новорожденного творога в дуршлаг, закрытый марлечкой, и эти белые сгустки подвешивала над мойкой. Там творог зрел всю ночь, истекая сывороткой и превращаясь в привычную творожную субстанцию. Доживал он, молодой, с кислинкой, только до утра, любили его есть на завтрак все – со сметанкой и вареньем.

На подоконнике в кухне в любое время года стояла еще маленькая майонезная стекляшка с веселым зеленым лучком, имеющим способность моментально пускать корни при виде воды, а вслед за корнями и стрелки. И даже весной или летом, когда стрелочного лука было хоть отбавляй, домашний все равно пользовался исключительным уважением. И у Евки на окне стоял такой же лучок, и у Марты, и целых три даже в школе на подоконнике в классе по биологии. Да у всех! А как без витаминов-то? Все салаты обязательно пахли зеленым луком, любые, с овощами, с мясами, не важно, зеленый лук был обязательной составной частью, дающей тот родной привычный вкус и запах, от которого моментально выступала обильная слюна.

Зато чайный гриб жил не у каждого. Он был скорее домашним питомцем, чем просто продуктом. Как канарейка или черепашка. За ним надо было обязательно присматривать, разговаривать, подливать спитой чай, добавлять сахар и всякое такое. Катя любила гладить его скользкую спинку, смотреть, как он толстеет, ухаживать за ним, промывать раз в неделю кипяченой водой, стирать марлечку, через которую он дышал, а когда просили – делить его вдоль слоев и отдавать отделенного детеныша в хорошие руки. Катя всему живому обязательно давала имена. Чайный гриб назывался Степиком. Без объяснений. Степик, и все.

А еще на кухне жили мышки. Не только на кухне у Крещенских – Киреевских, конечно, они жили во всем доме, кто-то, видимо, завез с вещами или сами с радостью на харчи набежали. Поля часто встречала их на лестничной площадке около мусорки, издавала сдавленный предсмертный крик и, кинув брови на лоб, начинала долго и громко причитать. Когда крики и проклятия заканчивались, она мелкими шагами, пятясь, отшаркивала в квартиру, чтобы принять рюмочку кагора. Для успокоения. Но все равно считала, что мыши появляются только из-за расхлябанности и неопрятности жильцов, а не то что они взяли и сами пришли в дом со двора от нечего делать. Ну вот и устроили с мышами борьбу, а как же. Усердно ставили мышеловки, иногда отлавливали целыми мышиными семьями, но серые все шли и шли. Федор Степаныч принес на постой кота-крысолова, но тот только нассал во все тапки, мерзко проорал два дня подряд и сожрал кучу дефицитной рыбы, совершенно не обращая внимания на шастающих мышей. Может, оказался специалистом именно по крысам, а на мышей решил не размениваться, может, рыбы пережрал. В итоге серые никуда не девались, а казалось, только увеличивались в численности, передавая из поколения в поколение опыт борьбы с этой страшной мышененавистнической семьей. Скреблись, гадили, возились и все надкусывали. Они никак не могли считаться подданными бабьего царства, а слыли его подлыми врагами. Поля, под ночь уходя из кухни, тщательно закрывала дверь, чтобы якобы преградить им путь, а по утрам, прежде чем войти, подобострастно стучалась – к вам можно? вы уже разбежались? – и только потом боязливо открывала дверь, боясь, что мыши еще там.



Федор Степаныч всячески убеждал дам, что на мышей и внимание-то не стоит обращать, ну, топнуть разок – и они врассыпную, чего пугаться-то? Он вообще стал девушкам опорой и надежей, не претендуя ни на какое законное место в Лидкиной жизни. Просто тихо ее обожал и оберегал от всего, чего возможно. От мышей, тяжелых сумок, мытья посуды, надоедливых гостей, мелкого ремонта и поездок в одиночку по Москве. Он очень неожиданно появился в Лидкиной жизни и сразу занял то самое место, которое, казалось, было припасено именно для него. И таки да, случаются в жизни удачи, ну и что, что не первый красавец, сказала как-то Поля Лидке, с лица воды не пить. Вон Трени-Брени, три твоих аполлончика с левой нарезкой в результате и оказались между жанрами, ни детей, ни чертей. Ох, Лидка, пользуйся, это ж как хорошо-то, что у тебя на закате такое мужское внимание случилось, хотя все, что есть хорошего в жизни, либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению, но это таки не твой случай. А потом задумалась: о чем это я? Мысль ее об аморальности вылетела из головы и повисла где-то в воздухе у форточки, не решив, вылететь ли ей вовсе наружу или остаться кружить у склеенной люстры. А сам Федор Степаныч скучать девушкам Киреевским не давал, так и называл их девушками, подбадривал цветочками, сорванными в своем палисаднике, благо был отменным садоводом, по своей собственной инициативе приносил иногда кефир, иногда кагор и свежие газеты. Пришелся всем ко двору. Лампочки вворачивал, умывальник чинил, мебель двигал, если вдруг Алене приспичивало замутить перестановку, сумки с провизией беспрекословно, даже в охотку таскал, в общем, был на все руки.



***

«Здравствуйте, родные мои!
Наконец-то вышел сборник „День поэзии“. Держу его в руках. Получился очень интересный и красиво оформленный. Много было неприятностей с ним, много нервов потрачено, но… сборник вышел. В самое ближайшее время вышлю его вам, чтобы посмотрели, чем ваш сын занимался все это время.
Завтра День поэзии. Пройдет в 29 книжных магазинах Москвы. Будем сами продавать поэтические сборники, читать стихи, отвечать на вопросы. Ожидается нечто интересное. Посмотрим.
Особых новостей нет. Через три дня выходит моя книжка. Жду ее очень.
Алена пишет статьи, молодчина она – очень много работает. Я тоже стараюсь не отставать. Писать надо, как можно больше писать!
Крепко всех целую, Роберт».

Жизнь у Федор Степаныча была витиеватая. Прошел войну, воевал на Балтике на десантном судне, дослужился до кап-три, капитана третьего ранга, был награжден, ранен, дважды тонул, один раз вмерз в льдину и непонятно, как выжил – матросы вырубили его с куском льда и размораживали потом бережно, как большую диковинную рыбину. Но два пальца на руке не уберегли, они почернели, и пришлось их чикнуть. Левая рука выглядела у Степаныча по-крабьи – клешня клешней, мизинец да указательный, а два средних пальца отсутствовали. Но управлялся он вполне прилично, словно средние ему были без надобности. До войны семьей обзавестись не успел, молод был, а после войны, почувствовав себя инвалидом, с женщинами на время завязал. Понимая, что внешностью взять уже точно не сможет, стал развиваться духовно, благо душа у него была до невозможности глубокая и чистая. Обложился умными книгами, заходил по театрам и музеям, перестал себя жалеть, стал видеть жизнь и себя в ней под другим углом. Все это случилось не зараз, понадобилось время, как после тяжелой болезни оно надобится человеку, чтобы прийти в себя, оклематься, прочувствовать состояние укрепляющегося здоровья и начать по-другому ценить свою хрупкую жизнь. Расправил плечи, приосанился, помягчел взглядом, перестал прятать изуродованную руку и сутулиться от стеснения.

И тут на него случился клев. Познакомился в трамвае с женщиной в шляпке и с ридикюлем, подав ей руку, чтобы принять со ступенек. Слово за слово, цветы-конфеты-портвейн-все дела-свадьба. Не то чтоб в одночасье, но и пары месяцев с того трамвая не прошло. Потом, очень, кстати, быстро, за ней пришел ее первый муж и увел. Выяснилось, что она срочно вышла за Федора Степыныча замуж назло тому, чтоб вернуть гуляку. В отместку, так сказать. Вернула, разбив страшным цинизмом сердце трепетного Федора Степаныча. И имя у этой кратковременной жены было говорящее – Зоя – змея особо ядовитая… Попала в него, как камнем в окошко. А затем сбежала, теряя пятки.



«Больше никогда», – решил он. Но сходил как-то раз в театр, оказался рядом с милой дамой в горностае и с глубочайшим декольте, из которого выпрыгивало сердце. От нее сильно пахло амброй – теплым, будто живым ароматом, напоминающим о разогретой земле и пряностях, с какими-то неведомыми женско-животными нотками и сильным остаточным тоном, который явственно ее окутывал. Федор Степаныч немного поплыл и стал больше смотреть не на сцену, а на алебастровую шейку и одобрительно – в декольте. Давали как раз балет «Ромео и Джульетта». Дама наводила бинокль на вполне перезревшего и обтянутого лосинами Ромео, вглядывалась в рельефные чресла, прижимала руку к груди и всхлипывала, грустно так, жалобно, по-бабьи. Во время одного из припадков сладострастия бинокль ее вывалился из ослабевших пальцев, звонко шмякнулся об пол, и Федор Степаныч, как истинный джентльмен, полез под кресла его доставать. Там он с ней и встретился. Руки их соприкоснулись, оба они вспыхнули страстью и в перерыве пошли в буфет. В буфете он внимательно ее рассмотрел – женщиной она оказалась манящей и полупородистой, от лодыжек до запястий. Выпив коньяка и наевшись шоколадных конфет, они приняли решение срочно пойти к Федор Степанычу, благо давно знали сюжет талантливой шекспировской постановки, а Изольда Тихоновна – да-да, это была она, – не хотела лишний раз расстраиваться из-за смерти двух молодых влюбленных.



После страстной недели объятий, шептаний и валяний в хронически разобранной постели изможденные и обезвоженные голубки решили пожениться. Они стали жить в скромной двухкомнатной квартирке Федор Степаныча с окнами в палисадник, глядели на высокие мальвы с рыхлыми нежными цветками и активную коммунистическую стройку вокруг. Холостяцкий подоконник Федор Степаныча оброс веселыми и сильно пахнущими геранями, телевизор КВН с выпученной линзой прихорошился кокетливой кружевной салфеточкой, на которую по старшинству встали трубящие слоники – ровно семь штук. На стенку у кровати повесился прехорошенький коврик с гордым и сильно рогатым оленем, который победоносно стоял на залитой оранжевым солнцем синей поляне и выжидательно смотрел вдаль. Еще один ковер – потолще и побогаче – лег под ноги, чтобы Изольда Тихоновна ненароком не простудилась. Федор Степаныч старался вовсю, настоящая семья случилась впервые в его зрелой уже жизни, и он всячески ей отдался. Бегал, покупал красивое, доставал дефицит, как мог радовал жену. «О, как мне слово каждое твое тревожит душу и заботит сердце», – часто говорил он своей Изольде. А она считала, что это, скорее, строчки какого-то стихотворения, а не собственные красивые мысли Федора Степаныча. Со временем поняла, что именно так он и изъяснялся, стараясь облечь простые слова и чувства в причудливо-замысловатую форму.

По утрам Федор Степанович уходил на работу в свой мебельный – на Дорогомиловке был один, куда он давным-давно устроился продавцом и дорос уже до товароведа и замдиректора. Работа нравилась – с людьми пообщаться, какой-нибудь на редкость особенный товар получить, позвонить клиентам, чтоб приехали посмотреть-пощупать модные импортные полированные мебельные поверхности. Престижно, почетно, уважительно, не жизнь – мечта! А в субботу-воскресенье они вдвоем, рука об руку, ехали за город или шли в театр или на концерт. График этот простой редко когда сбивался. Жили на одном дыхании, так сказать, в унисон. Федор Степаныч и не помышлял о таком счастье, глядел на Изольду Тихоновну и только сладко вздыхал. «Целую твои мысли, милая», – говорил он ей…

А потом они поехали на Черное море, в Анапу. Федор Степаныч, как отличник коммунистического труда, получил значок, грамоту и две путевки в санаторий, в величественное белое здание с колоннами, затерянное среди душных кипарисов и одиноких пальм. Изольда Тихоновна на море выехала впервые, была она женщиной городского типа, сухопутной, воды боящейся как огня. Привезла внушительный чемодан с нарядами, с радостью их выгуливала. Да и в море начала потихоньку осваиваться. Под пристальным руководством Федора Степаныча, конечно. Они углублялись немного, по пояс, Федор Степаныч трогательно поддерживал супругу под мягкий животик, а Изольда Тихоновна, задорно хрюкая, била розовыми, чуть ошпаренными солнцем ножками по воде. Делала успехи. Федор Степаныч ее хвалил, радовался результатам и гордился прекрасной выдержке и правильному дыханию начинающего пловца.

– Иииии раз, выдох под воду, чтоб я видел пузыри! И вся вытянулась в струночку, вытянулась!! Ииии два, голову вверх – вдох! В это время руки и ноги делают гребок под себя, но чуток в стороны, как лягушка! Вдохнула, и снова выдох под воду, это ж очень просто! Воооот, поплыла, поплыла моя красавица! Молодец, золотко, молодец!

Чтобы порадовать мужа, Изольда Тихоновна уходила на море рано утром и упорно тренировалась, чтобы обязательно вернуться до того, как Федор Степанович проснется. Научилась хорошо держаться на воде, освоила лежание на спине и могла довольно долго так продержаться, выставив в качестве маяка одну ногу вверх. Готовила к концу пребывания мужу сюрприз. Море всегда было спокойным, маняще-зовущим, интригующим, приручающим Изольду Тихоновну к своей стихии. А Федор Степаныч нарадоваться не мог на сногсшибательные успехи молодого пловца, восхищаясь спортивным талантом супруги.



Но иногда и с хорошими людьми случается плохое – однажды он проснулся, а жены рядом не было. Он подождал немного у окошка с видом на море, потом спустился по широкой лестнице в столовую. Завтрак был уже в разгаре, даже подходил к концу. Их столик в самом углу у высокого окна смотрелся как-то слишком одиноко в этом галдящем улее. Сердце его отчего-то отчаянно застучало, и он бросился на пляж, прибавляя шагу. Увидел знакомую пляжную сумку с элегантными костяными ручками, которую купил своей Изольде перед самым отъездом у спекулянтки, – жена его тогда наругала, что дорого и расточительно. Подошел, схватил ее, сиротливую, и сердце в страшном предчувствии забилось еще сильней. Он стал искать, сощурившись, знакомую головку в прибрежных волнах, но не увидел, людей в этот слишком ранний час было совсем немного. Забежал по колено в воду, словно этим мог привлечь жену, вернулся к родной цветастой сумке… Бросился сначала к спасателям, затем в милицию, даже зачем-то сообщил директору санатория, что пропала жена.

На следующий день двое милиционеров нашли его на пляже, убитого, постаревшего и вглядывающегося вдаль, и доложили, что да, найдено тело утопленницы в нескольких километрах от санатория, что надо, гражданин, посмотреть, может, ваша, может, опознаете. Отвезли куда надо, завели в убогую комнату, сняли с тела простыню. Федор Степаныч и рухнул без сознания, увидев, что стало с его красавицей.

Домой ехал в багажном вагоне, рядом с ней. Почернел от горя. «Как так, – думал, – сколько раз ему случалось тонуть во время войны, и в штормы и в штили, и днем и ночью, и под обстрелом, сколько морской воды в него вошло, как захлебывался и шел на дно, подстреленный, но нет, всегда находил путь спастись! А тут, в мирное время, в ласковое солнечное утро, у самого берега – раз, и все… Все мы хрупкие, кто больше, кто меньше». Инфаркт, сказали, просто инфаркт, мгновенно, без мучений. «Где же тут справедливость, – думал Федор Степаныч, – отчего Бог человека приманивает радостью, дает вздохнуть счастья, а потом вмиг всего лишает? Отчего?» Ему казалось, что мысли его слипаются, сердце уже не стучит, а хлюпает, и он исчезает сам, словно затягивает его в невидимую черную дыру. А он даже не сопротивляется…



Так и прожил он много лет в скорби, непонимании, запустении и обиде на Бога. Замариновал себя в квартире, выходя лишь на работу. Лет через пять убрал с телевизора салфетку со слониками, герань со временем завяла сама. Остался от прошлой жизни лишь гордый олень на стене. Федор Степаныч осознал наконец, что жизнь его теперь утратила всякий смысл, абсолютно пуста, и стал ее заполнять ненужными знакомствами и натужной общественной активностью. Убивал время, чтобы не сидеть дома. Суетился через силу, чтоб доказать себе, что пока жив. Тоскливо ему было одному, очень тоскливо. То дружинником пойдет ходить по набережной, влюбленных пугать, то поедет в лес, кустов накопает и высадит у дома, и то не у своего, а у соседнего, то целый ледяной город слепит собственноручно на детской площадке – с горками, башенками, сказочными фигурами, на который со всего района станут приходить люди глядеть и радоваться.



Ну вот, а потом, спустя годы уже, он увидел женщину, копающуюся у подъезда, и подошел, чтобы просто помочь, но Лидка подняла свои ведьминские глаза, и все, и он в них утонул. У Федор Степаныча возникло вдруг острое желание быть рядом с ней, или хоть где-то поблизости, никаких крамольных мыслей, нет, просто смотреть, наслаждаться и угождать. Так иногда возникает в мужчинах эта застарелая рыцарская потребность целомудренно опекать свою даму сердца, чувство, давным-давно атрофировавшееся у большинства мужчин еще со времен Средних веков. Но вдруг надобность эта вспыхивает в каком-то отдельно взятом рыцаре, невзирая на происхождение, возраст, профессию и отсутствие доспехов. Вот берет и вспыхивает, заставляя делать вещи, о которых раньше мужику и думать было смешно. Лидка, Лидия Яковлевна, как он ее называл, часто заставала Федор Степаныча стоящим у окна между этажами в ожидании ее, своей дамы сердца. Он не смел даже позвонить в звонок и вечно покрывался капельками пота вроде как от неловкости, а пригласить зайти его в квартиру первое время после их знакомства было совершенно немыслимо. Или, например, часами мог просиживать на лавочке у подъезда вместе с бабушками и вглядываться вдаль, не идет ли Лидия Яковлевна, и вздыхал, если она не шла, хотя вздыхал тоже, если она шла. А еще мечтал о ней по ночам, просто мечтал, и все, без особой физиологической подоплеки, так, по-рыцарски, как о прекрасной даме в высоком замке, и был готов ради нее на любые поступки. Федор Степаныч стал даже составлять ей букетики со значением – пришло вдруг ему в голову, что это ей может понравиться. Нашел даже в букинистическом специальную книжку о тайном значении цветов, прочитал внимательно с закладками и восклицательными знаками на полях и принял к сведению. Ну а почему бы вдвоем не поразгадывать цветочные шарады, как это было принято в старину? Ну и начал действовать. Больше пяти цветков ей никогда не дарил и видел в этом глубокий смысл. Ясно, что не из экономии, а просто потому, что и количество цветов в букете очень много говорило о его составителе. «Ты все, что у меня есть» – означал один цветок, и если это, скажем, был колокольчик, то он еще и означал нежную любовь. Три цветка – пусть это были три ириса – объясняли без слов «Я очень дорожу тобой и хочу уехать с тобой на край света». Ну а пять – просто и лаконично – «Я люблю тебя».



В начале их отношений, на самой, так сказать, заре, он рано утром отправлялся на Киевский вокзал, чтобы купить у бабушек васильки или фиалки, в зависимости от сезона, – именно эти синенькие цветики намекали на скромность дарителя и невозможность словами выразить нежнейшие чувства. Потом как-то принес редкость – веточку гардении, не то выпросил, не то купил ее у какого-то растениевода на выставке и как настоящую драгоценность понес прямиком к Лидии Яковлевне. Древесная веточка с двумя вечнозелеными листочками и полностью распустившимся желтоватым бутоном говорила о скрытой, но очень сильной любви. Вручил, по-юношески опустил глаза и чуть слышно вздохнул…

Потом принес как-то редкой красоты бежевый тюльпан, бережно завернутый в газету. Выложил на стол, не дыша, гордо развернул и предъявил своей Лидочке, а потом так поэтично описал эту красоту, так ярко и изысканно, что и сам цветок померк по сравнению с этим описанием. «Смотрите, – сказал, – дражайшая Лидия Яковлевна, присмотритесь получше, загляните внутрь, в самое его сердце, – и он тихонечко приоткрыл пальцами нежнейшие лепестки и впустил к пестику взгляд своей любимой. – Видите, цвет у тюльпана какой-то двуличный, меняющийся по мере раскрывания бутона, сначала нагой, как влюбленные утром, я бы сказал, авроровый, с чуть заметным утренним отсветом и переменчивым характером, как и сама любовь, как богиня утренней зари. Затем, раскрывшись, он становится кремовым, куда, по мере взбивания этого цвета-крема, добавили несколько ягод черники, и от этого он стал чуточку дымным. А после его ненадолго оставили отдыхать на окне, и туда вдруг на секунду полыхнуло солнце, но этого оказалось достаточно, чтобы его оживить! Потрогайте, какие нежные у него лепестки… Но там, в глубине, ближе к сердцевине, сразу наступил вечер, видите? Влюбленные всегда ждут вечера с особым нетерпением, надеждами и бокалом красного вина, его явно плеснули от души на середину лепестков… Только кто плеснул, я не знаю. Такие редкие тюльпаны приносят счастье в любви, дорогая Лидия Яковлевна, и я с надеждой дарю его вам…»

Лида слушала завороженно, как под гипнозом, разглядывая прекрасно описанный, хотя в общем-то невзрачный белесый тюльпан с цветными вкраплениями, но стопроцентно видела перед собой самый прекрасный из всех существующих цветов в мире.

Вот так красиво изъяснялся Федор Степанович, когда любил, вот такой нашел и развил в себе дар.

Со временем наступило время надежности – зацвели ландыши. Федор Степаныч приносил их не букетами, а махонькими корзинками, которые сам сплетал из лозы. Не успевала завять одна корзинка, он приносил следующую, чтоб аромат из комнаты не уходил, чтоб Лидия Яковлевна вдыхала надежность кавалера и с утра до ночи чувствовала ее. Время ландышей слишком коротко, и надо было, чтобы Лидия Яковлевна насладилась ими всей своей трепетной и податливой душой. Корзинки выстраивались на подоконнике в комнате и на кухне около лучков, Лидка набирала в рот воды, брызгала на них и на все вокруг заодно, чтобы освежить нежную сорванную жизнь.

Эта взрослая игра в цветы забрала и всех домашних. Да и Трени-Брени, откровенно ревнуя, спрашивали: «Ну, Лидка, какую крапиву сегодня принес твой воздыхатель? Может, чего-то в еду сгодится? Ты спроси, не стесняйся!» – но с интересом рассматривали букетик, требуя четких разъяснений.

Подруги, те считали, что ухажер этот по-настоящему завидный, хоть немного странный и занудный с цветами этими, но предельно романтичный и душевный. А на внешность его не самого первого красавца никто уже и внимания не обращал, какой приятный во всех отношениях мужчина, говорили, таких днем с огнем нынче не сыщешь.

– Время, понимаешь ли, такое прагматичное, не вписывается он немного в него, но мужик хороший, надежный, как и ландыши его, – улыбнулась, покачав головой, Ева Марковна. Она уже и не помышляла об отношениях, тем более таких смешных, со вздохами и цветочками, да и не помнила уже, вернее, всеми силами старалась забыть, когда ее силой взял по пьянке санитар-кавказец. Поплакала потом в подушку, долго, горько, уже не по-девчачьи, а по-бабьи, как полагается, но не потому, что было противно от слюнявых губ, резких грубых движений, ноющей промежности и перегара, а просто оттого, что произошло это впервые в ее бабьей жизни и так отвратительно. Была с тех самых пор к мужчинам холодна, и если кто-то по молодости еще пытался с ней заговорить, то Ева с ходу отворачивалась, как подсолнух от фонаря. Но опыт этот был ее собственный, а за Лидку она все равно порадовалась, расспрашивала все подробней и подробней об их встречах и вздохах, как о душещипательном сюжете импортного французского фильма про галантный век.



Лидка и рассказывала. Со временем цветы, которые преподносил Федор Степаныч, стали совсем другими, ведь отношения их постепенно окрепли. Вдруг принес шпажник – поехал на электричке за город, долго искал его по полям, нашел, бережно привез, вручил.

– Зря вам грустится, Лидия Яковлевна! Вот, смотрите, что сегодня хочу вам преподнести, голубушка. Важный, хоть и неказистый цветок, но для меня – со значением… Твой взор, говорит он, словно излечил мое больное сердце, вот такое его значение. А это и правда, как увидел вас тогда с бархатцами, так и понял, что непреодолимо тянет быть рядом с вами, и заскорузлое израненное сердце мое с тех самых минут стало оттаивать, распускаться от нежности, словно тугой бутон красной розы, и в этом всем только ваша заслуга после того, что я в жизни пережил. Я с вами людеть стал, если можно так выразиться. Но об этом в следующий раз, пока торопиться не будем…

Назавтра он торжественно вошел, для проформы побарабанив пальцами по двери, поздоровался и, подойдя к Лиде, произнес, как всегда, что-то романтическое:

– Когда сегодня выйдете во двор, голубушка, прислушайтесь к запахам. Где-то неподалеку зацвела липа. Еще пару деньков, и отцветет. Остановитесь под липой, почувствуйте, как вас овевают зефиры, закройте глаза и окунитесь в счастье! Вот и я закрываю глаза, когда нахожусь в ваших пределах – вы такая красивая, что глаза болят на вас смотреть… А цветочки липы, к слову, означают давнюю любовь, дорогая Лидия Яковлевна…

Но вручил тогда почему-то не липу, а веточку обыкновенной герани, что означало, как он объяснил, совершенно другое – мне надо с вами серьезно поговорить.

– Надо же, всего-навсего герань, а какой важный цветок, – сказала Лидка маме.

– Не иначе, как жениться запросится, мать моя… Но ты продумай все детали, никаких обещаний не раздавай! Скажи, у меня мать пока жива, сестры-братья есть, дочка с зятем, советоваться буду! Пусть ждет! Одно дело цветики со значением – мило, прелестно, забавно даже, а другое дело замуж. Мы и не знаем ничего о нем! Так что не торопись, мать моя, вслушайся сначала.



Но герань была не о том, не о женитьбе. Федор Степаныч позвал Лидку к себе, накрыл чайный стол с «Киевским» тортом, конфетами «Метеор», бутылочкой армянского коньяка в пять проверенных звезд.

– Вам какой чаек налить, дорогая Лидия Яковлевна? – спросил с интересом Федор Степаныч.

– Да мне все равно, что заварите, то и ладно, – отмахнулась Лида. Она больше сейчас коньяк хотела, приглашение это к соседу домой немного напугало ее.

– Неправильно это. Тут с кондачка нельзя, чай, он суеты не любит! Чай, его пробовать надо! Искать свою прелесть, свой букет! Под настроение… Могу с чабрецом предложить, с мятой, со смородиновым листом, иван-чай опять же есть, привезли настоящий с Алтая.

– С мятой мне тогда, выпью с удовольствием, – Лидка протянула ему тонкую голубую сервизную чашку.

Федор Степаныч разлил свежезаваренный духовитый чай, накрошил сверху в обе чашки немного сухой мяты, размешал и, словно в продолжение этой чайной церемонии, стал с ходу рассказывать про свою страшную жизнь, в деталях и мелких подробностях – то, как его вырубали изо льда, как воевал, как пришел с фронта и все ему было не мило, даже хотел вернуться на Балтику, но потом чего-то передумал. Затем встретил в автобусе Зою с ридикюлем и с ходу расписался с ней, а через неделю познакомился с ее мужем, который по-деловому пришел за женой, словно за забытой в бюро находок вещью. Предъявил Федору Степанычу паспорт со штемпелем о браке, молча, не проронив ни слова, взял за руку свое утерянное имущество и увел.

Лидка удивленно слушала его, качая головой и с трудом веря, что такое может в жизни случиться. Потом Федор Степаныч перешел к рассказу о своей последней жене, Изольде. Тут у Лидки полились слезы, которые унять ей было не под силу, но она все слушала и слушала горький рассказ о милой женщине, которая прожила в блаженстве чуть больше двух лет и ушла в пучину посреди полного благоденствия… Лидка же оплакивала не только саму Изольду, а разбитое счастье двух добрых людей, заслуживших нежности и понимания на склоне жизни…

– И вы сейчас для меня, дорогая Лидия Яковлевна, как глоток свежего воздуха и дорогущего коньяка в одном флаконе! Вы очень мне стали дороги, есть в вас какое-то внутреннее высочество, я это чувствую… Благодарю вас, что вы есть рядом, и с благоговением жму вашу кисть…

Вот о чем поведала герань Федора Степаныча и он сам.



– Он удивительно несчастный человек! – с мокрым лицом рассказывала Лидка маме и насупленной Евке. – И глубоко порядочный, было две женщины, и на обеих женился. Сейчас это редкость.

– Ну да, мать моя, – согласилась Поля, – конечно, все через жопу, зато от чистого сердца… Что ж он с первой-то так сел в лужу? Сразу в ЗАГС бежать… Ни интуиции, ни расклада, ни проверки чувств, одна спешка.

– Ну и ладно, и простил ее. Отпустил без скандалов и обид.

– Это неплохо. Умение прощать – свойство сильных, слабые никогда не прощают, – закивала седой головой Поля. – А вторую жаль, да… История слезная, за душу берет. А мужик, видно, стоящий, без лишних слов. И основательный.

– Да бросьте вы, бабоньки! С тяжелым анамнезом пациент! Хоть и есть в нем какое-то природное обаяние примитивности. Лидок, как ты с ним справляться будешь? – горестно спросила Евка. – Ведь сидит в нем печаль, а каким боком она выйдет, одному богу известно! Вдруг пить начнет? Или нервы поедут? Или хроника какая обострится? Так оно ничего даром не проходит, я тебе как врач говорю. И все свалится на твои не сильно широкие плечи. Но то, что мужик внутри изначально добротный, – даже я спорить не стану. Хотя, конечно, возраст у него, а тебе, Лидка, помоложе требуется.

– Да ладно тебе, Ева, в 50 лет только проходит юношеская глупость и начинается настоящая жизнь, уж поверь мне, – знающе проговорила Поля. – Да и не надо Лидке моложе, я это сейчас уже поняла, ей степенный больше пойдет, легкомысленных вокруг нее и так пруд пруди.



Так они и существовали бок о бок с Федор Степанычем, но не совсем рядом, не впритирку. Лидка предупредила Федор Степаныча, что ни о каких официальных отношениях и речи не может идти, чтобы не сидела у него в голове эта заноза, а просто общение, тихая радость от поездок на дачу или в лес за земляникой там или грибами, в театр или на ВДНХ, ну, чтоб не в тягость это было, а для радости отношений. И никаких переездов никуда, предупредила Лидка, все очень удобно, живем рядом, быт налажен, незачем начинать все по новой, словно молодые, ни к чему это. В таком возрасте надо свой привычный угол иметь.

Федор Степаныч поначалу слегка приобиделся – как так-то, он же со всей душой, ответственность хочет за женщину взять, обласкать, вниманием окружить, а тут отпор по всем статьям. А никакого отпора, объяснила Лидка, наоборот, всем открытым сердцем за! Просто ни к чему это узаконивание отношений, тем более что настрадался он с этими штемпелями. Да и за общественность не стоит волноваться, соседи слова сказать не посмеют против, хорошо зная Федор Степаныча и его четкую биографию.



На том и порешили. Федор Степаныч приходил обычно утром, когда дверь к Киреевским была уже открыта, и приносил свежий хлеб. Выстаивал теперь вместо Лидки очередь у магазина, брал хлеб на всех – себе бородинский, Киреевским два горячих батона и серый и даже французскую булочку на долю Евы Марковны, она просила. По дороге заходил к ней в подъезд, поднимался на девятый этаж и оставлял авоську прямо на ручке ее двери. И ничего, никто никогда не трогал. А Ева появлялась после работы и неторопливо снимала эту давно ожидающую ее авоську с чуть задеревеневшей коркой, но мякоть все равно всегда оставалась нежнейшей. Но это так, к слову. Потом Федор Степаныч шел занести хлеб Лидке, это было обязательным ритуалом по дороге к себе. Всегда приходил точно, как часы, и удалялся к себе в келью.

Потом Лидка кормила домашних, занималась хозяйством, а к полудню ожидала Федор Степаныча к столу. Лидка настояла, чтоб он ежедневно приходил и ел – не то завтрак, не то обед, время это, 12 дня, было какое-то межсезонное, но не важно, главное, чтоб поел горячее и в семье. Федор Степанович отпрашивался с работы на часок и к 12 стоял уже под дверью.

Федор Степанович норовил поухаживать за всеми сам, получалось это у него неуклюже даже не в силу своей увечности, а скорее от стеснения. Да и Лидка сразу пресекла все эти ухаживательные попытки, сажала его в углу, сбоку от холодильника и начинала метать на стол – чай, гренки, омлетик мокрый, на большом количестве молока, или пышный, высокий, на сметанке с ложечкой муки, или глазунью из четырех глаз, когда с помидоркой, когда с колбаской, когда с зеленушкой и лучком, когда просто голенькой. Яичное меню в семье было богатым, сытным и никогда не надоедало. «Яйцо – друг и помощник человека», – почему-то говорила Поля, и яиц в холодильнике надо было иметь всегда десятками. Она сразу начинала волноваться, если оставалось два-три яйца: «Господи, дожили, скоро уже по миру пойдем, зубы на полку, никаких запасов не осталось…» – и начинала театрально вспоминать голодные военные годы. Лидка причитания эти не терпела и срочно бежала в магазин за яйцами или по соседям подзанять по 2–3 яйца с этажа, чтоб закрыть яйцами пространство в холодильнике.



Федор Степаныч Поле нравился. «Человек он, как есть человек», – говорила Поля, считая, что этим определением дает ему полную и всеобъемлющую характеристику. И за дочь радовалась, что такой человеческий друг наконец у нее появился после всех этих красавцев-вертихвостов, воспитанный, основательный, надежный, душевный, не чета этим бессмысленным Трени-Бреням. Пусть любила она их, родные почти, столько лет рядом, но времени они у дочери отрывали многовато, а мужского взамен ничего предложить не могли. Даже советы их были бабскими и глупыми чаще, чем дельными, и пока они приходили к какому-то заключению, то переругивались все насмерть, с криками, чертыханиями и визгливыми истериками. Федор Степаныч же говорил мало, высказывался толково, по существу, и что важно, тихим голосом, а это, без сомнения, говорило в его пользу.



Он всем пришелся, а Кате в первую очередь. Принес как-то немецкую резиновую куклу, просто так, даже не в праздник. Достал где-то по блату, в Доме игрушки таких отродясь не было. Она лежала во внушительной коробке в красивом клетчатом платьице с неестественно коричневыми завитушками на голове. Глаза у нее почти светились на свету, сине-голубели. Но был у нее один непроверенный изъян – плохо держалась черепушка, слегка заваливаясь набок и чуть назад, но она все равно гордо, раздвинув ноги и протянув руки вперед, восседала на серванте и украшала быт. Назвали ее Евой в честь Евы Марковны. Катя боялась в нее играть, очень ее жалела и все время лечила, крепко повязывая шарфики и захотев даже благодаря ей на какое-то очень недолгое время стать врачом. Но когда у Евы – куклы, а не Марковны – однажды сама собой отвалилась голова и с влажным чавкающим звуком спрыгнула с серванта и покатилась под стол, ее моментально отдали на операцию Федор Степанычу, и тот ей просто-напросто приклеил голову резиновым клеем. Поворачиваться она, конечно, уже не могла, зато приобрела величественную посадку и высокомерный взгляд на жизнь.

Но дело было не просто в кукле, а в ежедневном милом внимании Федора Степановича, в мелочах и деталях, которые оставили в Катиной памяти тонкий, изящный, незабываемый след на всю жизнь, и случилось это именно в том самом счастливом возрасте, когда все вокруг казались хорошими.

***

«Здравствуйте, мама, папа и Ивушка!
Поздравляем вас с праздником Первого мая! Посылаем вам 4 кг масла и 2 кг сахару. Больше, конечно, могли бы, но неудобно нагружать Володьку, у него, наверное, и свои вещи есть.
Посылаем и первомайские подарки: папе набор „Балтика“ – ручку и карандаш, маме – зимние перчатки (неудобно только, что до зимы еще ждать надо). Брату Ивушке – карандаш и свирель. Пишущую машинку куплю ему в другой раз (когда стихи научится писать получше). Посылаем еще торт. Кушайте на здоровье!
Вчера отнес „Реквием“ в „Юность“. Там его очень долго читали вслух, а потом долго меня благодарили и хвалили. Так что, мама, не волнуйся, все должно быть очень хорошо.
Большой привет от Алениной родни.
Крепко всех вас целую,
Роберт».

Алена с Робочкой тоже присутствием Федор Степаныча были довольны, такой рукастый и основательный мужик очень оказался в помощь. Короче, пришелся ко двору, и девочек на него можно было спокойно оставлять.

Все шло так, как должно было идти.



Только вот Поля сдавала все больше и больше. Память ее истончалась и рвалась, превращаясь в паутину, ниточки которой тянулись и переплетались, запутывая ее мысли и речь. Но так было приступами, в короткие промежутки, остальное время Поля держалась, не отступая, лишь чаще стали «уходы в себя». Случалось, Лидка заставала мать бездельно сидящей в кресле, что было ей совсем не свойственно. На лице блуждала кривенькая улыбка, глаза, казалось, смотрели вовнутрь. Внимательно так смотрели, пристально. Во всяком случае, создавалось такое впечатление. Приходилось несколько раз позвать ее, чтобы она встрепенулась, вернулась из своих мыслей и нашла глазами Лидку. Но какое-то время глядела еще с детским выражением лица и надобностью во взгляде.

– Лидок, представляешь, недавно кисло-сладкое мясо томила и забыла пряник туда растереть. Поняла это только, как все мясо съели, представляешь? Увидела нетронутый пряник в шкафу и все поняла задним умом.

– Мам, ты давно ничего не готовила, тебе это привиделось… – спокойно произнесла Лида.

– Мне привиделся пряник? Не придумывай! Что тебе?

– Заходила Милка, просила взаймы, – сообщила Лида последние известия.

– И?

– И я дала…

– Сколько?

– Трешку…

– Ты так много зарабатываешь, чтобы бросаться деньгами? Ты знаешь, сколько это по-старому? Трешку она дала! А ты не хочешь еще помочь братскому кубинскому народу?

– При чем тут народ, мама? Мила очень просила…

– Ты что, плохо знаешь Милку? Это женщина с низкой социальной ответственностью! И вот еще что! Мне нужна мозолистка! Позови ту свою полненькую, а то я стала плохо ходить, пусть посмотрит. А где Ида? – вдруг ни с того ни с сего спросила Поля.

– Ида? При чем тут Ида? – удивилась Лида.

Поля на мгновение задумалась. Взгляд ее снова потускнел. Она неестественно быстро затеребила край фартука.

– Мне кажется, я схожу с ума… Это очень заметно? Только честно скажи, – и просительно посмотрела на дочь.

– Ну что ты, мам, ты такая же, как всегда, просто возраст уже… Забываешь немного, это да, а так все нормально, – попыталась успокоить мать Лида.

– Ты знаешь, мне здесь все врут… Ида меня совсем забыла, мальчики. А где мальчики? Они заберут меня?

Лида подошла к матери и приобняла ее.

– Все придут, мам, все обязательно придут, ты только не волнуйся.



«Как несправедлив мир, – думала Лидка, – зачем у старого и беспомощного человека отнимать еще и разум? Где там мама бродит в мыслях, что ей видится, с кем она разговаривает, когда взгляд ее блуждает, мысли скомканы, а речь замедлена? О чем она думает, в какую болезненную страну отправляется вместе с другими немощными стариками, ищущими опору в воспоминаниях детства? Ведь говорят же о них – впал в детство… Каково им там, в этом мысленном детстве? Ох, дай бог этого никогда не узнать», – вздохнула Лидка, утирая слезы.

– Ну ладно, – вдруг сказала Поля, – чего сидим? Как там с обедом? – поднялась и пошла как ни в чем не бывало твердой походкой на кухню. Через минуту оттуда донеслись привычные домашние звуки, Поля загромыхала кастрюлями, уронила, смачно чертыхнувшись, крышку, стала набирать в чайник воды – струя громко забила о железное дно… Радио дополнило шума в кухонную жизнь высокими слаженными голосками пионеров из детского хора:

То березка, то рябина,Куст ракиты над рекой…Край родной, навек любимый,Где найдешь еще такой!Край родной, навек любимый,Где найдешь еще такой!Где найдешь еще такооооой!

А Лидка стояла посреди комнаты и, замерев, плакала, беззвучно, безысходно и немного по-детски втирая кулаком слезы обратно в глаза, чтоб не текли так обильно. Как привыкнуть к тому, что мама, ее прекрасная Поля, ум, честь и гордость семьи, не очень-то и изменившаяся внешне за последние годы, все чаще и чаще превращается в малознакомого капризного ребенка, который причудливо тянет слова, морщит нос и машет руками, если что-то не нравится? А иногда зовет давным-давно ушедшего родителя или, как в детстве, не может остановиться, съедая одну конфетку за другой, а по большей части бесцельно и тихо сидит в кресле у окна? Хотя часто бывает очень даже ничего, стоит себе как обычно у плиты, поварешка в одной руке, ножик в другой, жарит-парит-шутит, не догадаешься, что что-то не так…

Как трудно свыкнуться с тем, что эти периоды «ухода» становятся все длиннее, а сама Поля, ее красивая личность, добрая душа и глубинная мудрость потихоньку истончаются, испаряются, теряют берега и уходят сквозь песок? Можно было злиться только на бога, уж он-то точно понимал причину…

Детство наше золотое,Все светлей ты с каждым днем!Под счастливою звездоюМы живем в краю родном!Под счастливою звездоюМы живем в краю родном!Мы живем в краю родноооом!

Лида утерла слезы, встряхнула головой, пытаясь сбросить тяжелые мысли, и пошла на кухню помогать маме.

***

«Здравствуйте, мои родные!
Получил письмо от вас – спасибо! Через полчаса улетаю в командировку в Якутск. Наконец-то дали денег – 60 процентов за книжку в „Советском писателе“. В Якутске не был ни разу, может, заскочу еще в Улан-Удэ. Есть там знакомые ребята – вместе учились в институте. Как там вы живете-строите? Как приеду, займусь подготовкой ко Дню поэзии. У меня как раз должен выйти сборник. Заверчусь как белка в колесе по всяческим типографиям и издательствам, где этот сборник выходит. Недавно в МГУ обсуждали мою поэму. Обсуждение прошло очень здорово. В громадной аудитории набралось человек 200. Народ горячий, молодой! Говорили. С жаром, с шутками. Я поверил, что у поэмы есть читатель, очень отзывчивый и настоящий. Оказывается, поэму переписывают от руки, так как журналов мало, читают вслух на вечерах и т. д. На обсуждении было много смешных шуток. Так, например, одна студентка сказала, что поэма ей не понравилась, так как она не похожа на „Одиссею“ Гомера. От хохота зала чуть не обрушился потолок! А вообще были полезные и толковые выступления. Дома у меня масса записок с этого обсуждения. Например: „Товарищ Крещенский, а чем полезным вы занимаетесь кроме поэзии?“
Подписались ли на Джека Лондона? Может, папа что-нибудь через ЦК сделает? Нужно все это.
Пишите, родные мои, не болейте и не волнуйтесь. Крепко-крепко вас всех целую!
Роберт».

Катя потихоньку училась, переходила из класса в класс, взрослела, иногда ее оставляли даже присматривать за Полей, роли теперь их принципиально поменялись. Поля, бывало, этому возмущалась – зачем девочку держать на привязи, пошла б погуляла, так нет, дома со старухой сидит, то еще развлечение! Иногда же безучастно смотрела на ребенка, пристроившегося рядом и читающего ей вслух взрослые книги. Катя любила с ногами забираться на подоконник и читать бабе Поле оттуда. А в перерывах поглядывать на витрины Дома игрушки в надежде, что вдруг выставят чего-нибудь новое и она заметит это самой первой. А однажды летом, необыкновенно жарким и душным, она увидела то, к чему совсем не была готова, но потом очень-очень долго вспоминала! Случаются иногда такие детские воспоминания, от которых всю жизнь никуда потом не деться.



Однажды летом Лида, Поля, Тимка и Катя приехали по какой-то надобности домой с дачи из Переделкино, Аллы с Робой опять не было в Москве. Не то Катя заболела скарлатиной и нуждалась во врачебном присмотре, не то надо было уже собираться в школу, а может, еще по какой другой причине. Дело было днем, квартира встретила их пылью, скукой, гулкостью, прохладой и одной засохшей в мышеловке мышкой, практически мумией. Пока бабушки вытряхивали бывшую мышь из капкана, Катя пошла к балкону, распахнула его настежь, но не почувствовала ни малейшего шевеления ветерка. Буквы на доме напротив не горели, казалось, они растворились в раскаленном воздухе и словно немного подстерлись и оплавились. Смотреть на них, особенно днем, вообще не имело смысла. Катя стала вяло оглядывать скучные серые окна напротив и вдруг, стрельнув глазом вниз, увидела совершенно неожиданную картинку. На длинном общем козырьке, тянущемся под окнами всего второго этажа от одного края дома до другого, в полосатом шезлонге у зияющего окна сидела волшебная тоненькая дева. Поза ее была непринужденна, модное красное бикини на завязочках почти не скрывало тело, черные кошачьи очки поблескивали на солнце, а вокруг ее высоко поднятого черного хвоста была закручена легкая белая косынка. Картинка эта, если не смотреть на мусор вокруг, очень походила на фотографии из журнала «Америка», который выписывал папа. Там были такие красотки в бикини или в блестящих платьях с огромным вырезом, и Катя мечтала, что когда вырастет, то обязательно будет на них похожа, ну хоть чуточку. А тут как специально для нее, прямо как на выставке! Девушка нежилась на солнце, похоже, уже немного дымилась, но уверенно вылеживала свое заданное время. Она вяло, словно нехотя, потягивала что-то цветное из бокала, лениво откинув хорошенькую головку, и, видимо, слушала мелодию, неслышно игравшую из радиоприемника «Спидола», стоявшего под рукой. Мусор, выкинутый с верхних этажей на козырек, был вокруг нее аккуратно расчищен по кругу, это очень бросалось в глаза.

Катя застыла, открыв от неожиданности рот, ведь это был не Коктебель, где они отдыхали с родителями каждый август, не Пицунда или Гагры – это был самый что ни на есть Кутузовский проспект, почти центр Москвы! Смелую девушку в бикини с улицы, правда, никто не видел, но со всех верхних этажей нашего дома она прекрасно просматривалась! Девушка лениво жарилась на пыльном московском солнце, добавляя в себя жидкость из красивого бокала, а затем, намечтавшись и слегка обуглившись, встала, надела вьетнамки и изящно, по-кошачьи, уползла вместе с шезлонгом в свое окно на втором этаже.

Катя еще несколько минут простояла на балконе в полной прострации, потом закрыла наконец рот и балконную дверь и ушла в комнату. Много раз она до конца лета выглядывала из окна, чтобы увидеть ЕЕ, но нет, это волшебство случилось лишь раз, больше Катя никогда того красного бикини не видела. «Наверное, это и к лучшему», – подумала она тогда, ведь если б хвостатая девушка вылезала бы загорать на крышу каждый день, то это стало бы обыденностью, а так промелькнула, как потрясающий цветной сон, прямо заграничный, удивительный, внезапный, но хорошенько отравивший детское воображение. Катя даже призвала Ленку, свою школьную подругу, которая жила за Москвой-рекой на Смоленке, и та приезжала несколько раз в дом на Кутузовский, чтобы тоже поторчать на балконе в ожидании чуда.

– Видишь, там мусор так странно лежит? – доказывала Катя Ленке существование девушки в красном бикини. – Я и говорю, он же не просто так лежит, она себе место расчистила, разгребла все вокруг, чтоб шезлонг поставить и загорать, я ж сама видела, правда!

Но сколько бы разговоров об этом ни было, сколько доказательств ни предъявлено – больше девушка ни разу на крышу так и не вышла. А потом уже сентябрь, школа, запрохладнело, и об этом случае уже вспоминать и не приходилось, так, остался навсегда в памяти.



Катя училась. Звезд с неба не хватала, в первых рядах никогда не была, да и в последние не залезала. Так, середнячок. Дома за тройки и двойки по математике никогда не ругали. «Кошечка, – говорили мама или Лида, – отметки в жизни – это не главное, главное, отношение к ним!» Поэтому относились к тройкам с прохладцей, стараясь их вообще не замечать. Но стоило Кате схватить пятерку по ботанике с зоологией, литературе или любимому английскому, так об этом знал чуть ли не весь подъезд! «Гениальная девочка растет, – говорила Поля Еве Марковне, – пятерку по ботанике притащила, все учительнице рассказала про растения мелких водоемов!» «Чего ж только мелких, – удивлялась Ева, – Катька и про крупные водоемы все знает, я уверена, она такая, только мелкими от нее не отделаешься!» В общем, все, что можно было описать словами, Кате удавалось очень неплохо, но когда речь заходила о цифрах…

– Ева, вот ты врач, – Лида начинала выкручивать пуговицу Евиного цветастого халата, в котором она обычно приходила к Киреевским. – Есть ли такая болезнь, когда ребенок не понимает цифры? Не видит их в голове, что ли… Как бы тебе это правильно объяснить? Буквы видит и пользуется ими как положено, а цифры просто не понимает? Задаю ей простейшие примеры, 10+10, задумывается, бормочет чего-то, нет, говорит, я в уме такие сложные примеры не могу решить…

– Это не болезнь, а Катина особенность, то есть особенность строения ее головного мозга, если говорить высоким языком. Ну, не может считать цифры, что в этом ужасного? Главное, чтоб могла считать мужнюю зарплату потом! – Ева зычно хохотнула и вытащила пуговицу из цепких Лидиных пальцев.

– Вот, я чувствовала, что у меня особенная девочка, чувствовала! Но пойди в школе объясни, что это именно особенность, а не лень или нежелание, они ж ей двойки ставят и постоянно за это ругают…

– Может, мне к этой сходить, как ее, директрисе? – подала голос Поля. – Как ее зовут-то, забыла… Помнишь, Лидок, мы к ней недавно ходили?

– Мам, это было уже четыре года назад, Катя вон в пятый класс переходит! – Лида взглянула на Еву и чуть развела руками, мол, видишь, память какая у нее стала, а Ева в ответ слегка пожала могучими плечами – что ж тут поделаешь, все там будем. – Ты мне расскажи лучше, куда вы на лето отправляетесь!

Лидка сразу загадочно улыбнулась и поправила прическу:

– Сначала с детьми в Коктебель едем на весь июль, а потом с Федор Степанычем в Палангу. Ну и Козочку с собой берем, конечно же. Козочке дышать надо морским воздухом, сама знаешь, какие у нее легкие…

– Как твой Степаныч-то? – с неподдельным интересом спросила Ева. – Внешне все благопристойно, а на самом деле? Какие подводные камни?



Ева Марковна всегда искала подвох в отношениях между мужчиной и женщиной, и хоть опыта совместной жизни она не имела никакого, но подсознательно чувствовала, что без корысти в межполовых отношениях не обойтись. Бабы за деньгами идут, за опорой и надежей, мужики в поисках междуножья рыщут и устроенного быта, на этом те и другие и сходятся. «А зачем вся эта суета, если я сама себе и баба и мужик, – рассуждала Ева. – Денег хватает выше крыши – квартира есть, дача родительская есть, на Черное море могу себе позволить, брильянты и тряпки даром не нужны – под докторским халатом все равно не видно, а на половуху уже век как не тянет. Так зачем еще терпеть в квартире какого-то чужого и постоянно голодного товарища, который будет хватать ее за ее родную жопу и считать, что имеет полное на это право! Унизительно! Ведь она не просто женщина, а еще и педиатр! Зачем все это?» Воспоминания о плотских радостях давным-давно затуманились, испарились и исчезли, и рассказывать об этом никому, даже Лидке, она бы не посмела. И потом это были не «воспоминания», а «воспоминание», одно-единственное, жутковатое и странное, и, видимо, странностью своей запечатавшее, как сургучной печатью, те отделы еще неокрепшего тогда студенческого Евиного мозга, которые отвечали за хотение, вожделение и, как результат, размножение.



Дело было на первом курсе института. Ева с тремя новонабранными на ее курс девочками пошла в анатомичку, чтобы взять на время обычный человеческий череп в обмен на свой студенческий билет и изучить все косточки именно по настоящему черепу, а не по картинке в атласе. Санитар южных кровей, хитро подмигнув Еве, завернул чью-то бывшую голову в газету «Правда» и буднично вручил ей, словно это был кочан капусты или футбольный мяч, студенческий же ее принял и положил в карман. Халат на санитаре был несвеж и зажеван, подозрительные пятна сливались с его сероватым фоном, но смуглый хозяин халата был полон энергии и, улыбаясь, посверкивал крупными желтоватыми зубами. Возраста был «пожилого», лет тридцати пяти, как отметила юная Ева. Рассматривая его, думала, как можно было выбрать такую незавидную работу. Мужчина заметил на себе цепкий взгляд некрасивой девушки, открыто оглядел ее с ног до головы и сказал, ухмыльнувшись:

– Если вы, моя хорошая, к 18 часам не успеете сюда сдать экспонат, то приходите тогда в морг районной больницы, я там сегодня в ночную. – Он хищно сверкнул зубами и сделал ударение на последнем слове.

– Я сюда успею, – сказала, покраснев, Ева, быстро поблагодарила, схватив добычу, и девчонки хором заторопились в общежитие. Там с ходу принялись рассматривать диковинную костяную сферу со всеми ее трещинками, отверстиями, крючочками и зазубринками, проговаривая вслух «os frontale», «os parietale», «os occipitale»… Водить пальцем по гладкой черепной поверхности было жутковато и одновременно приятно, Ева словно чувствовала какую-то необъяснимую власть, согревая руками отполированную кость.

Очнулись девчонки около шести, вдоволь назубрившись и наигравшись Бедным Йориком, которого для простоты прозвали Игорьком. Анатомичка, конечно, уже закрылась, но это не слишком смутило Еву, главное ведь они сделали, Игорек был изучен на 100 процентов. Ева тщательно завернула его в газету, положила в авоську и пошла сразу к больничке.



Морг нашла быстро по высокой трубе, коптившей небо. Позвонила в звонок, и почти сразу «пожилой» санитар, словно поджидая у входа, гостеприимно распахнул перед ней двери. Ева ойкнула и очутилась в длинном сером обшарпанном коридоре. А какой еще мог быть коридор в морге?

– Заходи давай! А то я решил, что не придешь и мне придется новый череп вываривать! – и он снова жизнерадостно подмигнул.

Еве было неловко и в то же время любопытно. Два этих чувства какое-то время толкались у нее в организме, но любопытство победило.

– А где вы берете череп, если что? – спросила она, зачем-то покраснев.

Санитар остановился, поднял ввысь мощные черные брови и вдруг спросил:

– А тебя как зовут?

– Ева…

Такое имя он услышать не ожидал, было написано на его лице.

– От как, Ева… А я Магомед. Ну пойдем, Ева, если тебе действительно это интересно. – Он толкнул массивную дверь и щелкнул выключателем. – Вот, знакомься, наши гости…

В большом секционном белокафельном зале стояло три стола, на которых возлежали «гости» – двое мужчин и сухонькая старушка. Лица всех троих были прикрыты тряпками, пропитанными формалином, а на плече каждого красовалась фамилия с инициалами. В ногах тела, некогда принадлежащего Жеребенко С. Н., лежали его же внутренности, которые слабо поблескивали и переливались. Пахло рынком, салом, мясными рядами. Даже формалин не мог заглушить этот торгашеский запах.

– Голову можно отнимать только у тех, кто завещал свое тело науке, есть и такие товарищи, – Магомед откинул тряпку с лица бывшего товарища Жеребенко. – Ну, слушай, раз интересно. Производим декапитацию, – он шварканул рукой по шее Жеребенко, – очищаем ненужное, снимаем мягкие ткани, вынимаем глаза, мозг. Когда все хорошо очищено, варим с солью и специями, – Магомед стрельнул на Еву глазом, ткнул локтем и хохотнул. Ева еще держалась, но ватный ком уже подступал к горлу. – Шучу. В общем, варим долго, пока остатки мяса и сухожилий не отстанут от костей. Потом еще варим. И еще. – Магомет говорил об этом буднично, словно рассказывал о рецепте ухи или куриного бульона. – После выварки череп вымачиваем в перекиси водорода, чтобы хорошенько отбелить. А если все-таки останутся желтые пятна, тогда окунаем в бензин, чтобы он окончательно съел весь жир, – и Магомед звучно хлопнул Жеребенко по лбу.

Ева поплыла. Ватный ком отлип от горла и провалился, разделившись, в ноги. Она пошатнулась и совершенно обмякла, теряя сознание.

– Нуууу, хорошая моя, – рыпнулся, улыбаясь, Магомед, – иди сюда…

Он подхватил ее под руки и тяжело потащил на облезлый топчан, стоящий рядом с весами, на котором взвешивали человеческие органы. Девочка не была невесомой, и расслабленное тело с трудом волочилось по полу. Вывалив ее, как очередного «гостя», на лежанку, он слегка похлопал ее по щекам, чтобы привести в себя. Ева не шелохнулась, обморок был мощным и глубоким.

– Что ж ты, нежная такая, во врачи-то пошла? – навис над ней Магомед, и его легонькие хлопки по щекам девушки плавно перешли сначала в опасливо-осторожные ласки, но довольно быстро превратились в настойчивые и грубые. Приводить ее в себя он раздумал. Лицо его налилось жаром, он запыхтел и стал медленно вести грязным пальцем по белой Евиной шейке вниз, к груди, пока не зацепил лифчик. Потом с силой рванул пуговицы на девичьей блузке и освободил одну Евину грудь, тяжело засопев. А как он мог сдержаться при виде целой молодой девушки, теплой, пышной, слегка дышащей, с подрагивающими веками, голубой пульсирующей жилкой на шейке и так выгодно отличающейся жизнью от остальных гостей? Он задрал ей юбку, сорвал трусы и взял ее тут же, среди грязного белого кафеля, вынутых человеческих кишок, синих тел и формалиновых тряпок, взял деловито и сурово, будто справляя нужду. Ева сразу очнулась от боли и тяжести чужого тела, придавившего ее к жесткому топчану. Она хрипло закричала. Поначалу решила, что умирает или уже умерла и что ее сейчас раздевают догола, чтобы выложить на железный стол, написав на плече химическим карандашом ее фамилию. Но Магомед придавил грязной ладонью ее кричащий раззявленный рот и жарко зашептал в ухо:

– Не бузи, ты же сама этого хотела… Хотела же? Признавайся… Я почувствовал… Хотела… – И неестественно резко стал дергаться на ней, будто огромный богомол в мудреном танце, пока по всему его телу не прошла мощная судорога. Он обмяк, закатив глаза, но сразу встал и совершенно по-будничному вытер еще не опавший член трупной тряпицей, глядя с усмешкой на Еву, окостеневшую от боли, ужаса и унижения.

– А у тебя прекрасная тазобедренная композиция, – нараспев проговорил он, не застегивая пока штаны. – И бедренные кости хороши, помнишь, как они называются? – Он провел пальцем по внутренней стороне Евиного бедра. – Femur…

Ева полностью очнулась, резко вскочила и что есть силы оттолкнула санитара. Тот, широко взмахнув руками, ударился спиной о стол с Жеребенко. Ева, натягивая трусы, тихо, но отчетливо произнесла:

– Еще раз притронешься ко мне, отрежу хер, пожарю с луком и заставлю тебя сожрать. Так и знай, я всегда говорю правду. – Она немигающе посмотрела на него. – Отдай студенческий, и чтоб больше я о тебе не слышала!



Так случился ее первый и последний мужчина. В общежитии у нее началась истерика. Насыщенная такая, с массивными рыданиями, вырыванием волос и криками. Девчонки окружили ее, стали выспрашивать, но причину Ева назвала другую – что к телам в морге не относятся как к людям, пусть даже к бывшим, и ей очень страшно будет умирать, когда придет время. Девчонки переглянулись, покрутили пальцем у виска и оставили ее успокаиваться. Но потом она еще несколько дней не могла отмыться. Мыла руки, стояла под душем, выходила, сушилась и снова под душ… Вставала ночью, чтоб помыться, как только начинались кошмары про морг и Магомеда.

Изменила эта встреча ее жизнь, раз и навсегда изменила, словно отняли у нее ее саму в тот вечер. Почерствела Ева, замкнулась, перестала улыбаться, переродилась, стала холодной, как собачий нос. Об этом случае никому никогда не рассказывала, но мучилась зловещими воспоминаниями каждую божью ночь…

Потом закончила с отличием институт и окунулась в работу, не давая себе ни секунды отдыха и даже не допуская мысли о том, чтобы когда-нибудь выйти замуж. Доверяла отныне только детям, женщинам и животным. И все. Жизнь ее была словно копейка поломатая. Ее бабушка так часто про кого-то говорила, а на практике доля такая выпала внучке…



К Лидиному Федор Степанычу Ева Марковна относилась ровно, даже чуть по-дружески, но за подругу переживала все равно – вдруг обидит, снова повстречает очередную «единственную», как у него это в жизни принято, где-нибудь у себя в магазине или в поликлинике, не дай бог, и снова-здорово во все тяжкие, а Лидка останется с разбитым сердцем. У Лидки на это всегда был ответ: «Я его не держу, умный от меня не уйдет, а дурака я сама оставлять не стану». А Ева все выискивала в Федор Степаныче скрытые и припрятанные намеки на потерю интереса, но нет, прицепиться было не к чему. Но несмотря ни на что, вроде как на всякий случай, держала его на мушке, как снайпер вражину.

– Хорошо, конечно, что ты при мужике, я не спорю, – сказала Ева Лиде, сев как обычно у холодильника на маленькой кухне Киреевских и подперев тяжелое оплывшее лицо руками. – А у меня к ним какая-то ярая непереносимость развилась. Вот не терплю, и все! Аж шерсть дыбом встает! Не верю! А ты вот веришь, стало быть, при всей твоей богатой на мужиков биографии.

– Я не верю, когда не понимаю, Ев. А Федор Степаныча понимаю. И значит, верю, – ответила Лида.

– Ну да, он же у тебя солдатик. Кусок дисциплины. Редкость в их загадочном племени. Но понимаешь, даже когда они молчат, в их глазах все читается… Вся эта подлейшая предательская суть.

– Да ты не то читаешь, Ева! И не там! – возмутилась Лида. – Извини, конечно, но нельзя же быть такой тупой и упертой мужененавистницей! Ты очень предвзята! Ну случился у тебя в жизни один подонок, но зачем всех-то под одну гребенку? Ты просто мысли себе не допускаешь, что найдется человек, который сможет посмотреть на тебя не как на врача, а как на приятную во всех отношениях женщину! Ты ж моментально в ежа превращаешься! Как так-то? Зачем?

– Ну, знаешь, я, может, тупая и упертая, но ничто человеческое мне не чуждо и где-то в глубине души есть потребность тепла и взаимности, но вот смотрю вокруг, иду по улице, в очереди в магазине стою, в электричке на дачу еду – ну ни на кого бы глаз не упал! – Ева Марковна даже махнула рукой куда-то в сторону, скребнув случайно пальцами по стенке. – То ли специально выискиваю в них какие-то отталкивающие черты, то ли и правда они такие есть на самом деле. Ведь и на работе у нас имеются солидные товарищи, зрелые вроде, хорошие врачи, неженатые, вернее вдовые, вот отоларинголог, например, я тебе о нем говорила, Лев Константинович, но какой же он ошеломляюще банальный! А другие? Поработаешь с ними бок о бок, узнаешь поближе, и все – этот неопрятный и залоснившийся ходит, чуть ли не плесенью пахнет, хотя зарплату приличную получает, другой на медсестер зыркает и подмигивает постоянно, словно нервный тик у него какой. И скажи, зачем мне это надо? Ты ж не станешь покупать проросшую картошку или тухлый помидор? А такие мужчины, как Робочка ваш, мне никогда и не встречались.

Ева тяжело вздохнула, но сразу же улыбнулась:

– Такой он у вас замечательный, чудо! Смотрю, как он с Аленой воркует, вас холит-лелеет, от Катюшки глаз отвести не может – ничего показного, одна сплошная любовь! Повезло, такого человека вам бог послал – и талантище, и добрый, и красивый, и умный, и выездной, и семью свою обожает, не человек, а чистое золото! И жизнь у них какая интересная и насыщенная, такое один раз на миллион случается, чтобы все так совпало! Летают туда-сюда по миру, как птички, стихи читают, на людей смотрят. Жалко только, что Катьку почти не видят, ребенок без родителей растет…

– Ну хоть кто-то из мужчин тебе нравится, слава богу! А по поводу Катьки ты еще слезу пусти, как дитятка страдает одна-то! Ты что, с мозгами поссорилась? – Лидка встала в позу сахарницы и с укоризной посмотрела на Еву. – А мы на что? Уж, наверное, в обиду не дадим! А дети пусть гуляют, пока молодые, и мир смотрят, пока дают! Кто из твоих знакомых или пациентов может таким похвастаться? Кто в Америке был? А? А в Париже на башню эту влезал? А всю Румынию на автобусе объехал? Вот то-то и оно! А нам с ребенком в радость посидеть! Это наше дело, у плиты да за ребенком! – Лидка напористо двигалась на Еву, словно та начала какой-то запретный разговор. Поля в разговоре не участвовала, сидела и вглядывалась в газету, хотя слабо верилось, что она читает, так, просто вглядывалась.

– Лидк, ты себя хоть слышишь? – настал черед удивляться Еве. – Что за обиды? Вы ж практически родня мне! Где твой хваленый еврейский ум? – и нежно вдруг запела:

Не слышны в мозгу даже шо-ро-хи…Все в них замерло до утраааа…

Лидка тотчас перестала злиться и, не веря себе, подхватила:

Если б знали выыыы,как мне дороги подмосковские ве-че-рааа…

И обе бабы, Ева и Лидка, залились громким смехом с глубоким грудным кудахтаньем.

Поля подняла на них глаза и посмотрела сквозь очки:

– Господи, где я? Это же не дача? Что за крики?

– Все хорошо, мама, мы просто поем! – Лидка подошла и обняла ее.