Не ловится.

Ничего.

Совершенно. Ничего.

— Бесполезняк чертов, — заводит беседу Руб.

— Говорил тебе, не надо было рыбачить. Кто знает, что в этом озере?

— Души городских мертвецов, — Руб улыбается с какой-то ехидной радостью. — Что будем делать, если кто-нибудь из них попадется на крючок?

— За борт прыгать, чувак.

— Вот уж, на фиг, точно.

Вода опять колышется, и откуда-то, не видно, откуда именно медленно катятся волны. Они подымаются и захлестывают лодку. Они все выше.

И какой-то запах.

— Запах?

— Да, ты что, не чуешь? — спрашиваю я Руба.

Говорю так, будто виню в чем-то.

— Теперь вот ты сказал, и я чувствую.

Озеро уже ходит ходуном, и наша лодка вместе с ним: вверх-вниз, вверх-вниз. Волна бьет мне в лицо, полный рот воды. На вкус она, вот фантастика, жгучая. По лицу Руба я понимаю, что он тоже глотнул.

— Бензин, — говорит он.

— О господи.

Волны немного улеглись, и я оборачиваюсь к лодке, что стоит ближе к городу, почти у самого берега. В ней парень с девчонкой. Парень выходит из лодки на берег, и у него что-то в руке.

Что-то рдеет.

— Нет!

Я вскакиваю и вскидываю руки.

Он не слушает. Сигарета.

Он не слушает, а я вижу, как еще кто-то гребет к берегу, отчаянно. Кто это? Я не знаю и вижу еще лодку, которая тоже спешит, там мужчина и женщина средних лет.

Парень бросает сигарету в озеро. Красно-желтое катится мне в глаза.

Забытье.

7

В четверг Руб еще подбил меня на новую выходку — кое-что отличное от наших обычных грабительских налетов.

Дорожные знаки.

Это и был его новый план.

Еще не свечерело, а он уже все обдумал и сообщил мне, какой знак хочет спереть.

— «Уступи дорогу». На Маршалл-стрит. — Улыбнулся. — Двинем где-то, скажем, часиков в одиннадцать, прихватим ключ у батяни — ну, такой, который регулируется колесиком наверху…

— Разводной?

— Ага, его… Надеваем кенгурухи, идем такие, как ни при чем, типа Марк Во[1] с битой, я влезу тебе на спину, и мы свинтим знак.

— А зачем?

— В каком именно смысле зачем?

— Я спрашиваю, в чем смысл?

— Смысл? — Руб… как бы это сказать?.. Вышел из себя. Возмутился. — Нам не нужен смысл, сынок. Мы малолетки, мы поганцы, у нас нет подружек, полный нос соплей, в глотке скребет как черт-те что, мы в коросте, на нас нападают прыщи, подружек нет у нас — это я говорил? — денег нет, мы на ужин через день жрем грибы, толченные, чтоб были похожи на мясо, заливаем их томатным соусом, чтобы не чувствовать вкус. Какие тебе еще причины? — Брат откинулся на кровати и устремил безнадежный взгляд в потолок. — Мы не просим много, милый Боженька! Ты же знаешь!

Вот и порешили.

Наш следующий набег.

Клянусь, в тот вечер мы были сущие дикари, как и описал Руб в своем словоизлиянии. Сначала меня покоробило, что Руб думает о нас так. Как и я думал. Только Руб этим гордился.

Может, мы и не знали, кто мы, но мы знали, каковы мы, и Рубу всякий вандализм типа кражи дорожного знака виделся для нас таких вполне подходящим предприятием. Уж он совершенно точно не собирался предположить, что мы можем оказаться в каталажке, за решеткой, не отвечающей установленным стандартам безопасности.

Ясно, мы знали, что такое дело у нас не выгорит.

Одна беда: оно выгорело.

Мы выскользнули из дома через черный ход примерно без четверти двенадцать: горбы капюшонов над головами, шаг с креном вперед. Шли спокойно, даже борзо, вдоль по улице, пар изо рта, руки в карманах, шепот славы засунут в носки. Наше дыхание и сопение процарапывало нас в воздухе, раздирало его, и я казался себе тем чуваком, Юлием Цезарем, пустившимся завоевывать чужую империю — а мы всего-то шли красть паршивый серо-розовый треугольник, который должен быть красно-белым.

Уступи дорогу.

— Больше похоже на «Упусти дорогу», — хихикнул Руб, когда мы подошли к месторасположению знака. Он залез, сорвался, снова залез мне на плечи. — Вот так, — поймав равновесие, продолжил он.

— Ключ.

— А?

— Ключ, олух.

Шепот у него был колючий и плотно туманился на холоде.

— А, да, точно, забыл.

Я подал ему газовый ключ, или разводник, или назовите, как хотите, и мой брат принялся откручивать дорожный знак «Уступи дорогу» на перекрестке Маршалл — и Карлайл-стрит.

— Блин, что-то упирается, дрянь, — сообщил он. — Болт такой ржавый, гайка всю грязь собирает. Ты, главное, меня держи, понял?

— Я как-то уж подустал, — заметил я.

— А ты терпи. Через не могу. На зубах, сынок. Все великие умели преодолевать физический дискомфорт.

— Великие кто? Лямзильщики знаков?

— Нет. — Ехидно. — Спортсмены, балда.

И тут наконец победа.

— Готово, — объявил Руб. — Он у меня.

И спрыгнул с моих плеч, держа знак в тот самый момент, как в одном из обшарпанных домов на углу зажегся свет.

На балкон вышла женщина и со вздохом сказала:

— Вы когда-нибудь повзрослеете?

— Пошли. — Руб потянул меня за куртку. — Бегом, бегом!

Мы дернули прочь, Руб поднимал знак над головой и кричал: «Во как!», — и мы смеялись. И даже когда мы пробрались домой, адреналин еще крался по моим венам, сжимаясь пружиной и срываясь вперед. Только в комнате он мало-помалу рассеялся. Свет был погашен немедленно, и Руб сунул знак себе под кровать, заявив чисто для смеху:

— Вякнешь маме или бате, я проверю, глубоко ли этот знак можно забить тебе в пасть.

Я посмеялся и скоро заснул, все еще слыша тихий голос женщины, вздыхающей среди ночи на парочку подозрительных юнцов. Но пока сон не пришел, я успел подумать о Ребекке Конлон и вспомнил моменты нашего с Рубом похода и кражи, представляя, что Ребекка меня видит. Не знаю, понравился бы я ей, или она решила бы, что я полный кретин. Полный кретин, скорей всего.

— И ладно, — шепнул я про себя под одеялом. — И ладно.

И принялся молиться о ней и обо всех, о ком привык молиться в последнее время. Той ночью, довольно скоро после того, как забылся, я увидел сон — плохой. Кошмар. Полноценный кошмар.

Вы его скоро увидите сами…

Утром Руб извлек знак, чтобы полюбоваться им еще разок, со всеми удобствами. Я как раз зашел после душа.

— Чудесная штука, а? — сказал Руб.

— Ага. — Но голос у меня был не особо радостный.

— Че с тобой?

— Ничего.

А на самом деле — плохой сон.

— Ладно. — Он спрятал знак и высунулся в коридор. — Та-ак. — Он глянул на меня. — Ты опять не закрыл дверь в ванную — ты специально выстуживаешь перед тем, как я пойду в душ?

— Забыл.

— Последи за собой.

Он пошел, но я двинулся следом, волосы мокрые и торчат во все стороны.

— Ты куда это прешься, ты?

— Надо тебе что-то сказать.

— Ага.

Он захлопнул дверь перед моим носом. Я услышал, как включился душ, щелкнул дверной шпингалет, шаркнула занавеска, потом оклик:

— Заходи.

Я зашел и сел на крышку унитаза.

— Ну, — поторопил меня Руб, — чего там?

Я стал рассказывать про свой кошмар, и казалось, в сырое тепло ванной из меня излучился какой-то свой жар, еще горячее. На полный пересказ сна ушла минута или две.

Я закончил, и Руб сказал мне на это два слова:

— И что?

Пар сгустился.

— Что нам делать?

Душ смолк.

Руб высунул голову из-за шторки.

— Подай полотенце.

Я подал.

Он вытерся и выступил из облаков пара со словами:

— Да, что говорить, сон ты рассказал неприятный, сынок.

Да он и не понимал, насколько неприятный. Снилось-то мне. Это я думал, что все по правде, пока сон происходил в моей голове. Это я.

Покончить.

Надо с этим покончить.

Не…

Это я проснулся в потемках нашего успеха, в поту, выедающем глаза, и с немым криком, прижатым к губам.

И вот там, в ванной, я предложил:

— Надо привинтить его на место.

У Руба сначала была другая идея.

Он придвинулся ко мне и сказал:

— Можно позвонить в дорожную полицию и сказать, что нужно там знак заменить.

— Да у них абсолютно недели уйдут, чтобы его заменить.

Руб помолчал, потом согласился.

— Да, верная мысль. — Вот несчастье. — Состояние дорог в нашей округе — позор нации.

— Так что делаем? — спросил я опять. Меня не на шутку теперь тревожила безопасность людей вообще, и еще мне вспомнилась история, про которую с год назад говорили в новостях: какие-то ребята в Америке получили типа лет по двадцать за кражу знака «Стоп», из-за которой случилась авария с трупами. Поищите, если не верите. Это было.

— Что делаем? — повторил я.

Руб ответил тем, что ответил не сразу.

Он вышел из ванной, оделся, а потом сел на мою кровать, подперев голову руками.

— Ну а что еще нам можно сделать? — спросил он, едва ли не умоляюще. — Поставим на место. Я думаю.

— Правда?

Дикари, как есть.

Дикари, перепугавшись.

— Ага. — С несчастным видом. — Да. Поставим на место.

Как будто у него самого что-то отняли на улице — только вот что? Откуда это стремление красть? Чтобы почувствовать, каково нарушать правила и получать удовольствие от гадостей? А может, Руб считал себя конченным типом, и чтобы удостовериться в этом, пытался воровать? А может, хотел быть похожим на героя американских фильмов?

По правде, я понятия не имел, что творится у него в голове, вот и все.

Перед выходом в школу он еще раз достал знак и окинул его на прощание грустным любовным взглядом.

В тот же вечер, в пятницу, где-то в районе одиннадцати мы вернули знак на место, и никто нас, слава богу, не застиг. Нелепо вышло бы — загреметь за кражу знака, когда вы его, наоборот, возвращаете.

— Ну что, — резюмировал Руб дома после похода, — вернулись с пустыми руками. Как всегда.

— М-м.

Я тогда не смог сказать ни слова.

Одно я про тот вечер запомню навсегда. Когда мы вернулись домой, Стив сидел на крыльце на холоде. Костыли опять лежали рядом, ведь лодыжка у него по-прежнему была нерабочая. Вот он сидел на нашем старом крыльце, примостив на перила кружку.

Когда мы просочились мимо, за дом, как бы не замечая Стива, я услышал его голос.

Я вернулся.

Переспросил.

— Что ты сейчас сказал?

Я спросил самым обычным голосом, так, будто не расслышал, а мне интересно.

Он повторил.

Вот что:

— Не верится, что мы братья.

Стив покачал головой.

И продолжил.

— Вы такие раздолбаи.

Если честно, именно равнодушие, с каким он это сказал, меня и покоробило. Он произнес это так, будто мы были уж настолько ниже него, что нисколько его не занимали. Но, если учесть, что мы только что проделали, я почти понял его. Как Стивен Волф может быть одной крови со мной и с Рубом, да и с Сарой, если уж на то пошло?

И все равно я лишь на миг задержался и зашагал дальше, а какой-то тонкий визг изнутри вскрывал мою голову. Ныло, как у побитого.

В комнате я спросил Руб, где бы он повесил наш знак на стену. Может, я спросил, чтобы поскорее забыть слова Стива.

— Тут?

— Не.

— Тут?

— Не.

— Тут?

Ответа не было долго, а свет в нашей комнате еще горел, пока Руб думал какие-то мысли, о чем-то мне навсегда неведомом. Он молча лежал на кровати и тихонько потирал свою бороду, будто кроме нее у него больше ничего не осталось.

Я, устроившись в постели, усиленно думал про завтрашний день, про работу у Конлонов. Ребекка Конлон. Я думал, этот день так и не настанет, — но завтра мы опять будем там. Я забыл и про Руба, и про Стива, и было так здорово жить, не терзаться совестью и ждать встречи с девушкой, которая стоит того, чтобы о ней молиться.

После долгого молчания Руб выступил с заявлением.

Он сказал:

— Кэмерон, я бы вообще не стал вешать знак на стену.

Я повернулся и посмотрел на него.

— Почему?

— Сам знаешь, — Руб уставился в потолок. Только губы шевелились. — Потому что стоило маме его увидеть, как она бы меня прикончила.



По городу рыщет машина. Здоровая оранжевая, у нее басовитый сосредоточенный гуд, как у всех таких машин. Рокот разносится по улицам, но она всегда останавливается на красный, на знак «Стоп» и все такое прочее.

Смена сцены…

Мы с Рубом выходим из дому, вроде как на футбол, смотреть Стива, хотя, вообще-то, на дворе два часа ночи. Холодно. Знаете, такой нездоровый холод. Который будто дышит. Он ломится в рот, резкий и злой.

Вопрос.

Руб:

— Тебе никогда не хотелось отметелить старика?

— Нашего старика?

— Ну а какого.

— Зачем?

— Не знаю… Тебе не думалось, что это было б прикольно?

— Нет, не думалось.

На этом мы замолкаем и шагаем в тишине. Шаркаем по тротуару, одна-другая случайная машина катит мимо. Такси проезжают, виляя по всей дороге, тяжело пыхтит перегруженный мусоровоз. И оранжевая машина обгоняет нас с ревом.

— Задроты, — говорю я Рубу.

— Точно.

Тем временем оранжевая удаляется, ее рев затихает, потом вновь раздается на боковой улице позади нас.

Смена сцены…

Мы с Рубом стоим на углу Маршалл-и Карлайл-стрит. Требовательный гул оранжевой все ближе, и Руб пригибается, зажав между ног украденный нами дорожный знак. Я смотрю на столб от знака, он пуст. Просто голый столб, забетонированный в тротуар.

Вот и она.

Оранжевая летит по Маршалл-стрит, практически заглатывая собственную скорость, жадно ее набирая.

Мимо нас она просто летит.

Знака нет.

Знака нет.

Оранжевая газует, я крепко зажмуриваюсь… и в тот же миг — пронзительный стискивающий визг от нахлеста металла на металл, вопль и запоздавший на миг дождь битого стекла.

Руб пригибается.

Я стою и все не открываю глаз.

Тишина-ропот.

Она со всех сторон.

Я открываю глаза, мы идем.

Руб бросает знак, выпрямляется, и мы шагаем в медленном зябком ужасе к машинам, которые, кажется, вгрызлись друг в друга в драке.

Люди внутри кажутся проглоченными.

Они трупы, они в крови, они переломанные.

Они мертвые.

— Они мертвые! — кричу я Рубу, но из меня не доносится ни звука. Звуков нет. Голоса нет.

И тут одно из мертвых тел оживает.

Оно выкатывает на меня глаза и кричит, и мои уши не выдерживают этот крик. Я валюсь наземь, стискиваю руками голову.

8

Когда наутро мы с отцом приехали к Конлонам, сердце у меня и правда колотилось настолько гулко, или через край, как я это назвал раньше, что как будто даже болело. Оно чем-то накачивало мне горло, и я от этого исходил слюной вопросов.

Что я скажу?

Как поведу себя при встрече?

Любезно?

Спокойно?

Безразлично?

Или робко и тактично — в том духе, который никогда мне не помогал?

Кто бы знал.

По дороге туда я думал, что подавлюсь, или задохнусь, или как-то. Такое вот чувство эта девушка посеяла во мне. Чем меньше оставалось до ее дома, тем больше разрасталось это чувство. Дело дошло до того, что я хотел, чтобы на следующем перекрестке мы встали на красный и мне хватило времени все обдумать. Смешно. У меня была неделя на раздумия, на подготовку, и вот пришла суббота, а я в полной растерянности.

Наверное, слишком много времени на раздумия. А может, стоило поменьше волноваться про Сару и Брюса и не тратить время на кражу и возвращение дорожных знаков с Рубом. Наверное, тогда у меня самого дела пошли бы лучше. Может, сейчас все было бы, как надо.

Если.

Бы.

Все напрасно.

Все насмарку.

«Когда мы приедем, — подумал я, — пожалуй, лучше сразу нырну в траншею и буду там себе копаться». Такие, как я, девчонок не привлекают. Какая уважающая себя девушка будет меня терпеть рядом? Всегда нечесаный. Руки-ноги в грязи. Кривая улыбочка. Неловкая походка нога за ногу. Не, совсем никуда не годится. Напрочь.

Я дошел до того, что сам себе внушал: если начистоту, ты вообще не достоин девушки. И я был прав. Не достоин. Я выказывал явные признаки сомнительной, в лучшем случае, нравственности. Легко шел на поводу у брата. Совершал нелепые поступки, жалкие, и только ради какой-то дурацкой гордости, до того смешной, что в голове не укладывалось. Я собой представлял какую-то кашу вместо личности, что хватается за всякую соломинку, лишь бы как-то выплыть…

И вдруг. Внезапно.

В один миг я понял, как странно, что я никогда не молился о самом себе. Разве я не был достоин спасения? Или за свою пакостность не заслуживал молитвы? Может. Наверное.

Но все же я уговорил Руба вернуть знак — пытался я рассуждать. Так что, пожалуй, в конце концов, я не такая уж дрянь. Стало чуть легче — немного позитивных мыслей, пока отцовский фургон дребезжал в направлении моей судьбы.

Мы подъехали к дому, и тут у меня даже замелькали какие-то искорки веры — может, я и не такой кошмарный и мерзкий дегенерат, каким себя только что признал. Я стал говорить себе, что, может, и вообще нормальный. Вспомнил, о чем мне думалось тогда в зубной клинике — что все пацаны-подростки довольно мерзки, вроде животных. Может быть, фокус в том, что нужно из этого как-то вырасти? Может, именно Ребекка Конлон и должна мне в этом помочь. Дать мне возможность доказать, что я могу быть любезным и приличным, а не только похотливым и гнусным. Хотя бы один шанс правильно повести себя с девушкой — вот о чем я мечтал и знал, что не упущу его.

Ни за что.

Не позволю себе.

— Не упущу, — шептал я себе, выбираясь из фургона. Я глубоко вдохнул, будто шел навстречу самому важному событию своей жизни. И тут понял. Это и было самое важное в моей жизни.

— Держи, — сказал отец, вручая мне лопату, и все утро я вкалывал, дожидаясь, когда же наконец появится Ребекка Конлон. Потом из разговора папаши с ее матерью я понял, что Ребекки нет. Она заночевала у подруги.

— Чудесно, — сказал я куда-то в пространство между корнем языка и глоткой.

И знаете, что было хуже всего?

Хуже всего было сознавать, что если бы это Ребекка Конлон приезжала в наш дом работать, уж я-то все сделал, только бы оказаться дома и встретиться с ней. Я бы никуда не ушел. Если б я знал, что она придет, то за два дня прибил бы себя гвоздями к полу, чтобы точно с ней не разминуться.

— Гвоздями, — вслух подтвердил я, не прекращая рыть.

Я вымотал себя работой до отупения. Тяжко было мне. Отец даже спросил, все ли у меня норм. Я сказал, все норм, но мы оба понимали, что мне капец.

Когда день закончился, а девушка так и не появилась, отец добавил мне десятку сверх обычного. Вручил мне ее со словами:

— Ты сегодня попотел, парень. — Пошел было прочь, но остановился, обернулся и добавил: — В смысле, Кэмерон.

— Спасибо, — ответил я, но, как ни старался, чтобы вышло по-человечески, улыбка отцу от меня досталась несчастная.

— Я был бы с ней молодцом, — дома сообщил я городу за окном моей комнаты, но толку-то. Городу все равно, а в соседней комнате ссорились Брюс с Сарой.

Руб вошел и завалился ничком на кровать. Закинув подушку на голову, он сказал:

— Пожалуй, мне больше нравилось, когда они лизались, как угорелые.

— Ага, и мне.

Я тоже рухнул на кровать, только на спину, а глаза закрыл ладонями. Нажимая на веки большими пальцами, я запускал в черноте разноцветные узоры.

— Что на ужин? — спросил я Руба, страшась ответа.

— Сосиски, кажется, и остатки грибов.

— А, шикарно, — я, страдая, перевернулся на бок. — Вот, блин, шикарно.

Руб снял с головы подушку и добавил мрачно:

— И у нас кончился томатный соус.

— Еще шикарнее.

Я замолчал, но стонать про себя продолжил. Потом мне это поднадоело, и я подумал: «Не переживай, Кэмерон. Всякому псу выпадает удача».

Просто не сегодня.

(Кстати, грибы-то мы и ели. Мы посмотрели в тарелки, подняли взгляд. Опять посмотрели. Кошмарно. Воротить нос нет смысла. Мы ели, потому что это были мы и потому что, в конце концов, мы ели всё. Всегда. Мы всегда ели всё. Даже если бы нас стошнило ужином, а назавтра нам бы его снова подали, мы с Рубом, наверное, съели бы и это.)



Большая толпа, в середине дерутся, зрители вопят, визжат и завывают под каждый удар, под каждый кулак впечатанный в лицо. Толпа плотная, рядов в восемь, едва ли протолкнешься.

Я встаю на четвереньки.

И ползу.

Выискиваю просветы и протискиваюсь — и наконец выбираюсь. В первый ряд толпы, которая стоит гигантским кольцом, плотно.

— Бей! — орет рядом со мной какой-то чувак. — Мочи! Сильнее!

А я-то все разглядываю толпу. Я не смотрю за дракой. Пока нет.

В толпе собрались самые разномастные типы. Худые. Толстые. Черные. Белые. Желтые. Все они неотрывно глядят, и все вопят в середину круга.

Чувак рядом все время визжит у меня над ухом, буравит мне череп до мозга. Его голос толкается у меня в легких. Вот как громко вопит. Его не унять, ему сзади орут, чтоб заткнулся. Бесполезно.

Чтобы заставить его замолчать, я задаю ему вопрос — во весь голос, перекрикивая толпу.

— Вы за кого? — спрашиваю.

Он умолкает. Вмиг.

Пристально смотрит.

На драку. Потом на меня.

Секунды идут, потом он говорит:

— Я за подпёска… Так надо.

Он посмеивается сочувственно.

— Надо болеть за подпёска.

Вот тут я и смотрю на драку, в первый раз.

— Эй, — что-то не так. — Эй, — я вновь обращаюсь к соседу, потому что в центре орущего дрожащего круга только один боец. Парнишка. Он лихо молотит кулаками, отскакивает, защищается и делает выпады в пустоту.

— Эй, а как так, что дерется один? — это я опять спрашиваю у соседа.

Тот больше не смотрит на меня, нет. Он не сводит глаз с парня в центре круга, который так отчаянно бьется, что никто из зрителей не может оторвать взгляда.

Сосед заговаривает.

Вот ответ.

Сосед говорит:

— Он бьется со всем миром.

И теперь я сам смотрю, как подпёсок в центре круга дерется и держит удар, и падает, поднимается на корточки, потом на ноги, продолжает бой. Он не сдается, как бы жестко ни падал. Он поднимается. Из публики его ободряют криками. А другие смеются и глумятся.

Во мне вскипают эмоции.

Я смотрю.

Глаза у меня набухают и зудят.

— Сможет он победить?

Я спрашиваю и теперь уже сам не могу оторвать глаз от мальчишки в центре круга.

9