И откуда только силы взялись?
Опыт у него, правда, все же был: доводилось Васе попадать в переплеты в Арктике. Что же, это был еще один переплет — теперь в пустынной, продуваемой ветрами Аляске, с которой он из-за своего безалаберного и бесшабашного штурмана неожиданно схлестнулся «один на один».
После того, как унесла Тэш беспощадного Крушицкого, рухнул Вася на осоку и глину и впал в забытье. От окончательного поедания мошкарой Чиваркина спас сильный ливень: впрочем, ему было уже все равно. Очнувшись под утро, распухший, напитанный водой, словно губка, он вытащил из вещмешка оставшееся на «балансе» имущество: треть мокрой и склизкой буханки, компас, нож, завернутые в портянку и чудом сохранившиеся сухими носки, портсигар с промокшими папиросами. Вытаскивая одну за другой нехитрые вещи, неожиданно вспомнил Вася, как во все том же Фэрбанксе американский техник показывал им с Алёшкой свои фотокарточки: ничего, вроде, особенного; тощая жена американца, его дети — мальчик и девочка, какая-то болонка возле их ног. Только вот позировала семейка на фоне внушительного одноэтажного особняка. Словоохотливый трудяга, как мог, объяснил двум русским: это его обычный дом, к которому присоединен гараж для обычного американского «форда». Техник не преминул показать «симпатичным большевикам» и убранство нескольких комнат, которые он заснял с не меньшей тщательностью: перед взором Демьянова и Чиваркина предстали бесчисленные комоды, диваны, ковры, радиоприемники и расставленные повсюду фарфоровые собачки («хобби май уайф, феллоуз!»). «Май велф, — несколько раз то ли в шутку, то ли всерьез повторил затем этот парень, аккуратно складывая свой мир в огромный кожаный бумажник и пряча его в кармане куртки. — Май литтл велф…»
Вспомнив о тех разноцветных фото, вдруг подумал Чиваркин, что все его, разложенное по двум полкам в казарменной тумбочке, «богатство», его, так сказать, «личный мир» — три пожелтевшие, словно от гепатита, фотографии, на которых запечатлен он пятнадцатилетним с отцом и матерью, а также свитер, кальсоны, запасная гимнастерка, книга «Как закалялась сталь» и кое-что еще по мелочи, вроде ниток и пуговиц, — легко уместится в лежащий сейчас перед ним вещмешок. Больше ничего из своего имущества Вася так и не смог припомнить, как ни напрягался. Даже худой избы, в которой он родился и вырос под Смоленском в деревеньке Броды, вполне возможно, уже не существовало в природе: был вариант, что беспощадно сожжена она прокатившейся в тех местах войной. Следовательно, осталось у коммуниста и капитана одно только казарменное койко-место, которое, стоит ему сгинуть, тотчас займет другой такой же, как и он, «строитель справедливого общества». Но совершенно по этому поводу Вася не расстраивался: такое спартанство его устраивало. Впрочем, иной жизни он и не знал, вот почему и кредо было простым: все, что нужно человеку, должно умещаться в его вещмешке. И если суждено, скажем, Васе погибнуть и кто-нибудь, допустим, присвоит себе тот же его свитер — что же, пусть забирает! Тревожился он совершенно по иному поводу: вдруг исчезнувший Демьянов возьмет да и польстится на обитый рейками сарай, именуемый американским домом, и на самоходный железный ящик с колесами, именуемый автомобилем «фордом». Хотя, несмотря на все Алёшкины выкрутасы, не могло этого быть. Просто не могло!
Вздохнув, Чиваркин присовокупил к выложенному перед собой «богатству» брошенную особистом банку. Осмотрел свой ТТ, выхватил и вновь вставил обойму, с хрустом съел найденную в мешке половинку луковицы, запил ее речной водой, переодел носки, сложил все обратно в сидор и, отвернувшись от шумной реки, начал медленное восхождение на хребет, который поначалу был скрыт густым лесом, а затем, по мере подъема, когда череда сосен и елей заметно поредела, открылся во всем своем мрачном великолепии — кое-где даже блестел на нем снег. И конечно же не подозревал Чиваркин о духе зла, которого как огня боялись местные алеуты, и делянку с растерзанным мертвецом благополучно миновал, ее не заметив, и направлялся теперь, оборванный, взмыленный, по самому короткому, но опасному пути, стремясь перевалить с северной стороны хребта на южную, а там и непременно нагнать непутевого Алёшку Демьянова.
Часто монолит сменялся острым щебнем, по которому даже в ботинках неловко было ступать. Иногда ноги чуть ли не по щиколотку утопали в бесчисленных мелких камнях, разъезжались, скользили, и схватиться-то было не за что — через несколько часов подъема внизу остались даже самые мелкие кустики. Приходилось опираться руками на всю ту же щебенку.
Опустившись передохнуть, Чиваркин заметил еще одну напасть: на почтительном расстоянии за ним бесшумно следовал огромный гризли. Чиваркин медведю не удивился: на Севере часто чуть ли не вплотную приближались к заполярным аэродромам полутораметровые в холке белые хищники. Гризли пока не собирался прибавлять ход; стоило летчику остановиться, останавливался и зверь — но положение осложнилось: мало того, что ТТ все время теперь должен был быть под рукой — таяли шансы на безопасный отдых.
После еще нескольких передышек, когда окончательно выяснилось, что гризли не шутит, стало Васе не по себе: тем более, перспектива в любую минуту остаться босым оказалась более, чем вероятна. Последними словами обругал он Алёшку, из-за которого претерпевал истинные нравственные и физические муки на этом нескончаемом каменном склоне. Медведь упрямо болтался сзади, словно привязанный невидимой нитью, и Вася не выдержал. Пальнул он, конечно же, мимо. Впрочем, Чиваркин и не старался попасть: для подобной туши пистолетная пуля на таком расстоянии, что дробина слону. Гризли чуть подался назад и сел на задние лапы, мотая тяжелой башкой и жадно принюхиваясь. Затем лениво, вразвалочку, продолжил преследование, иногда останавливаясь и нюхая воздух.
— Что увязался? — крикнул человек, заметив, что расстояние между ним и зверем пусть не намного, но все-таки сократилось. — Захотел девять грамм?
Медведь, естественно, не ответил.
На медленный подъем ушел целый день. Вечером опустившееся облако скрыло долину: туман чуть ли не подползал к Васиным ногам. Иногда преследователь терялся в этой вате. Наверх задыхающийся Чиваркин боялся смотреть — пути конца-краю не было. Ботинки чудом еще держались. Гнуса здесь не оказалось, однако распаленность тела уступила место ознобу, от которого не спасал насквозь пропитанный влагой комбинезон — и ни щепки, ни прутика. Чиваркин пытался закурить — без толку. Все без толку!
Гризли не отставал.
XVIII
Что касается лейтенанта Бессела, лодка с мотором — собственность местного полицейского — была в полном его распоряжении. Данилов предложил также и свой, внушающий уважение надежностью, помповый «Ithaca model 37», от которого, впрочем, Смит отказался.
Несколько ранее взлетел и растворился в тучах пятнистый «грумман»: Корт досконально запомнил данную ему инструкцию и слово в слово ее повторил.
Рыбаки Майткона, их женщины и собаки собрались на берегу Тэш и толпились чуть поодаль, молчаливо провожая двух янки. Данилов снял сапоги, закатал штаны и зашел в воду, помогая Смиту и доктору стащить лодку с песчаной отмели.
— Что касается вас, Фрэнк, — сказал Неторопливый Бесси алеуту, — то я не буду сейчас перечислять вам ваши обязанности, от которых вы уклонились. Замечу только — за неисполнение должностных полномочий вас не просто могут уволить. Вы пойдете под суд.
— Что касается мотора, заводится он не так уж и легко, — в свою очередь заметил полисмен Смиту, снимая моторный кожух, — нужно приложить кое-какие усилия. Но если уж завелся…
Данилов стоял рядом с Бесселом, придерживая лодку за борт.
— Держитесь середины, лейтенант, — посоветовал. — Заводите мотор только там. Запасные канистры на корме. Весла у вас под ногами. На стремнине не сильно раскачивайтесь: особенно против течения.
— Обыкновенная человеческая солидарность обязывает приходить на помощь пропавшим или терпящим бедствие, — ровным голосом продолжил Бессел. — Неужели вы всерьез верите в какого-то там духа, Фрэнк? Что вы тогда делаете в полиции?
— Послушайте, лейтенант. Есть вещи, которые я не могу вам объяснить. Да я думаю, мне и не надо их объяснять. Если по-человечески: я бы не советовал вам отправляться прямо в пасть к этому дьяволу. Тем более, вам повезло — он вас не тронул, когда вы, ни о чем не подозревая, болтались там чуть ли не целый день. Точно скажу одно: вы не найдете своего Ридли. Его никто уже никогда не найдет.
— Идите к черту, Фрэнк, — единственный раз за все это время сорвался Бессел.
— Держитесь середины! — ответствовал тот.
Фрэнк повернулся и побрел обратно к соотечественникам.
— Дикари, — пробормотал обозленный Трипп. — Самые настоящие дикари.
Мотор завелся со второй попытки; двигатель действительно был мощным — лодку затрясло. Руль хорошо слушался, и Смит сразу же взял курс на середину реки. Он все обдумал — поисками Билла Ридли займутся военные: Корт вернется со специалистами на то самое озеро, с которого они добрались до склона. Он же полностью сосредоточится на основной задаче: встретит плот со сбежавшим русским, препроводит беглеца в Майткон, а затем вместе с ним отправится к Хиггинсу и ребятам из ФБР. Не такая уж она и непосильная, эта задачка.
— Не унывайте, — крикнул Бессел нахохлившемуся на носу лодки доку, чем-то похожему на рассерженную, взъерошенную птицу. — У меня есть для вас кое-что.
И выхватив из рюкзака свою плоскую квадратную флягу с коньяком, бросил ее Триппу.
Между тем жители не расходились. Собаки также молчали: единственным раздававшимся иногда звуком было ворчание, с которым тот или иной пес ложился возле ног своего хозяина, высовывая язык и добродушно посматривая на серый унылый мир. Отперев церквушку для вседневной утрени, к своей пастве ненадолго присоединился священник, всматривающийся, как и его прихожане, в поглотивший лодку низкий речной туман. Ветер трепал его седенькую бороденку.
Данилов сел на бревно, достал трубку, набил ее табаком из кисета и попросил спичек у сидящего рядом старика.
— Где Нанук и Напак? — спросил тот по-алеутски.
— Они за Белой грядой, — по-алеутски ответил Данилов, раскуривая табак. — Это надолго. Они ставят сети там. Много рыбы привезут.
— Тебя снимут, — сказал старик, внимательно посмотрев на полицейского.
— Возможно, Паналык. Возможно, — ответствовал тот.
— Что еще скажешь, Фрэнк?
— Русские когда-то ушли. Американцы уйдут. А нам оставаться, — сказал Фрэнк. — Вот и все дела, Паналык. Вот и все дела.
XIX
Двигатель (судя по его ровной, без сбоев, работе, прекрасно отрегулированный), как и клялся майтконовский коп, не подводил. Винт, вспарывая темную воду Тэш и вспенивая за лодкой расходящийся клин, толкал ее навстречу предполагаемому плоту. Фляга пришлась как нельзя кстати: сделав несколько глотков, Трипп не то чтобы повеселел — веселья в их положении было мало, — но хоть как-то пришел в себя. Вытащив бинокль по просьбе управляющего рулем Неторопливого Бесси, он работал впередсмотрящим, а заодно следил за берегом по правому борту. Бессел не упускал из своего внимания левый, с удовлетворением отмечая, что заросли на береговой полосе достаточно низки. Попадались большие пролысины из гальки, что еще больше облегчало обзор. Проведенная в полицейском участке Майткона ночь имела для Смита по крайней мере одну положительную сторону — он подготовился к путешествию. Лейтенант, конечно же, не забыл про карабин, палатку, противомоскитные сетки, запасные свитера и носки и лично отобрал продовольствие на несколько дней, отдав предпочтение галетам и кофе. Сигарет было достаточно, патронов — тоже: все это, упакованное, укрытое от брызг брезентом, располагалось на лодочных банках. Трипп решил не отставать от начальника — перед тем, как отправиться в путь, тщательно перебрал свои медикаменты: бинты, скальпели, шприцы, ампулы с обезболивающим…
Из-за шума мотора разговаривать было почти невозможно, вот почему несколько часов плыли молча. Временами из камышей, едва не задевая их крыльями, поднимались стаи белолобых гусей: пернатые летели настолько близко, что казалось, вот-вот можно схватить за лапы ту или иную особь. Пролетали над ними и казарки, и бобовые гуси тайги, и лебеди-кликуны. Но еще большее количество птиц паслось вдоль берегов и плавало в заводях. Серые утки взлетали прямо по носу лодки, словно напрашиваясь на выстрел. Карабин лежал под рукой, как и патроны с дробью, однако и лейтенанту, и доктору было не до охоты. Время от времени Трипп оглядывался на не выпускающего руль лейтенанта, с профессиональной завистью отмечая на лице Бессела всю ту же каменную невозмутимость, которая, как и голос этого человека, имела особенность успокаивать в самых неприятных ситуациях (а в данный момент ситуация была весьма неприятной, если не сказать жестче). После исчезновения Ридли и категорического отказа местных жителей прийти на помощь доктор не без основания подозревал — дела пойдут еще хуже.
— Эти папуасы живут в каменном веке, — обратился Трипп к лейтенанту, когда они все-таки высадились на обдуваемом со всех сторон островке с намерением немного отдохнуть и размяться. — Просто удивительно! Как можно иметь ружья, моторы, ходить в церковь — и забивать себе голову подобной чушью? Ума не приложу!
— Боитесь духов, док? — спросил проницательный Бессел, выгружая на гальку подобранный валежник.
— Нет, не боюсь, — бормотал несколько сконфуженный Трипп. — Я поражаюсь, сколько мусора в голове у этих аборигенов…
Не поддержав разговора, Смит принялся за разведение костерка. Материал был сухой, ветерок на отмели свежий — огонь затрещал почти мгновенно. Пара-другая минут: маленький чайник на треноге подал бурчащий голос.
— Судя по довольно быстрому течению, мы встретим клиента уже совсем скоро, — сказал Бессел, наделяя обеспокоенного Триппа галетами и разливая по жестяным кружкам коричневый, с дымной пенкой, кофе. — Надеюсь, до наступления темноты.
— А если не встретим? — вздохнул доктор. — Мне нужно возвращаться в госпиталь. Еще немного — я попросту одичаю.
— Он — опытный пилот, док, — сказал Бессел. — Здесь, на перегонах, у русских нет неопытных летчиков. Наверняка он имеет карту. Каким-то образом у него оказался даже топор. Это подготовленный человек: он знает, что делает.
Кофе был допит в молчании. Затем, погрузившись в лодку, веслами отведя ее на стремнину и с третьей попытки разбудив мотор, они продолжили плавание. Интуиция Бессела оказалась просто потрясающей: еще до наступления вечера, когда внезапно выкатившееся солнце ослепило Смита, на очередной, покрытой низкими камышами отмели по правому борту доктор заметил предмет, который при приближении своими очертаниями все более напоминал именно то, что они искали: так-то оно и оказалось!
— Лейтенант! — заорал Трипп. — Лейтенант!
— Вы молодчина, Джон! — закричал в ответ Бессел. И повернул руль: лодка заложила крен настолько глубокий, что чуть было не зачерпнула бортом (Трипп едва не уронил в воду бинокль и едва не полетел сам), выровнялась и понеслась к едва заметному в камышах маленькому плоту. На притопленной площадке из сосновых бревнышек, покачивающейся на волнах, никого не оказалось, однако береговой камыш был примят. Смит сразу это заметил, как и заметил использованные для постройки плота парашютные стропы. Он спрыгнул в воду и зашлепал к следам, отпечатавшимся в прибрежной глине. Доктор последовал его примеру. Оба, не сговариваясь, устремились в камыши, прибивая их вокруг себя, и, задохнувшись от слишком резкого, поистине спринтерского рывка, поднялись по заросшему сухой травой склону — Бессел впереди, доктор за ним.
— Дьявол! — закричал Трипп, наткнувшись на лейтенанта, из-за его плеча разглядывая находку. Он повторял в отчаянии:
— Дьявол, дьявол, дьявол…
Облепленное мухами тело лежало на животе. Вне всякого сомнения, это был военный: галифе, сапоги, гимнастерка. От правой руки остались ошметки, левая прижата к боку, пальцы сжимали летный шлемофон. Головы у трупа не было. Ошеломленный Трипп по просьбе Бессела обследовал округу, пока тот, перевернув убитого, размышлял над ним. Внимательно осмотрев залитую кровью гимнастерку, из бокового кармана своей куртки Смит достал маленькую зеленую пуговицу.
— В принципе, голову можно и не искать. Это русский летчик, здесь нет никаких вопросов, — прохрипел вернувшийся док, бросая к ногам Смита найденный вещмешок. — Финита ля комедия. Ничего не остается, как вернуться, — и вернуться как можно быстрее…
Смит не отвечал.
Затем приступил к обыску.
Никаких документов в нагрудных карманах гимнастерки не оказалось.
В лежащей рядом летной куртке — тоже.
Карманы галифе были пусты.
В вещмешке Смит обнаружил топор, компас, бинокль, банку тушенки, пустую сигаретную пачку, бинты, лекарства, пистолетную обойму, блокнот и, наконец, сложенную на несколько частей, размокшую от сырости карту.
— Что будем предпринимать, лейтенант? — спросил док, затравленно оглядываясь.
Смит развернул карту, разглядывая ее.
Трипп не унимался:
— Задача решена. Остается констатировать — летчик мертв: я тому свидетель. Давайте-ка уберемся отсюда поскорее.
— Алеутские духи, док? — не поднимая головы, спросил Бессел.
— Зря мы не захватили с собой карабин.
— Так все-таки духи?
— Честно говоря, меня немножко трясет, — признался тот. — Чертовы алеуты! Лучшее в нашем положении — оказаться обратно на лодке.
Внезапный шорох заставил доктора вздрогнуть. Даже поняв, что на камыши налетел ветер, Трипп никак не мог успокоиться:
— Вы можете доложить начальству о том, что сделали, с самой чистой совестью. Я все запротоколирую, все подпишу и все подтвержу. Лейтенант, пойдемте. Здесь нам уже нечего делать.
Неторопливый Бесси наконец поднялся с колен. Прежде чем последовать совету откровенно струсившего доктора, он вытащил обойму из пистолета, разрядил ее и пересчитал патроны.
Закатное солнце освещало проклятый берег.
Вещмешок и оружие Смит забрал с собой.
XX
Просто удивительно, что Вася Чиваркин не замерз той мучительной ночью. Укрывшись за валуном, прижав к себе «сидор», словно мешок мог его согреть, выбивая дробь зубами, он временами приводил в движение спусковой механизм ТТ. Вырывающееся из ствола пламя и прыгающий эхом грохот успокаивали ненадолго. У страха глаза велики, тем более в темноте. Чиваркину постоянно казалось, что медведь совсем рядом. Подобная уверенность заставила продержать открытыми глаза почти до утра. И неудивительно, что охватившая его на рассвете полудрема была похожа на бред: привиделось, майор трясет его за шиворот, требуя встать, затем, по всем классическим законам сна, особист превратился в озабоченную Богдановну: «Я говорила, лететь надо на базу», — строго сказала Васе серьезная маленькая женщина. — «„Марь Ивановна“ готова!» «Как же мы полетим? — не поверил Чиваркин, — мы же оставили тебя на озере рядом с этим хламом. Подлецы мы». — «Ничего, что подлецы, — сказала ему Богдановна, нараспев произнеся сакраментальное русское слово ничего. — Я к вам, мужикам, привычная. И ничего, что хлам. Как-нибудь полетим». — «А как же медведь?» — почему-то спросил Чиваркин. — «Возьмем с собой и медведя». — «А Лёшка Демьянов?» — испуганно вспомнил Вася. Здесь Чиваркину показалось, что гризли сопит чуть ли не над его ухом, и Вася проснулся. Машинально он выстрелил еще раз.
Утро оказалось исключительно ясным: тучи растаяли. Взору измученного летчика открылась бесконечная пустыня Аляски, состоящая из лысых хребтов, одинокого пика «пятнадцать-шестнадцать», хорошо отсюда видного, и пятен темного леса на склонах. Эта земля попросту подавляла Чиваркина мощью своих угрюмых валунов, близких и дальних гор, синеющих за десятки километров от него давно заснувших вулканов. И повсюду от Васи — на восток, на север, на юг, на запад — простирались земли, заселенные зверями и птицами, чрезвычайно редко встречающими на своем пути таких странных существ, как люди. И Чиваркин все-таки психанул. Чертова Аляска! Невыносимая Аляска! Гнусная Аляска! Будь прокляты ее дожди и туманы, ее бесчисленная мошкара, ее дикая дневная жара и ледяные ночи! Будь прокляты ее обитатели, способные одним сжатием своих челюстей отправить на тот свет оказавшихся здесь недотеп! Задрав голову, Вася пришел в отчаяние: до вершины хребта, как до луны, а силы уже на исходе. Единственным утешением было то, что, пока он пребывал в забвении, его согрело солнце и озноб понемногу отступал.
Зато не отступал медведь.
Чиваркин забил рот остатками мокрого, липкого, безвкусного хлеба, стараясь прожевывать пищу как можно медленней.
Где-то в стороне раздался знакомый гул — высоко над горной пустыней гудели моторами два «жучка». Вскоре в обратном направлении, тарахтя, пролетел родной «Ли-2»: на этой отечественной копии «дугласа» пилоты 1-й авиаперегоночной возвращались в Фэрбанкс за новыми «бостонами». Провожая неторопливого «лисенка» глазами, капитан Чиваркин чуть было не завыл от тоски. Если бы не это дурацкое ЧП с Алёшкой, дремал бы сейчас он, сытый и одетый, на жесткой скамье в чреве транспортника, временами просыпаясь и выглядывая в иллюминатор, или думал бы о чем-нибудь хорошем: например, о возможности в очередной раз хорошо поесть и вдосталь выспаться в американской казарме. И горя было бы ему мало!
Близкие сопение и фырканье вернули Васю с небес. В обойме остались три пули. Вне всякого сомнения, выстрелы заставляли зверя держаться на расстоянии, однако гризли не собирался сдаваться — стоило только летчику начать движение, преследование продолжилось. Ужасным было то, что гарантированно завалить эту гору, состоящую из меха, мяса и смертоносных когтей, не представлялось возможным — из ТТ такого крупного гризли можно было только ранить, тем самым подписав себе смертный приговор. Оглядываясь, Чиваркин видел: с клыков медведя стекает мутновато-желтая слюна.
На одном из привалов Вася использовал остатки строп, подвязав ими уже совсем отваливающиеся подошвы. Гризли, остановившись внизу, метрах в тридцати, поднял на него голову и заворчал, дескать: «Ничего, брат. Осталось немного. И патроны твои кончатся. И ты совсем ослабнешь».
Глазки зверя не обещали летчику ничего хорошего.
— Хрен тебе, сволочь, — сказал Чиваркин, чувствуя, как внутри закипает справедливая злость. — Большой тебе хрен…
Они медленно и неуклонно поднимались к вершине недостижимого каменистого, зловеще чернеющего хребта — две точки на фоне поблескивающей гальки и начавшегося попадаться навстречу снега: человек и упрямо тянущийся за ним медведь.
Острые камни сделали дело: правая подошва окончательно расползлась. Вася с тоской вспомнил свою ссору со штурманом из-за отличных, надежных, новеньких американских ботинок. Те ботинки действительно были качественные: сюда бы их! Чиваркин впал в отчаяние. И почему он так уверился, что босой на одну ногу Демьянов полезет именно на вершину, а не направится по берегу Кэш, как и полагается любому здравомыслящему человеку? «Нет, все-таки полезет, — подумал, приказывая себе не раскисать на виду у медведя. — Обязательно полезет. Здравомыслия в Алёшке ни на грош: чего только стоит его выходка в Фэрбанксе. Одно слово — дурак».
XXI
Неторопливый Бесси развернул лодку в обратном направлении, как только они с доком оказались на ее борту. Трипп не противился решению босса — после всего увиденного он не горел желанием оставаться в этих местах на ночлег. Риск, разумеется, был — часто лодка оказывалась в плотном тумане. Каким-то чудом Бессел провел ее по самой узкой и быстрой части Тэш. Гудение мотора поднимало расположившихся в плавнях на ночлег бесчисленных гусей и уток: недовольный гогот и кряканье служили пусть ненадежным, но ориентиром, однако риск натолкнуться на отмель все-таки был. Тем не менее Смит не сбавлял хода, торопясь вернуться как можно скорее. Замерзший, обеспокоенный доктор добросовестно вглядывался в белесую пелену, но мало чем мог помочь рулевому: тому приходилось полагаться на интуицию, которая вновь не подвела. Янки вернулись в Майткон под утро. В тумане они едва не проскочили поселок — вовремя залаяли собаки; целая их стая тут же сбежалась встречать вернувшихся. Данилов словно бы и не ложился: вместе с помощником полисмен явился на место высадки. Бессел попросил Триппа не распространяться об увиденном, однако алеут-полисмен вопросов не задавал. Фрэнк помог вытащить лодку, препроводил их в участок и пожелал хорошо выспаться.
Несколько часов рваного сна на жестком матрасе под пропахшим псиной одеялом скорее утомили доктора, чем взбодрили его. Смит же вообще не ложился. Керосиновая лампа пришлась весьма кстати. Вытащив из захваченного с собой вещмешка блокнот и рвущуюся на изгибах карту русского, разложив их на столе, лейтенант предался размышлениям. Блокнот ничего не дал: записи в нем велись шифром. А вот карта…
Когда совсем рассвело, лейтенант отправился к сетям и лодкам.
Невыспавшийся Трипп обнаружил начальника расхаживающим взад-вперед по вдающимся в реку мосткам, которые под его шагами немилосердно скрипели. Пожалуй, впервые со дня знакомства с представителем контрразведки доктор увидел на лице Бессела некоторое волнение. Впрочем, на этот раз Смит не собирался скрывать его; давно он так не маялся, как в те, тянущиеся подобно жевательной резинке, часы. Смит ожидал прилета «груммана», умоляя небеса, чтобы гидроплан вернулся как можно скорее. И небо не подкачало. Корт оказался исключительно пунктуален — полчаса задержки не в счет.
Майткон услышал стрекотание самолета в 13.30 по местному времени, а уже через пять минут, привлекая своим появлением жителей, «грумман» коснулся воды и, пробежавшись перед собаками и людьми, закачался возле мостков. На месте Ридли сидел новый пилот. При виде самолета возбуждение охватило доктора Триппа — все говорило о том, что, оставив внизу этот дремучий поселок с его явным средневековьем, они вот-вот возьмут курс на цивилизацию: таким образом, всего два часа полета отделяли страдальца от горячей ванны и похрустывающих, девственно чистых простыней. У доктора закружилась голова при воспоминании о запахе ароматизированного мыла «Lassu». Сейчас он готов был всучить кому угодно полцарства за пижаму и мягкие тапочки. И остальную половину — за возможность наконец-то выспаться в тишине отдельного номера пусть и плохонькой, но все же гостиницы «Северный Форт», который вот уже второй год оплачивало за него военное ведомство.
— Прикажете собирать имущество, босс? — крикнул Корт, высовываясь из кабины.
— Заводи моторы, Дэвис, — отвечал ему Бессел, еще более усилив нетерпение эскулапа.
— Возвращаемся в Найт-Филд? — с надеждой спросил доктор.
— Боюсь, что нет! — откликнулся на преждевременную радость Неторопливый Бесси. — Нам еще придется какое-то время побыть в этих благословенных краях. Полезайте в кабину, док. Да — и не забудьте аптечку!
XXII
Посредине Аляски, на все том же злосчастном северном склоне недалеко от вершины хребта намертво вбит в щебень деревянный столб: гладкий, блестящий, окаменевший, как полагается стволу, за сто (а может быть, и поболее) лет обмытому дождем и «обласканному» ветром. Солнце также постаралось, доведя дерево до звонкой твердости. И так здорово, на совесть закалено это вечное дерево, так «выдержано» жарой, водой, холодом, что любой, самый остро наточенный топор отлетит от него, не оставив ни малейшей зарубки, и, кажется, ничто в мире уже не грозит ему — ни ураган, ни молния. Непонятно, что за существо вырезано на столбе! Морда тотема оскалена, она ужасна; распахнуты глаза, зрачки которых, потемневшие то ли от времени, то ли от оставшейся краски, производят впечатление даже на тех, кто не особо и впечатлителен, кто уже предупрежден, кто уже готов их увидеть. Деревянный язык высунут между двух нижних зубов. Про глаза можно сказать: они проникают, они словно едят всматривающегося в них и нехорошо едят — несомненно, есть в них нечто зловещее и по-настоящему колдовское. Как удалось создать подобное выражение «проницаемости» этих глаз в душу тех, кто встречается с ними взглядом, безымянным резчикам — неведомо: не иначе не обошлось без шаманства и заклинательных плясок. Но более морды уродливы уши тотема, ибо они есть уши с большой буквы: Уши-Крылья — растопыренные, расщепленные на кончиках, некогда богато раскрашенные (все облупилось, опять-таки лишь кое-где осталась древняя краска). Эти распахнувшиеся Уши-Крылья создают впечатление, что морда готова вот-вот сорваться со своего постамента и по-ястребиному броситься на взобравшегося сюда храбреца.
И откуда в царстве голых камней появился этот несомненный знак тьмы; знак близкого лиха; знак поистине адовой потусторонности, готовой поглотить без остатка всякого, кто с ней соприкоснется, кто посмеет случайно ли или нарочно в нее заглянуть? Для чего понадобилось тянуть его по валунам и камням на подобную высоту и ценой невероятных усилий водрузить здесь? Кто возился с этим тяжелым раскрашенным деревом? Атапаски? Тлинкиты? Хайда? Давно исчезнувшие с лица земли племена, обитающие сейчас в мире, который тотем охраняет? Как бы там ни было, в результате их усилий столетний, а может и тысячелетний, столб торчит здесь стражем у входа в неведомое. Карабкающийся на четвереньках по осыпающемуся склону Чиваркин наткнулся на цербера настолько внезапно, что, подняв голову, заорал от неожиданности и, что греха таить, страха. Мало ему было морды настоящей, там, позади! Он словно попал в ловушку: деревянное пугало не только потрясло своим видом: оно еще и ожило, завыв настолько пронзительно, что и так-то едва державшемуся летчику впору было поседеть. Взгляд тотема проедал Чиваркина, вой не прекращался. Лишь потом бедный Вася обнаружил причину «голоса» — полые глиняные трубочки, вставленные в те самые инопланетные Уши-Крылья, их-то и заставлял подвывать появившийся ветер. Но нащупал он гудящую часть лишь после того, как выстрелил в проклятое дерево, словно в возникшего перед ним врага (впрочем, тотем им и был). Показалось — свинец отрекошетил; во всяком случае, немного придя в себя и исследовав столб, Чиваркин так и не смог найти пулевого отверстия. Полная чертовщина! После подобного столкновения валяющиеся под столбом коричневые кости, судя по ребрам и почти раскрошившейся берцовой кости, человеческие — то ли некогда принесенная языческому столбу жертва, то ли очередной сгинувший в этих местах несчастный — особых эмоций у Васи не вызвали. Сердце летчика, конечно, на секунду сжалось, но останки ничем ему не грозили. Ругательства, самые грязные, самые отвратительные, обращенные к Ушам-Крыльям и неостановимому гризли, смогли ненадолго его успокоить. И Вася продолжил движение — благо до верха осталось немного.
Тотем вновь загудел — теперь уже позади.
Медведь, обойдя столб и обнюхав кости, вновь напомнил о себе глухим недовольным ворчанием.
Переваливший через куполообразную, кое-где покрытую снегом вершину хребта, чем-то схожую с плешивой человеческой головой, Чиваркин теперь уже не шел — скатывался на спине и на животе по склону, окончательно превращая еще несколько дней назад выданный ему комбинезон в лохмотья. Всякий раз, когда летчик останавливался и, переводя дыхание, оглядывался, он видел осторожно и аккуратно спускающегося следом медведя. Иногда и гризли, не удерживаясь, съезжал на лапах, и у Васи вновь замирало сердце. Вне всякого сомнения, гризли не собирался его отпускать. Чиваркин не мог не признаться, что дело дрянь. Он был откровенно плох: воздуха не хватало, горло першило, перед глазами то и дело плавали большие разноцветные пятна. Достигнув первых невысоких деревец и цепляясь то за одно, то за другое (деревца словно бы передавали его по эстафете), Вася увидел внизу гладь Хашибы, по сравнению с нервной Тэш — реки задумчивой и многоводной, в которую с противоположных гор стекала блестящая ртуть водопадов.
— Я-то знаю, что Алёшка дурак, — сам себе сказал Чиваркин, отрывая подошву от окончательно прохудившегося ботинка и выкидывая поначалу ее, а следом и сам башмак.
Гризли ворчал за спиной. Вася выстрелил, в который раз грохотом и пламенем отгоняя наглеца, затем достал из сидора запасную обойму, переложил ее в карман комбинезона. Спускался он теперь, в отличие от Демьянова, забывшего в кабине левый «Service Shoes», по иронии судьбы босой на правую ногу.
Гризли трусил за ним, словно призрак, угрожающий, неостановимый, то и дело принюхивающийся к человеческим следам, которые вскоре закровянили. И ведь никак Васе было от него не отвязаться, никак было его не отогнать, никак он не мог отклеить от себя эту зловещую тень, а до реки оставалось еще далеко. Впрочем, по большому счету, и река не могла бы его спасти: гризли не мастера забираться на деревья, но пловцы они изумительные, так что шансы на избавление от напасти таяли. Небеса, промытые, чистые, издевательски синели, солнце жарило спину, раскаленные камешки впивались в подошву босой ноги, нещадно ее кромсая, сверкала повсюду, ослепляя Чиваркина, вкрапившаяся мириадами точек в местную породу слюда, и страшно боялся Вася, что не только не найдет он затерявшегося штурмана, но и сам не дотянет: кончится на середине пути. Едва оставались силы дрожащими руками перезарядить пистолет. Решив в случае нападения дорого продать свою жизнь и выпустить последнюю пулю в упор, в истекающую слюной, распахнутую медвежью пасть, Чиваркин срезал ножом первую попавшуюся березку и, охая от боли, опираясь на корявый посох, продолжил движение. Гризли не отставал. Единственное, что еще продолжало удерживать медведя от решительного броска, — очередной сноп пламени и грохот, вырывающиеся из маленького предмета в руке потенциальной жертвы. В этом упрямом преследовании было нечто мистическое. Бедный пилот Чиваркин не мог подобную мистику объяснить: обычно даже такие монстры, как аляскинские медведи, не охотятся за людьми, тем более летом, когда в мелких речках полно рыбы, а по холмам поспевает малина. Но преследователь был особенным: вот в чем дело! Настоящий кадьяк весом не менее полутонны с настолько тяжелыми лапами, что они не просто продавливали гравий и гальку, а утопали в них чуть ли не наполовину. Время от времени, когда гризли вытаскивал то одну, то другую лапу, он демонстрировал оглядывающемуся летчику просто чудовищные когти. Чиваркин не видел подобных даже у белых медведей — поблескивающие на солнце «ножи» кадьяка были не менее двадцати сантиметров. А клыки, желтоватые, огромные, словно бивни моржа, клыки! Гризли, словно нарочно, то и дело показывал их, когда ловил на себе взгляд двуногого, которого он столь методично и долго третировал. Глазки зверя не были преисполнены интеллекта, но в них читались целеустремленность и поистине адская сила — эти злобные горящие уголья заставили летчика вспомнить о майоре Крушицком и о его прощальном взгляде. «Что же будет после того, как останется последний патрон? — с отчаянием думал Вася, в очередной раз нажимая на спусковой крючок. — Что же будет после?»
XXIII
А после было обыкновенное чудо, которое и спасло капитана 1-й авиаперегоночной дивизии от верной гибели именно в тот момент, когда последняя пистолетная обойма опустела уже наполовину, а силы растаяли настолько, что летчик с трудом различал в наплывающей на глаза темноте зверя. И явилось к Чиваркину это самое что ни на есть обыкновенное чудо в образе маленькой злой Богдановны.
Есть женщины в русских селеньях: забытая из-за мужских игр на озере Кэрбиш, облепленная комарами «трактористка» при помощи веревок и примитивных по исполнению, но хитроумных по замыслу рычагов умудрилась не только выправить «Марью», но и дотянуть ее до воды, поставить «на поплавки», заклеить фанеру фюзеляжа приготовленным в ведре дегтем и, наконец, употребить все свое оставшееся упрямство на очередную реанимацию мотора. Гризли ее так и не навестили: скорее всего, их отпугивали запахи бензина и машинного масла. Хотя майор не особо расщедрился на паек, бескормица Богдановне не грозила: во время работы амазонка питалась тушенкой и хлебом, а после починки распутала взятую с собой леску с крючком и грузилом, вдосталь набрала мотыля и, закинув уду, наловила в избытке гольцов. Ничего не стоило затем даме очистить жирную рыбу, водрузить над костром котелок, посолить, поперчить варево, кинуть в него луковицу и подкрепиться наваристой, вкусной ухой. Оставшийся бульон, покрытый янтарной коркой, она перелила в предусмотрительно взятый бидончик и отнесла его в самолет (как оказалось, совсем не напрасно). Благодаря несомненному техническому таланту некрасовской героини, а также ее слезам и мольбам (не обошлось и без отчаянной ругани!), возродившийся гидроплан зачихал, закашлялся, окутался дымом, затрясся по волнам, накренился, чуть ли не прочертив верхним крылом по воде, затем выправился, подскочил, взлетел и отправился бороздить вымытые небеса. Женщина и не думала о возвращении в Ном: она искала трех дураков.
Прочесав северную сторону злополучного хребта и не обнаружив там никого, кроме стада оленей и все тех же медведей (полутораплан здорово напугал собравшихся на очередном склоне самку с тремя детенышами), неостановимая Богдановна перелетела на южную и вот здесь-то, повиснув над более пологой стороной, ясно увидела внизу две, бросающие от себя тени, фигурки: двуногую, ковыляющую по направлению к недалекой Хашибе, и, следом, четвероногую, явно преследующую добычу.
Зверь поднял на гидроплан тяжелую неповоротливую башку и угрожающе, хрипло рычал, словно предчувствуя тщету всех своих усилий. Клыки его были видны даже из разбитой, без бортовых стекол, кабины Ш-2.
Женщина, развернувшись и пойдя на бреющем, дотянулась до ракетницы — выпущенная по гризли дымная ярко-красная струя настолько испугала медведя, что он впервые отбежал на значительное расстояние. До галечной отмели Чиваркину оставалось совсем ничего. Летчик отбросил жердину и, умоляя Бога, чтобы Бог не оставлял его, рванул к реке, несмотря на кровавившуюся лодыжку. Гризли поскакал следом со скоростью полного сил жеребца. Расстояние трагически сокращалось, однако Господь, непонятно за какие Васины добродетели, вновь помог несчастному летуну: «Марь Ивановна», милая, дорогая, драгоценная «Марь Ивановна», дав по гризли еще один впечатляющий залп из ракетницы, уже садилась на воду.
— Радуйся, — проворчала Богдановна, с такой силой втягивая Чиваркина за шиворот в лодку, что окончательно сдувшийся Вася почувствовал себя беспомощным малым ребенком. — Топтыгин тебя едва за жопу не цапнул! Что не убрал его?
— Боялся, не свалю. Боялся: напрыгнет он на меня, раненый.
— Нож на что? — крикнула женщина.
Вася промолчал.
— Слабо, — ответила за него Богдановна.
И, выруливая на середину реки, не преминула сплюнуть:
— Мужики, называется… Тьфу!
Провожая гидроплан с ускользнувшей добычей, гризли встал на задние лапы — даже сверху он казался истинным великаном: страшным, злобным, с красной открытой пастью. Как и оставшийся на той вершине одинокий, словно вечность, столб-тотем, он был сам символ, сам дух Аляски: впрочем, и летчик, и техник на него уже не смотрели.
— Прости, что мы тебя там… того… оставили, — хрипел Чиваркин, испытывая скорее стыд, чем радость от встречи со своим озабоченным ангелом-спасителем (стыд был не только за себя, но и за конченого эгоиста майора).
— Да вы всегда баб бросаете, — отмахнулась та. — Ничего. Мы привычные…
«Ничего» — вспомнился Чиваркину пророческий сон. И Вася, отвернувшись, заплакал, впрочем, «трактористка» на сопли горе-летчика уже не обращала внимания.
Ш-2 вновь стрекотал над пустыней. Им невероятно свезло — не прошло и пяти минут полета вдоль речной дуги, как пришедший в себя Чиваркин заметил в прибрежных камышах серый дым, а затем, когда Ш-2 приблизился, лежащего ничком рядом с дымящимися головешками человека. Но не успела Богдановна, убедившись, что перед ними именно тот, кого они ищут — изможденный, вымотанный, с трудом поднявшийся от костерка советский штурман Демьянов, — повернуть на снижение, как с противоположной закатному солнцу стороны появилась и принялась увеличиваться черная точка.
Почти одновременно с «Марь Ивановной» приводнился на воды Хашибы лакированный пятнистый «грумман».
XXIV
Два гидроплана — латаный, битый-перебитый, с едва читаемой звездой на хвосте и новенький, свежевыкрашенный, массивный по сравнению с допотопной советской «лодкой» американец — покачивались совсем недалеко друг от друга. Моторы «груммана», издавая густой ровный звук, говорящий об их отменном здоровье, еще какое-то время гнали рябь по реке. Надсадный кашель двигателя «Ивановны», с которым тот прекратил свою нервную, перебиваемую постоянными вздохами работу, они снисходительно заглушили.
— Что теперь будем делать, босс?
Вопрос Корта, как и обращенный на него взгляд доктора, не застали Бессела врасплох:
— Остаемся на своих местах, джентльмены.
Неторопливый Бесси прильнул к биноклю. Русский летчик стоял теперь уже на отмели по колено в воде: за ним в камышах дымил костер. Штурман был явно растерян. Прекрасный цейсовский бинокль приблизил к Смиту измазанное копотью, опухшее от укусов, разодранное лицо русского, его не менее опухшую шею, заляпанный пятнами комбинезон. Левый бок штурмана здорово кровоточил: кровь промочила повязку из парашютной ткани, перетянутую ремнем. Левая штанина почти до бедра закатана, и по синеватой багровости колена было видно — с ногой также не все в порядке. Но главное — летчик держал за сделанные из строп лямки превращенную им в рюкзак парашютную сумку.
— Вам не кажется лейтенант, что парню необходимо помочь? — нарушил тишину Трипп, не отрываясь от своего бинокля.
— Терпение, док. Терпение…
Соскучившийся по жевательной резинке Бессел был благодарен Дэвису Корту за то, что тот доставил ему из Найт-Филда заветные полоски, и теперь, сняв обертку с одной из них, с наслаждением ощутил любимый им вкус мяты, хорошо освежающей десны и ум. Он мог расслабиться: дело осталось за малым.
— А это забавно, — сказал сам себе Бессел. — Забавно. Мы чуть было не опоздали.
Наступил момент истины. С одной стороны от найденного штурмана приходил в себя ветхий советский гидроплан (что касается его экипажа, у Васи Чиваркина пропал голос, от волнения он мог только что-то едва слышно сипеть, а Богдановна орать и не собиралась). С другой — готов был принять на борт живого и относительно невредимого Алёшку Демьянова вальяжный двухмоторный «грумман».
Не отрываясь от окуляров, Бессел смотрел теперь на сумку. Он смотрел только на парашютную сумку, которая вот-вот должна была оказаться в его руках. Вне всякого сомнения, он, Бессел Смит, сотрудник ФБР, субъект с безусловно большим служебным будущим, заслужил этот почетный приз.
— Посмотрите-ка, босс, — присвистнул первый пилот.
Смит очнулся от зачарованности.
Он давно научился держать удар: вот почему не выругался. Он продолжал машинально жевать резинку.
— Кажется, моя помощь не понадобится, — обрадовался ни о чем не догадывающийся доктор.
— Ничего не понимаю, — пробормотал Бессел Смит. — Ничего не понимаю…
— Что тут понимать? Неудивительно, что парень отправился к своим, — откликнулся Трипп. — Летим домой, лейтенант. Мы и так достаточно намучились. Слава Богу, все кончено. Они его забирают.
Все действительно было кончено. Лейтенант Бессел Смит видел, как медленно, теперь уже по пояс в воде, добрел до Ш-2 человек, из-за которого завертелась вся эта история, как он взобрался на борт советской летающей лодки, как передал кому-то сумку, как втиснулся в кабину и больше в ней не показывался — видно, слег. Бессел видел, как мелко затряслась перед разбегом окутавшаяся дымом русская «этажерка». Он видел, как, покачиваясь, словно пьяная, прочертила она за собой воду, оставляя на разбеге две глубокие борозды и, помахав крыльями, прилаживаясь к ветру, даже не полетела, а словно побрела по воздуху, стрекоча своим дурацким моторчиком.
— Доберутся или нет? — озвучил пилот Дэвис Корт вопрос, который одновременно задали себе все собравшиеся на борту «груммана».
— Доберутся, — ответил второй пилот. — Они даже на табуретках летают.
Доктор настроился на философский лад:
— Этот парень здорово сдал. У него вполне может начаться гангрена. И тем не менее предпочел лететь со своими, Бессел!
— Русские через одного зомбированы, — откликнулся второй пилот.
— Я видел их там, в Анкоридже, — вновь принялся Трипп за воспоминания. — Серьезные ребята. Черт возьми, вдруг они возьмут и построят свой коммунизм? — забеспокоился он.
Завербованный два года назад учтивыми джентльменами из контрразведки бывший юрист Бессел Смит поистине являлся для ФБР настоящей находкой — он был сделан из железа. У лейтенанта хватило выдержки процедить, пусть и с усилием, пусть и сквозь зубы:
— Не беспокойтесь, док. Коммунизм им не грозит.
— Вы думаете, Советам не создать такой техники, которая есть у нас? — лез ничего не понимающий Трипп.
В выдержке Бессел превзошел сам себя.
— Коммунизм не будет построен не благодаря неспособности создать такую же технику, — четко, словно диктуя, ответил он, провожая взглядом медленно удаляющуюся «Марь Ивановну». — Коммунизм не будет построен благодаря человеческой природе, док. А мы знаем человеческую природу. Мы хорошо ее знаем…
У него хватило сил улыбнуться Триппу и закончить:
— Вот почему мы всегда будем выигрывать гонки.
XXV
Уже в родном, сером, неуютном якутском госпитале Алёшка Демьянов подробно рассказал, как все было на самом деле: поначалу командиру полка и полковому комиссару, затем командиру дивизии, затем ввалившимся в палату людям из соответствующих органов, лица которых явно не дышали доброжелательностью (впрочем, в конце концов штурману поверили и специально присланные из самой Москвы сверхнедоверчивые спецы), а затем и напарнику, который после врачебного осмотра расположился на противоположной койке и так же неспешно приходил в себя.
Вот что поведал Алёшка лежащему напротив Чиваркину о кувырке.
Когда гроза приблизилась и «бостон» ощутимо начало покачивать, он все-таки обстановкой обеспокоился — настроение настроением, однако профессионализм взял свое. Так как они с командиром не разговаривали, то Демьянов не стал афишировать намерение и в плохих условиях видимости решил, на всякий случай, визуально привязаться к местности — для чего и потребовалось открыть колпак. Но перед тем, как привязаться, совершил Алёшка совершенно дурацкий поступок: не удержавшись от желания вновь полюбоваться красовавшимися у него на ногах ботинками, расшнуровал и снял левый, чтобы еще раз осмотреть и ощупать подошву. Осмотрел, ощупал и, не удосужившись ботинок надеть, приступил к осмотру. И надо же было такому случиться, что наткнувшийся в то самое время на грозовую тучу Чиваркин заложил вираж, в результате чего опытный штурман, старший лейтенант 1-й перегоночной авиадивизии Алексей Демьянов вылетел из открытой кабины посреди нелюдимой Аляски, не успев «мама» пикнуть. Да так здорово при этом ударился босой ногой о хвостовое оперение «бостона», что на миг потерял сознание.
За кольцо он все-таки успел дернуть, несмотря на шок и головокружение. Встреча с негостеприимной землей для ошалевшего штурмана произошла относительно благополучно. Босой на левую ногу Демьянов приземлился на северном склоне пика «пятнадцать-шестнадцать», имея при себе планшет с картой, перочинный нож, плитку горького американского шоколада и личный ТТ с запасной обоймой. В воздухе он потерял зажигалку.
Поначалу штурман решил дожидаться помощи на месте, для чего раскроил ножом купол. Одну часть парашюта расстелил на поляне, придавив шелк камнями. Другую использовал в качестве палатки, постаравшись закрепить ее веревками-стропами. Мотор «Марь Ивановны» он услышал, когда уже готовился к ночлегу; набежавшие облака не дали никаких шансов обозначить себя, и все-таки, несмотря на полную безнадегу, неудачник орал, пока не потерял голос. Первая ночь прошла исключительно тревожно — появились медведи, от которых пришлось спасаться предупредительными выстрелами. Гнус донимал так, что в конце концов штурман завернулся в шелк, словно в кокон. Под утро дала о себе знать еще одна напасть: стало холодно, у него зуб на зуб не попадал. Когда рассвело, Алёшка принялся бродить по окрестности, чтобы согреться, и наткнулся на странное сооружение — сосновый короб, по бокам которого на палки были воткнуты медвежьи черепа. Вообразив, что перед ним некое хранилище, штурман отодвинул крышку короба и полез вовнутрь, надеясь на крупу, спички и прочие нужные вещи, но обнаружил медвежьи шкуры, в одну из которых тут же и завернулся, чтобы согреться. Ходил он в этой шкуре вокруг странного сооружения, ходил — и вот здесь-то чуть не погиб! Шаги сзади были бесшумны, Алёшка их не услышал. Появившийся за его спиной абориген-охотник каким-то неведомым чудом промахнулся: возможно, был слишком взволнован. Тяжелая пуля чиркнула штурмана по левому боку, оставив поверхностную рану. Противник приготовился выстрелить еще раз, но Демьянову удалось выхватить свой «ТТ», и надо было такому случиться: его несостоявшийся убийца замертво повалился от первого же пистолетного выстрела.
Демьянов заметил и другого «туземца»: тот в ужасе бежал вниз по склону и скрылся. Придя в себя, штурман подобрал карабин убитого и забрал патроны (позднее оружие ему как нельзя более пригодилось). Оставаться на месте приземления он уже не мог: его охватил настоящий страх. «Никогда подобного ранее не испытывал, — признался Демьянов, — такое чувство, словно кто-то вокруг постоянно бродит. Я к палатке — и этот кто-то за мной; шаги чую — оглядываюсь: пустота. Жуть полная. Да еще и мертвец. Нервы мои не выдержали: думаю, сваливать надо, уходить как можно быстрей…»
Имея с собой карту, Алёшка решил самостоятельно выбраться к первому же селению. Вася оказался прав — его непутевый друг отправился именно по самому тяжелому, но короткому маршруту через хребет на южный склон к реке Хашибе, намереваясь идти вдоль ее берега до близкого Хэви-Литтл. Одна его нога осталась в прекрасном американском ботинке, а вот для другой, ушибленной, из бересты Алёшка соорудил подобие лаптя, благоразумно захватив с собой и «запчасти», для чего и ободрал кору с нескольких деревьев. Сделав из парашютной сумки и строп заплечный мешок, он покинул страшное место.
По дороге наверх начались дожди. И хоть захваченный с собой кусок шелка хорошо выполнял роль палатки, от сырости это не спасло. Комбинезон и вещи промокли. Голод принялся мучить еще до того, как он вскарабкался на вершину. Была возможность застрелить показавшегося поблизости оленя, но развести огонь Демьянов не мог из-за потерянной зажигалки. Ко всему прочему разболелся бок — рана воспалилась. Поднявшаяся температура заставила штурмана целые сутки проваляться в палатке на пронизывающем ветру. В конце концов он решился на спуск. Охотничий карабин был тяжел, однако Демьянов решил его не выбрасывать — и правильно сделал: уже у самой подошвы хребта Алёшка подвергся нападению гризли, которого уложил с короткого расстояния. До реки оставалось всего несколько километров, однако Демьянова вновь свалил жар: пришлось вновь отлеживаться, слизывая росу с камней. Когда появилось солнце, штурман снял со своих часов стекло и при его помощи все же запалил костерок. Затем добрался до медвежьей туши и ножом вырезал из нее порядочный кусок мяса. Последняя часть маршрута оказалась особенно мучительной: бок совсем загноился. Кроме того, штурмана мучил понос: полупрожаренная медвежатина кишела паразитами. Карабин пришлось бросить. Легкий как пар, он все же добрел до берега и там, облепленный мошками, валялся уже без всякой надежды, время от времени подползая к реке: утолить жажду. Погружая лицо в воду, Алёшка видел на дне вымытую из песка течением желтовато светящуюся россыпь. Самородков Демьянов насчитал более двух десятков (некоторые крупные), но щедро рассыпанное природой золото было ему совершенно не нужно — штурман о другом думал: сколько дней, а то и часов еще оставалось жить — как говорится, не до жиру. Да и что, в случае своего спасения, он мог бы поделать с найденным богатством — разве что передал бы государству «на оборону страны», и оно тотчас утекло бы обратно в Америку. Впрочем, спастись летчик уже не надеялся.
Кстати, о контейнере, который впоследствии забрали с собой наведавшиеся в госпиталь московские гости: сразу после своего приземления Алёшка обнаружил в парашютной сумке приметанный тонкой проволокой к ее стенке странный, завернутый в холстину плоский предмет. Озабоченный более важными проблемами, Демьянов хоть и удивился, но не стал любопытствовать и распарывать холст. Когда на берегу Хашибы ему сделалось совсем нехорошо, он оборвал ножом проволоку и, вытащив контейнер, использовал плотно натянутую на него ткань как бумагу для прощального письма. Послюнявив найденный в планшете химический карандаш, Алёшка вывел на контейнере следующее:
Старший лейтенант Алексей Спиридонович Демьянов, штурман 1-й авиаперегоночной дивизии. Выпал из кабины «бостона» по маршруту Фэрнбакс-Ном такого-то числа в такое-то время. Передайте моей матери, что я погиб в Америке, в Аляске, но все равно старался приблизить нашу Победу над фашизмом.
Подумал и приписал:
Падение было случайным.
На большее штурмана не хватило.
Остается добавить: какая-то неведомая сила заставила его в тот день при помощи стекла запалить еще один костерок, который и был замечен с престарелой «Марьи Ивановны». Что же касается выбора между «грумманом» и Ш-2, разумеется, Алёшка побрел к своему гидроплану. Он был страшно благодарен женщине, сидящей за штурвалом амфибии и протянувшей ему бидончик. Однако первые слова, с которыми, жадно выпив юшку, обратился к полуживому Чиваркину едва шевелящий губами полуживой Демьянов, старшего лейтенанта никак не красили: «Ты, Вася, случайно, не выкинул ботинок? Жаль терять — все-таки штатовский».
XXVI
Когда они уже немного отошли от переживаний, оправились от ран и взяли за привычку подолгу курить на садовой скамеечке госпитального двора, Алёшка однажды не выдержал и спросил друга:
— Вась, а чтобы ты сделал, если бы я тогда направился к американцам?
— Застрелил бы тебя, — просто ответил Чиваркин.
Он не шутил.
XXVII
Что касается славной Богдановны, то о ней не забыли. Мишин лично представил женщину к ордену, однако начальство посчитало — с ершистой бабы довольно медали, о чем и проинформировало комполка. Несмотря на его протесты и ругань, наградной лист ушел по инстанции с просьбой «за проявленные сообразительность и мужество представить сержанта 1-го полка 1-й авиаперегоночной дивизии Ваганову Людмилу Богдановну к медали „За боевые заслуги“…» (подвиг техника кратко описывался).
Награждение не вызвало у сержанта особого воодушевления, хотя подполковник от души постарался: на номской бетонке, с которой начались злоключения капитана Чиваркина, был выстроен весь находящийся в наличии технический состав перегоночного аэродрома. По убедительной просьбе Мишина справился со своим раздражением зам по политической части, которому Богдановна как-то довольно резко, в привычной своей манере, умудрилась ответить. Однако, несмотря на жертву со стороны «комиссара» и на все старания фронтовика, особой торжественности не получилось. Вызвав Люду из строя и прочитав ей реляцию, Мишин вознамерился было прицепить медаль, но в последний момент, когда рука его уже протянулась к груди техника, вспомнил, что перед ним дама, смутился, растерялся, даже покраснел и не нашел ничего лучшего, как просто схватить «трактористку» за маленькую руку и вложить заслуженную награду ей в мозолистую ладонь. Впрочем, Богдановна была верна себе; ответ награжденной окончательно взбесил стоявшего рядом с Мишиным политработника:
— Мужа бы лучше моего вернули, товарищ подполковник.
И, всхлипнув, амазонка побрела на свое место в строю.
XXVIII
В то же самое время несколько молчаливых мужчин из уже знакомого читателю, затерянного в лесах и горах поселка (все те же шляпы, клетчатые рубахи, заправленные в сапоги штаны) столкнули с отмели самый большой в Майтконе баркас, забрались в него и отправились вверх по течению. Вместе с ними, водрузив на голову такую же широкополую шляпу, поплыл и поп: рясу святой отец спрятал до поры до времени в кормовой банке. Мотор не подводил, погода наладилась, полицейский спокойно правил рулем, и над баркасом вились дымки неизменных трубок. Как только в той или иной заканчивалось топливо, ее владелец вытряхивал пепел в реку, прочищал чашу, набивал камеру новой порцией забористого табака и вновь привычно зажимал во рту загубник. Казалось, думы охотников, как и дым, плывут над водами Тэш. Старец-священник курил наряду со всеми, временами что-то бормоча и осеняя себя крестным знамением. Все знали, что делать, и роль каждого была определена: главной целью собравшихся был склон возле пика пятнадцать-шестнадцать, на котором покоились останки их земляка (лежащий на дне лодки мешок предназначался именно для него, там же, на дне, были сложены и желтые от смолы сосновые доски, и заранее сбитая крышка, и четыре столба). Но прежде зоркий Фрэнк приказал причалить возле сиротливо прижатого к камышам небольшого плотика.
От безымянного тела мало что осталось, однако местным жителям было не привыкать к подобной работе. Горьковатый дым их трубок отгонял смрад; лопаты, вырывая узкую глубокую яму, работали споро, сколотить большой крест не составляло труда. После того, как заостренный конец памятника обожгли на разведенном костре, крест был водружен над могилой и земля под ним тщательно утоптана. Обитатели Майткона нанесли с берега камней, укрепив ими знак Христа со всех сторон и насыпав их целую горку. Шлемофон положили поверх, придавив летный символ небольшим булыжником: так еще один погибший на алсибской трассе упокоился в центре Аляски под огромным православным символом.
Затем облачившийся в рясу старый алеут раздул кадило. Сладковатый ладан окончательно очистил воздух. Мыслей о том, что безвестный покойник вполне мог быть закоренелым атеистом, ни у кого из собравшихся даже и не возникало, и логика здесь была проста — раз летчик из России, значит, он русский, а если русский, то, несомненно, крещен. Деловитый, сосредоточенный, с полным осознанием того, что совершает одно из самых главных дел на земле, поп провел панихиду. Собравшиеся помогли ему, сипло и простуженно подхватив «вечную память». Полное отсутствие ветра помогло ровно гореть пламени одинокой свечи: в тишине слышалось ее сухое потрескивание. Впрочем, опытный Данилов неукоснительно соблюдал и воинский ритуал. Следуя этой традиции, охотники выстроились в ряд, вскинули карабины и по знаку Фрэнка одновременно привели в движение спусковые крючки. Залпы распугали птиц: утки, взвившиеся из камышей, оторопело заметались над головами; подкравшееся было к водопою оленье стадо пугливо бросилось в лес следом за наиболее быстрым и чутким карибу; медведи, за несколько миль отсюда караулящие на отмелях рыбу, настороженно прислушались к выстрелам.
Один из участников церемонии обратил внимание полицейского на росу, блестящую по всей траве даже после выхода солнца:
— Осень будет недолгой, Фрэнк. Похоже, перевалы завалит уже в начале октября.
— Нам не привыкать, — отвечал коп, закидывая за спину помповое ружье.
— Так или иначе, придется запастись дополнительным топливом. Сам знаешь: аэросани поглощают бензин как бешеные. А где прикажешь взять денег? Твое ведомство не слишком-то раскошеливается.
— Есть лыжи, — пожал плечами Данилов.
— В глубоком снегу провалятся даже самые широкие лыжи, — вздохнул собеседник Фрэнка, — а сани пройдут. Сани везде проходят.
— Хорошо. В сентябре поеду в район, подниму вопрос.
— Ты уж подними его, Фрэнк. Ты уж его подними.
Утихнувших было птиц вновь разметал по небу стук молотков: вернувшись от баркаса с досками, недалеко от креста алеуты собирали кирусу. На все том же костре обожгли основания четырех столбов. Дом сколотили надежно и быстро. В дело вступил еще один участник похода: впрочем, его общение с духами не заняло много времени. Приставленная к домику лесенка помогла забравшемуся на нее шаману уложить в короб приготовленную медвежью шкуру. Затем подали крышку, которую этот прилежный прихожанин майтконовского храма, являющийся по совместительству еще и язычником, в один прием установил на домике. Со стен кирусу продолжала стекать смола; свежие доски выдавливали из всех своих пор обильные слезы — несколько упавших капель склеили траву у ног полицейского и, подобно желтой росе, блестели на ней.
— Хороший знак, — сказал священник.
— Хороший знак, — откликнулся Фрэнк.
— Хороший знак, — заговорили остальные.
— Хэй хо! — воскликнул шаман, спрыгивая с лесенки и завершая обряд. — Хэй хо!
XXIX
За тысячи миль от Якутска и за двести от притока Юкона — Тэш, все в том же теплом, комфортном, ярко освещенном электричеством помещении ФБР на базе Лэдд-Филд два джентльмена неторопливо обсуждали случившееся.
— Я предполагал, что русские будут его искать, но не думал, что они нас опередят, — сказал Неторопливый Бесси Хиггинсу. — Это мой первый просчет, но он не такой уж и важный…
Майор внимательно слушал.
— Главное заключается в том, что я здорово переоценил парня, — продолжил Бессел после того, как с гулом пронеслась над крышей здания пара набирающих высоту «жучков». — Я был уверен: в штурмане сидит обыкновенный здравый смысл. Мне в голову не могло придти, что вместо того, чтобы спуститься, он полезет на скалы…
Хиггинс подошел к большому тяжелому сейфу, гремя ключами, открыл дверцу и вытащил бутылку Evan Williams. За льдом дело не стало: кабинет далеко не последнего начальника в американской контрразведке был снабжен вместительным холодильником.
— А как ты понял, что труп, там, на реке, не является телом человека, которого мы ищем? — поинтересовался хозяин виски, протягивая Смиту основательную порцию спиртного.
Подчиненный майора прислушивался к очередному нарастающему гулу. Смит подождал, когда пролетят «бостоны».
— Карта, — ответил. — Она уж точно не принадлежала штурману.
— Почему?
— Все очевидно, Стэнли. На ней обведены красным карандашом несколько районов предполагаемого падения. Затем — синим — выделен один: тот самый. От озера Кэрбиш к месту, где мы заметили купол, идет карандашный пунктир; стрелка на нем показывает направление. Это была карта поисковой группы. Они как раз там до меня побывали и убрали растянутый штурманом ориентир. Я отыскал на том месте пуговицу со звездочкой. Маленькую такую пуговичку. На левом нагрудном кармане гимнастерки найденного мной русского пуговица отсутствовала, следовательно…
Бессел отпил бурбона и продолжил:
— Нет. Он определенно не был пилотом. Насколько мне известно, советские летчики носят пуговицы с «крыльями». Кстати, эти пуговицы поставляем Советам именно мы… К тому же на летчиках, как правило, комбинезоны… Но это все мелочи. Теперь — основное. На карте, на южной стороне хребта все тем же красным карандашом выведен большой знак вопроса. Большой знак, Стэнли. На карту надавливали. Скорее всего, и грифель сломали. Это и навело меня на мысль, что штурман просто сумасшедший. Даже свои сомневались в том, что он полезет на скалы… А он полез! Парень не в ладах со здравым смыслом, зато был готов на риск: вот эта непредсказуемость и сбила с толку. Но она тоже объяснима…
— Ты все на свете можешь объяснить, Бессел, — усмехнулся майор. — Давай-ка, вернемся к тому парню на берегу Тэш.
— Найденный мной русский не был убит, — сказал Бессел. — Возможно, сердечный приступ. Возможно, инсульт. На плоту остались следы рвоты. Ничего удивительного: сделалось плохо, причалил, вылез. Пальцы и ногти на сохранившейся руке — синего цвета. Какая угодно причина, но только не убийство.
— А отрезанная голова?
— Ее не отрезали. Ее откусили. Вернее, отгрызли. В тех местах прорва медведей: возле тела я заметил их следы. А вот алеут возле капища, на которого наткнулся Ридли, был как раз застрелен. Пистолетная пуля пробила его насквозь и лежала рядом с телом. Стреляли с близкого расстояния. Не знаю, что произошло между тем аборигеном и штурманом. Что касается оторванных головы и рук, об этом опять-таки надо расспросить гризли: тамошним медведям палец в рот не клади. Обыкновенное явление. Я даже запретил хоронить убитого.
— Хорошо, — кивнул майор. — Допустим. А как ты объяснишь исчезновение Ридли? Этим делом занималось тридцать человек, Бессел. Тридцать человек: не последних, надо сказать, в сыскном деле спецов. Они перепахали несколько миль в округе. И ничего. Никаких следов. Билл Ридли растворился. Что ты на это скажешь?
Смит посмотрел в окно на хорошо видную, уходящую к горизонту взлетную полосу, на ровные ряды готовых к отправке новеньких самолетов, на техников, муравьями облепивших бомбардировщики. Какое-то время Бессел Смит наблюдал за всей этой привычной аэродромной суетой: жизнь в небе, как и жизнь разведки, продолжалась.
— Тысяча восемьсот девяносто девятый год, Стэнли, — ответил лейтенант с вспыхнувшим, несвойственным ему волнением. — «Парадокс пятидесяти четырех».
Хиггинс насторожился.
— История времен «золотой лихорадки», — говорил Смит скорее себе, чем собеседнику. — Странно, а я ведь о ней позабыл. Начисто вылетела из головы. Пятьдесят четыре спасателя на ручье Кербик, притоке Тэш. Совсем недалеко от Майткона! «Парадокс пятидесяти четырех». Их никто никогда так и не нашел. Остался пустой лагерь. Совершенно пустой: палатки, навесы, даже еда в котлах. Ну, конечно же! Одна из черных дыр криминалистики, достаточно полистать архивы. Газеты много писали об этом деле…
— Меня интересует второй пилот, — напомнил Хиггинс.
— Второй пилот, — пробормотал Бессел Смит.
Он думал.
Затем повернулся к майору и сказал:
— Бансу.
Майор поднял брови:
— Прости, что?
— Бансу.
Хиггинс его не понял.
Конец
P.S. Случай этот произошел на самом деле, хотя понятно, что имена действующих лиц, а также основа сюжета, названия рек, озер и поселков и многие детали происшествия изменены.