– С удовольствием. Давай я сделаю.

– Да нет, что ты, – сказал он. – Честно, у меня открылось второе дыхание.

Когда он вернулся с чашками и коробкой с печеньем, она уже спала.

Глава одиннадцатая

Во сне Эмме было пятнадцать, и было лето.

Дом, в котором жила Эбигейл с отцом, был даже больше, чем их дом в Йорке, который спроектировал отец Эммы. Когда-то это была часовня при большом доме с английским садом и парком. В здании оставили узкое высокое окно в холле, но витражи из него убрали, чтобы впустить в дом больше света. Большой дом сгорел дотла сто лет назад, и осталась только часовня, жалкая и бесполезная, пока ее не перестроил отец Эбигейл.

Теперь о ее былом предназначении напоминало лишь высокое окно и покатая крыша. Территорию вокруг засадили деревьями, а дом расширили. Построили новый гараж, над ним – квартиру для управляющего. Камни, оставшиеся от руин здания, использовали при строительстве гостиной, где Джини Лонг играла на фортепиано. Оттуда стеклянные раздвижные двери вели в оранжерею. Гостиная была обставлена в стиле, который отец Эммы презирал: стены обшиты досками из темного дерева, мягкие диваны, зеркала в золоченых рамах. Но он точно бы одобрил оранжерею: там были простые и удобные столы и стулья, в глиняных горшках стояли цветы, которые сразу же напомнили Эмме о саде в Йорке. С крыши свисал полосатый гамак.

Джини Лонг упражнялась. С тех пор, как она въехала в дом, став любовницей Кита Мэнтела, она, кажется, не прекращала играть. Зачастую одно и то же произведение повторялось снова и снова. Это доводило Эбигейл до белого каления и провоцировало бесконечную борьбу – а точнее, развивало вражду, которая началась с переезда Джини. Эбигейл отказывалась с ней общаться. Она хлопала дверьми, отказывалась есть, начинала рыдать, как только в поле зрения появлялся отец. Джини отвечала единственным своим оружием – музыкой. Она начинала играть, как только он выходил из дома рано утром, и прекращала, только когда он возвращался. Конечно, в доме были и другие комнаты. Эбигейл могла и не слушать ее игру, если бы хотела. В старой части часовни были комнаты с телевизорами, стереосистемой, компьютером, и, поскольку фортепиано находилось в новой части дома, отделенной от других толстыми стенами, звук игры оттуда был бы не слышен. Но Эбигейл было все равно. Она угрожала однажды ночью разрубить фортепиано топором, и Эмма верила в то, что она была на это способна. Она представляла себе, как разлетится на щепки дерево и заплачут струны.

Эмма и Эбигейл были в оранжерее. Эбигейл качалась в гамаке, свесив одну ногу через край. Это был последний день летних каникул, и Эмма хотела им насладиться. Светило солнце. Она могла бы пойти на пляж, намазаться автозагаром, чтобы не сильно отличаться от девочек, которые приехали с каких-нибудь греческих островов или Тенерифе. До того, как к ним переехала Джини, Кит возил Эбигейл во Флориду, но она никогда не загорала. Она была белой и гладкой, как воск. Эбигейл не захотела ни на пляж, ни поехать на автобусе в Халл, чтобы походить по магазинам. Она настояла на том, чтобы остаться дома, лелеять свою злость. Она отталкивалась ногой от каменной стены оранжереи, заставляя гамак яростно качаться. В месте крепления к потолку веревки громко скрипели, издавая звук, похожий на крик осла, но Джини не отрывалась от фортепиано. Либо она была настолько поглощена музыкой, что не слышала либо специально не реагировала.

Потом дверь открылась, и вошел Кит Мэнтел. Он был почти вдвое старше Джини, но даже Эмма понимала, что ее в нем привлекло. Песочного цвета волосы, лицо, явно подверженное флоридскому загару. Он был одет в серый костюм и белую рубашку и держал в руках портфель, но каким-то образом ему удавалось не выглядеть напыщенным или скучным. В первое мгновение Джини не заметила, что он зашел, но потом то ли через открытую дверь подул ветерок, то ли он шевельнулся, и она, оборвав игру, обернулась. Приглушенное хихиканье девочек ее не смущало, но от его присутствия она сразу потеряла концентрацию.

Она развернулась на вышитом табурете, сев спиной к фортепиано. Солнечный свет, лившийся через стеклянные двери, осветил ее фигуру. Ее глаза блестели, но не из-за солнца, а от радости видеть его.

– Чудесно, – сказала она. – Ты вернулся пораньше.

Он поставил портфель и подошел к ней. Положил руки на обнаженные плечи поверх тонких бретелек топа и поцеловал ее в макушку.

Эбигейл изобразила рвоту. Эмма почувствовала сильный укол ревности. Вряд ли кто-нибудь будет так же целовать ее.



После происшествия в церкви Эмма пыталась вспомнить детали ее встречи с Джини Лонг. Когда она проснулась, было почти что время обеда, а книга соскользнула на пол, и место, где она остановилась, потерялось. Мэттью лежал наверху в кроватке, время от времени протягивая ручки к ветке с облетевшими листьями, качавшейся за окном. Джеймс лег спать. Его фуражка лежала на столе. Он дышал мягко и ровно. Он говорил, что никогда не видит снов, и глядя на то, как спокойно и умиротворенно он спал, она была готова в это поверить. Эмма переодела Мэттью и отнесла его в гостиную покормить. Она включила телевизор, чтобы посмотреть местные новости, и наткнулась на репортаж о начале нового расследования по делу Эбигейл Мэнтел.

– Появился свидетель, который может подтвердить, что Джини Лонг находилась в Лондоне в тот день, когда была убита Эбигейл Мэнтел. Мисс Лонг всегда утверждала, что в день убийства была в столице, но до сих пор тому не было никаких доказательств. Для повторного рассмотрения дела направлены полицейские из соседнего графства. Главный констебль Йоркшира и Хамберсайда отрицает, что это указывает на некомпетентность местных следователей. «Зачастую полезно посмотреть на дело свежим взглядом», – сообщил он.

Затем показали отрывок из старого новостного сюжета, где свидетели выходили из здания суда после процесса над Джини Лонг.

Эмма застегнула рубашку и натянула свитер. Положила ребенка в коляску, стоявшую в холле, и поднялась на второй этаж, чтобы собраться к выходу. Очень тихо, чтобы не разбудить Джеймса, открыла дверь гардероба и посмотрела на одежду, которую носила до беременности, – пиджаки, юбки, симпатичные блузочки, которые она надевала на занятия. Ничего из этого сегодня на нее бы не налезло, и она взяла черные брюки, шерстяной свитер с большим воротником и длинное черное пальто, которое она положила на свою сторону кровати. Села за туалетный столик, размышляя, стоит ли накраситься, но в итоге решила ограничиться красной помадой. Она написала записку для Джеймса. Захотелось на свежий воздух. Взяла Мэттью на прогулку.

Ребенок лежал в коляске и смотрел на нее. На нем была ярко-красная шапочка и варежки. Она подняла верх коляски, прочно закрепив его на защелки, чтобы ветер не сдул его, как только она выйдет за порог. Когда она открывала дверь и приподняла коляску, поставив ее на задние колеса, чтобы спуститься по лестнице, Мэттью засмеялся. Она вышла на площадь. Она знала, что Дэн Гринвуд в мастерской. Двери не были заперты на навесной замок, и она видела, как он приехал в девять часов. Она знала, в какое время его ждать. С тех пор как она ушла с работы, она наблюдала за ним каждый день, как он приезжал и уезжал. Летом он оставлял большие двойные двери открытыми, и она заглядывала внутрь. Но сейчас она впервые собиралась исполнить свою мечту и зайти.

В дальнем конце здания был угол, который, видимо, служил ему кабинетом. За старой стойкой стоял шкаф для хранения документов и компьютерный стол. Сегодня Дэн тоже был там, сидел за столом, освещенный настольной лампой. Нахмурившись, он смотрел на какие-то бумаги, и она подумала, что их содержание его рассердило или расстроило. Он не умел скрывать свои чувства. Однажды летом, когда большие двери были открыты, она увидела, как он швырнул горшок, который расписывал, о стену, видимо, расстроившись, что не получилось сделать так, как ему хотелось. Эта картина ее поразила и восхитила. Джеймс никогда бы не стал так открыто демонстрировать свои чувства.

При свете лампы он выглядел неестественно, как будто на сцене. Через пыльные окошки на крыше проникало мало солнца, а лампы дневного света, прикрепленные к стропилам, были выключены. Она закрыла за собой дверь, и Дэн оторвался от бумаг.

– Эмма. – Он приподнялся и сел обратно на стул, похожий на стулья, что стоят в деревенских школах. Он всегда двигался быстро. У него были такие большие руки, что она удивлялась, как он мог ими держать маленькие кисточки, мелкие детали. Она почувствовала напряжение, которое всегда ощущала между ними. Она думала, это дрожь, которая возникает при взаимном влечении. Теперь она не была в этом уверена.

Она впервые увидела его на вечеринке, которую он устроил в честь открытия мастерской. Он проводил ее в пабе, все были приглашены – все, кто жил на площади. Она только недавно вышла замуж и уже тогда понимала, что этот брак не даст ей избавления, на которое она надеялась, но не искала приключений. В ее прошлом было достаточно приключений, и тогда у нее еще была работа, которая приносила удовлетворение. Дэн Гринвуд стоял в дверях, приветствуя гостей, и она до сих пор помнила их первую встречу. Она повернула к нему лицо, чтобы он поцеловал ее в щеку, и увидела в его глазах оторопь, почувствовала ее в быстром прикосновении губ и волос, легко пощекотавших ее кожу. Как будто он встретил старую любовницу, хотя она была уверена, что они никогда не встречались. И весь вечер, пока гости все больше веселели от дармового пива, она ощущала на себе его взгляд, и это ей льстило. Но она не удивилась. Она знала, какое впечатление может производить на одиноких мужчин.

Он подходил к каждому, представляясь и знакомясь с соседями. Он не выходил за рамки приличий, но, насколько она могла слышать из обрывков разговоров, доносившихся до нее, в его вопросах не было чуткости. Он спрашивал без обиняков, как ребенок. Не умел льстить и вести светские беседы. Конечно, в тот вечер он разговаривал и с Джеймсом. Она видела, как они вместе смеялись. Но к ней он не подошел. Как будто чувствовал, что в их близости может таиться опасность. Так она подумала тогда. Но сейчас она размышляла, не ошиблась ли. Они легко подружились с Джеймсом, естественно, как это происходит у мужчин. Частенько встречались в пабе в пятницу вечером. Оба играли в крикет за команду деревни. Она не знала, о чем они говорят – наверное, о работе, о спорте, о сплетнях.

Сейчас она чувствовала себя неловко, зажато. Она часто мечтала о том, как придет сюда, продемонстрирует ему свои чувства, но сейчас все было иначе.

– Эмма. – На этот раз он встал и вышел из-за стола. Он хмурился, был встревожен. – Что-то случилось?

Она не ответила на вопрос.

– Ты не говорил, что раньше был полицейским.

– Это было давно. Я стараюсь об этом забыть.

– Ты работал над делом Мэнтел. Я только что увидела тебя по телевизору.

Казалось, он хотел объясниться, но она не дала ему заговорить.

– Ты узнал меня, когда мы встретились в первый раз. Ты приезжал в Спрингхед в тот день, когда я нашла Эбигейл? Я этого не помню.

– Я говорил с твоим отцом.

– Но ты видел меня?

– Через кухонную дверь. Мельком. А потом Джеймс подтвердил, что это ты.

– Он знает, что ты бывший коп?

– Я этого не скрываю. Недавно это всплыло в разговоре.

Интересно, как. Может, Джеймс использует то происшествие, чтобы оправдать мое поведение? Мы бы пригласили тебя на ужин, но Эм не любит больших компаний. В детстве она обнаружила тело убитой лучшей подруги… Как будто одно хоть как-то связано с другим.

– Ты не думал, что мне было бы интересно знать, что ты работал над этим делом?

– Я не думал, что тебе захочется о нем вспоминать.

– Забыть нелегко, – сказала она. – Особенно сейчас. Столько шумихи.

– Тебя достают журналисты?

– Нет.

– Они тебя выследят. Я знаю, что ты сменила фамилию, но, возможно, стоит изменить и номер телефона.

– Нас нет в телефонной книге.

– Это их не остановит.

Разговор звучал неестественно громко и быстро. Слова будто отскакивали от стен. Одно мгновение они просто молча смотрели друг на друга.

– Слушай, – сказал он. – Я могу сделать тебе кофе. – Он вытер стул рукавом. – Присядь.

– Я хочу знать, что происходит! – крикнула она. – Со мной никто не разговаривает. Это несправедливо. Я причастна к этому делу.

Ей не пришлось долго думать над речью. Обида росла в ней всю ночь, хоть она и не думала, что обижена именно на Дэна Гринвуда. Та инспектор Флетчер, Кэролайн, сначала старалась. Была милашкой, пока полиция работала над делом до суда, пока я могла пригодиться. Приходила каждый день, чтобы узнать, что еще я смогла вспомнить. А теперь я обо всем узнаю из новостей.

Хотя это была неправда. Дэн ее предупредил, через Джеймса, что Джини покончила с собой и что дело могут снова открыть.

Пока она колебалась, думая, в каком тоне заговорить, ее мысли прервал голос позади нее.

– По-моему, ты совершенно права, дорогая. – Голос прозвучал очень близко, словно над самым ухом. Она обернулась. Позади нее, прислонившись к стене, стояла та женщина из церкви. – Но так уж действует полиция. Держит в неведении и скармливает всякую чушь. Вот поэтому Дэнни и бросил это дело. Так он, по крайней мере, говорит.

Она зашла через дверь. Эмма увидела маленькую комнату, заставленную коробками. Там стояло покосившееся кресло, чайник, на полу в углу – грязный поднос с кружками. Женщина сидела там и подслушивала все, о чем они говорили.

– Кто вы? – требовательно спросила Эмма. Затем вспомнила недавнее предупреждение Дэна и, не дав ей ответить, добавила: – Вы репортер?

Женщина хрипло рассмеялась. Ее огромная грудь заколыхалась.

– Я? Нет, дорогая. Я на стороне ангелов. – Она протянула руку размером с лопату. – Вера Стэнхоуп. Детектив-инспектор Вера Стэнхоуп. Полиция Нортумберленда. Я здесь, чтобы разобраться в этом дерьме.

Глава двенадцатая

Эмма подумала, что Вера Стэнхоуп, наверное, самая толстокожая женщина из всех, что она встречала. И не только потому, что она была неуязвима для стыда или обиды. Она была толстокожей в прямом смысле. Кожа на лице была неровной, шелушилась, местами покрылась экземой. Руки были жесткие, в мозолях. Наверное, у нее какая-то аллергия или болезнь, подумала Эмма, но не смогла проникнуться сочувствием. Вера была не из тех людей, которых можно было пожалеть. Она стояла и смотрела на них обоих, прищурившись.

– Ты что-то говорил насчет кофе, Дэнни? Только не здесь, милый. Пойдемте куда-нибудь, где поуютнее. – Она уставилась на Эмму. – Вы вроде бы живете прямо на площади?

Эмма поняла, чего от нее ждут. Чтобы она пригласила их к себе, усадила в лучшей комнате в доме, сварила кофе, принесла пирожные. И отвечала на вопросы этой чудовищной женщины. Ворошила прошлое. А Вера в это время будет обшаривать своими змеиными глазами все вокруг, изучать, как те любопытные старухи из церкви, которые напрашивались к ней посмотреть ребенка, когда она только вернулась домой из больницы. Она не могла этого вынести.

– Ко мне домой нельзя, – быстро сказала она. – Мой муж спит. Он работал всю ночь.

Ее выручил Дэн Гринвуд. Может, он почувствовал ее панику, хотя она больше не могла обманываться насчет их особой связи.

– Пойдемте ко мне. Я в любом случае хотел сейчас прерваться на обед.

Вера широко ему улыбнулась, как будто на это и надеялась все это время.

Дождь перестал, и солнце ярко блестело в лужах и на мокрой мостовой. Эмма подождала, пока Дэн запрет двери. Даже сейчас она поймала себя на том, что наблюдает за ним. Тыльная сторона его рук была покрыта темными волосами. Когда он запирал двери на замок, рукав скатился вниз, обнажив запястье, и она представила себе, как касается его руки.

– Я подъеду на машине, – сказала она. – Мэттью всегда засыпает в машине. Значит, мы сможем спокойно поговорить.

До дома Дэна было недалеко, но она не хотела, чтобы люди видели, как она тащится за ними по узкой мостовой, как участница какой-то странной процессии, циркового шоу уродов. Он жил в одном из домов, стоявших аккуратным полукругом, выстроенных в тридцатых годах на окраине деревни. Когда-то это были муниципальные дома, и до сих пор один или два из них, выкрашенные в одинаковый зеленый цвет, принадлежали местным властям. Остальные были выкуплены владельцами или проданы недавно переехавшим сюда, таким как Дэн. За домами находились вытянутые садики, уходившие в сторону ферм.

Эмма не торопилась. Она вернулась к себе и посмотрела, как они выдвинулись в путь, отнесла Мэттью в машину и пристегнула его. Она не хотела приезжать раньше их и подумала, что, если догонит их по дороге, будет вынуждена предложить их подвезти.

При мысли о том, что Вера Стэнхоуп окажется в машине, она ощутила такой же прилив паники, как когда подумала, что придется приглашать ее в дом.

Когда она подъехала к дому Дэна, дверь была открыта, и она зашла без стука, внеся детское кресло с Мэттью в узкую прихожую. Она никогда не заходила внутрь, но знала, что Джеймс тут бывал. Это служило одним из оправданий его задержек во время сезона крикета. Я просто заскочил к Дэну выпить пива после матча. Стоя на пороге кухни, она подумала, что Джеймсу, наверное, уже давно было известно все о роли Дэна Гринвуда в деле Эбигейл Мэнтел. Наверняка тема прежней работы Дэна всплывала во время этих ночных пятничных посиделок. По его словам, он ее не стыдился.

В доме была крошечная гостиная и такая же кухня с дверью в сад. Стены кухни были выкрашены в темно-зеленый, на окне стоял один из кувшинов Дэна с хризантемами. Все остальное, возможно, осталось от прежних хозяев. Ничто не намекало на то, что здесь живет художник. Ни беспорядка, ни грязи. Они все вместе сели за стол на кухне. Вера, казалось, заняла почти все пространство. Эмма подумала о поездках на поездах, где незнакомцы сидят, сжавшись, вокруг стола, стараясь не касаться друг друга коленями. Дэн переобулся, вместо рабочих сапог на нем были сандалии, как у альпинистов. У него были загорелые ноги. Он сварил кофе и поставил на стол тарелку с шоколадным печеньем. Эмма не могла понять, как он относится к этому вторжению. Вера просто навязалась ему или они были союзниками, старыми друзьями? Он общался с ней тепло, но осторожно. Как с большой собакой, которая обычно ведет себя хорошо, но может броситься на чужаков. Казалось, он с трудом сидел спокойно.

Вера откинулась на стуле, прикрыв толстые, неподвижные веки.

– Ну, дорогая, что же ты хочешь узнать? Давай, не тяни. Мы с Дэном постараемся помочь.

– Вы уверены, что Джини была невиновна?

– Абсолютно.

– Почему вы так уверены?

Вера медленно потянулась за печеньем.

– Она всегда утверждала, что в тот день ездила в Лондон. Ее туда потянуло, как она говорила. Хотелось сбежать, скрыться в большом городе, побыть невидимкой. Кит попросил ее уехать из Старой часовни, и она была опустошена. Она думала, что любит его. – Вера говорила и одновременно жевала печенье, чавкая и вытирая крошки с подбородка. – Она села на поезд в Халле. Так она сказала. Походила по Саут-Банку, послушала уличных музыкантов, сходила в галерею «Тэйт», потом вернулась на поезде домой.

Но никто ее не видел. Она сказала коллегам Дэнни, что оставила машину на парковке, но талон, который она должна была прикрепить к лобовому стеклу, не нашли. Парню, который продает билеты на станции, показали ее фотографию, он ее не узнал. То же самое в Лондоне. Невозможно быть настолько невидимкой. Это было воскресенье, не так уж много народу путешествует в этот день, но ее не видел никто. Что еще более странно, она не говорила, что ездила к родителям, ни до, ни после поездки в Лондон. В период с восьми утра до семи вечера ее машины не было у дома ее родителей в Пойнте. Это все, что смогли установить наверняка.

Она пожирала глазами оставшееся печенье, но не тронула его.

– Вероятно, можно было сделать больше. Работать в масштабах страны. Объявить поиск свидетелей. Но они считали, что она убила девочку. Не в их обязанностях искать свидетельства в защиту. – Она широко оскалилась. – Правда, Дэнни? Вы все считали, что взяли убийцу. Как это называется? Соблазнились благой целью. Да и кто обвинит вас? Мотив был понятен с самого начала. Джини ненавидела Эбигейл Мэнтел, потому что она умела убедить отца в чем угодно и убедила его в том, что вдвоем им будет лучше.

Дэн ничего не ответил, казалось, даже не слышал. Он смотрел в окно, и Эмма не могла понять, что он думает о словах Веры по поводу того, чем он руководствовался тогда.

– Итак, прошло ровно десять лет, и в «Гардиан» опубликовали небольшую заметку о Джини Лонг. Никто не утверждал, что она невиновна. Но в ней говорилось, что ей было отказано в условно-досрочном, потому что она отказывалась признать свою вину. И что, если бы она перестала цепляться за свою версию событий, ее бы уже давным-давно перевели на вольное поселение. В статье немного рассказывалось об этом деле и упоминалось, что у нее не было алиби. И вот появляется свидетель. Ты бы не поверил, что такое возможно, да? Спустя десять лет. Но это так… – Она замолчала. – Как его зовут, Дэнни?

Эмма понимала, что Вера отлично помнит его имя. Она сделала паузу ради большей драматичности.

– Стрингер, – ответил Дэн. – Клайв Стрингер.

– Клайв учился с Джини в университете. Похоже, он был в нее влюблен, даже ходил с ней на пару свиданий на первом курсе. В день убийства он видел ее на вокзале Кингс-Кросс.

– Как он мог об этом вспомнить спустя столько времени? – Эмма услышала в своем голосе отчаяние. История, которую сочинили десять лет назад, история, в которой была хоть какая-то логика, начинала рушиться.

– Эта дата многое для него значила. Он ехал в Хитроу. Ему предложили место аспиранта в каком-то американском университете, и в этот день он улетал. Даже если бы стали разыскивать свидетелей, он бы об этом не узнал. Он даже не знал, что Джини обвинили в убийстве, – пока не прочитал заметку в «Гардиан».

– Он не мог ошибиться? Увидел кого-то в толпе, убедил себя…

– Я с ним говорила, – сказала Вера. – Он абсолютный прагматик. Не фантазирует.

Они посмотрели друг на друга через стол. Эмма не знала, что сказать.

– Я поначалу подумала, может, он просто ищет внимания, – мягко продолжила Вера. – Мы часто сталкиваемся с такими людьми во время работы. Но он ведет дневник. С самого детства. Печально, на мой взгляд, подводить итог своей жизни в паре строчек, накорябанных перед сном. Наверное, все не должно к этому сводиться. Но в данном случае это настоящее чудо. Я видела его запись за пятнадцатое ноября 1994-го. Знаете, что он написал? «Видел Джини на вокзале Кингс-Кросс, отлично выглядела, в ярко-красном свитере. Ей всегда шел красный цвет». Мы проверили. Когда Джини вернулась в дом родителей той ночью, на ней был красный свитер. Его забрали криминалисты. Конечно, они не нашли ничего, что связало бы ее с убийством. Но это было неважно. Ей все равно предъявили обвинения. – Эмма поняла, что Вера злилась, невероятно, страшно злилась.

Видимо, Вера заметила, что Эмма почувствовала ее ярость. Она подвинулась на стуле и снова улыбнулась, чтобы показать, что ее не нужно бояться, что ей можно доверять, что она – своя.

– Я из глуши, никак не связана с Йоркширом и полицией Хамберсайда. Я беспристрастна, такова официальная версия. Я должна снова заняться делом Мэнтел, посмотреть, что было сделано не так. И как по мне, чем быстрее я в этом разберусь и отправлюсь домой, тем лучше. Я привыкла к холмам. А тут и спрятаться негде. Будешь вешать белье, из соседнего графства будет видно. Мне от этого не по себе.

– Что вам нужно от меня?

– Ваши воспоминания, – сразу же ответила Вера.

– Не уверена, насколько они достоверны, спустя столько времени.

– Не беспокойтесь. В этом я профи – разбираться, что реальность, а что вымысел. Джо Эшворт, мой сержант, считает меня ведьмой.

Эмма быстро взглянула на Веру, но не смогла понять, подшучивает ли она над самой собой или над слушателями – Дэном и Эммой. Она играла перед ними, как будто была лучшим комиком на свете. И она уже сделала первый шаг, увлекла их за собой.

– Думаю, сегодня мы просто начнем с пары вопросов. Кое-что не дает мне покоя, и никто не может дать мне ответ. Даже Дэнни. Например, почему Кит Мэнтел попросил Джини съехать?

– Потому что Эбигейл его попросила. – Если она этого не понимает, подумала Эмма, то может убираться к своим холмам прямо сейчас.

– Но он ведь должен был и раньше понимать, что ее переезд вызовет проблемы. В смысле, они с Эбигейл жили там вдвоем после смерти ее матушки. Все говорят, что он обращался с ней, как с принцессой, избаловал ее. Если они были так близки, он бы не привел любовницу в дом, не поговорив об этом с девочкой. Что скажешь, если Джини приедет пожить с нами? Говорят, что мужчины – не самые чувствительные создания, но на это ему бы ума хватило. И если бы Эбигейл этого не захотелось, она бы сказала, разве нет? Она не кажется мне застенчивой. Ни за что, пап. Ничего не выйдет. Что-нибудь в этом роде. И он бы ее послушал, придумал бы для Джини какую-нибудь отмазу, хотя бы чтобы уберечь себя от скандалов. Извини, любимая, но Эбигейл нужно больше времени.

Эмма слушала детектива и подумала, что она действительно какая-то ведьма. Все они действительно могли произнести именно эти слова, может, и произнесли. Вера продолжила:

– Вот в чем дело. Я не могу понять, как он попал в эту передрягу.

– Не думаю, что у него был большой выбор.

– Что вы имеете в виду?

Эмма помедлила.

– Так мне рассказала Эбигейл. Не знаю, правда это или нет. – Эмма лучше, чем кто бы то ни было, знала, что Эбигейл была жуткой вруньей.

Вера ободряюще кивнула.

– Как я и сказала, предоставьте судить об этом мне.

– Эбигейл сказала, что Киту сначала не особенно хотелось, чтобы Джини переезжала к ним. Она поругалась с родителями и сбежала из дома. Появилась на пороге Часовни с одним рюкзаком с одеждой и своей скрипкой. Он не мог ее выгнать.

– Слишком уж отзывчиво с его стороны, позвольте сказать, – сказала Вера, и Эмма поняла, что у нее уже сложилось мнение об этом человеке и что он ей не нравился.

– Эбигейл впервые об этом узнала, когда обнаружила Джини на кухне. Та готовила ужин.

Эбигейл рассказала эту историю на следующий день. Стоял жаркий вечер, влажный, душный. Наверное, в то лето шли дожди, был туман с моря, но Эмма этого не запомнила. В тот день Эбигейл все-таки согласилась пойти с ней на пляж, и они вместе шли по песку. Почти весь урожай уже собрали, но вдалеке слышалось пыхтение техники, и один участок ячменя оставался неубранным. Кисточки колосков щекотали их ноги. Телеграфные провода были усижены ласточками, в воздухе суетились тучи насекомых, и Эбигейл, пробиравшаяся впереди по узкой тропинке, кричала Эмме, шедшей позади. Она не умолкала всю дорогу. Она словно не могла поверить в происходящее и повторяла историю срывающимся голосом снова и снова.

– И она просто стоит там, роется в буфете. Потом подходит к морозилке. «Я думаю приготовить ризотто. Ты не против, Эбби?» Блин, никто, никто не зовет меня «Эбби». Даже ты не называешь меня «Эбби», а ты моя лучшая подружка. И я никак не могу понять. Я думала, это на одну ночь, ничего серьезного. А потом я поднялась в комнату папы, а она там уже вещи распаковала. Она провела тут всего час, а ее вещи уже висят в его шкафу, ее трусы лежат у него в комоде. Ну, я-то знаю, что он этого долго не вытерпит. Она вылетит отсюда до конца недели. Папа любит личное пространство. Даже мне нельзя заходить в его комнату без спроса.

– Так почему же он терпел? – спросила Вера. – Вот в чем вопрос. Даже более важный, чем то, почему он в итоге попросил ее уехать. Джини провела там три месяца. Почему он не выставил ее раньше?

– Он ее любил, – сказала Эмма. – Разве нет?

– О нет, – ответила Вера, совершенно уверенная в своих словах. – Любви тут не было. По крайней мере, с его стороны.

– Эбигейл, конечно, удивилась, что ей не удалось настоять на своем сразу же. – Эмма улыбнулась, вспомнив, как расстраивалась подруга, когда ее козни терпели неудачу. В том, что Эбигейл пришлось испытать досаду, было что-то справедливое. Эмма наблюдала за этими вспышками с той же смесью сочувствия и удовольствия, как если бы у Эбигейл на носу появился огромный прыщ.

– А почему Кит внезапно поддался? – спросила Вера. – Через три месяца?

– Может, она просто достала его своей настойчивостью.

– Ага. Возможно.

– Почему вы не спросите у инспектора, которая тогда занималась этим делом? Она ведь наверняка общалась с людьми, пришла к каким-то выводам.

– Кэролайн Флетчер больше не служит в полиции, – прохладно сказала Вера. – Как и наш Дэнни. Она помолчала. – Странно, не правда ли, что два офицера, которые больше всего занимались этим расследованием, ушли из полиции вскоре после того, как Джини Лонг отправилась в суд?

Она широко улыбнулась Дэну, как бы призывая его не обижаться.

Глава тринадцатая

Солнце все еще ярко светило. Порывистый западный ветер предвещал дождь. Тени от облаков бежали по полям, где уже проклевывались зеленые ростки зимней пшеницы. В маленьком домике Дэна Вера все еще разглагольствовала, а Дэн все еще слушал. Эмма извинилась и оставила их. Она доехала до конца улицы, но поехала не обратно в деревню, а к побережью. Венди, рулевой лоцманского катера, была ее самой близкой приятельницей, и ей нравилось, когда Эмма заскакивала к ней с Мэттью. Эмма чувствовала, что сейчас воспользуется любым поводом, чтобы побыть вне дома, подальше от телевизора и местных новостей. Она не хотела снова видеть на экране Дэна. Тогда он был стройнее, а волосы – короче. Но по его взгляду в камеру было видно, что он не старался держать себя в руках. Наверное, неохотно исполнял приказы. Может, поэтому он и ушел из полиции.

Каждую осень говорили, что приливы равноденствия смоют Пойнт. Всего один шторм, и все. И сейчас территория точно была меньше, чем раньше. Узкая полоска земли, по форме напоминавшая безжизненно обвисший фаллос, вдавалась в устье реки с северного берега. Местами старая дорога уже исчезла в море, и сквозь песок и заросли синеголовника и крушины была проложена новая. Пойнт торчал на самом кончике полуострова, там, где находилась пристань и были построены дома, принадлежавшие спасательной станции. Дома были современные и выглядели нелепо на фоне всего остального, все одинаковые, как будто с конвейера. Не жалко бросить, думала Эмма, если все-таки придет этот большой шторм. Только дома, в которых жили рулевые, имели какую-то ценность.

Она припарковалась перед домами, рядом с передвижным кафе, где продавался кофе и яичница с поджаренными колбасками для орнитологов и рыбаков. Как только машина остановилась, Мэттью проснулся и раскапризничался. Она покормила его, сидя на пассажирском сиденье и смотря на воду, накинув на себя и ребенка пальто. Никого вокруг не было, но ей никогда не нравилось даже просто ходить без лифчика. Венди, утверждавшая, что ей никогда не хотелось иметь детей, любила наблюдать за кормлением, но Эмме не нужны были зрители. Только не сегодня. Джеймс говорил, что ребенок живет по биологическим часам, таким же четким, как приливы и отливы, и это было правдой. Ее жизнь была разбита на интервалы длительностью в шесть часов. Она начинала к этому привыкать.

Мэттью успокоился, и она погрузилась в свои мысли. В эти тихие часы ожидания она обычно предавалась фантазиям о Дэне Гринвуде. В них не было ничего экзотического. Она фантазировала о том, как ночью заходит в мастерскую, он ее целует и прикасается к ней. Она редко воображала, как занимается любовью. Ее фантазии были фантазиями незрелого подростка, приятными и безобидными. Такие же фантазии у нее были, когда ей было пятнадцать, когда Эбигейл еще была жива. Она говорила себе оставить их в прошлом. Она выросла, и они больше не имели никакого значения. Но отпустить их было сложнее, чем она себе представляла.

Она натянула свитер. Из одного из домов выбежали две девочки-подростка и начали пинать мяч об ограду набережной. Она вышла из машины, держа Мэттью на руках, и посмотрела в сторону реки. Запах тины и водорослей мешался с запахом жареного бекона и жира из кафе.

Это кафе появилось в Пойнте недавно. Раньше здесь был фургончик с мороженым, но он приезжал только в хорошую погоду и по выходным. Подумав о фургончике, Эмма вдруг вспомнила, что именно там впервые встретила Эбигейл Мэнтел. Она не вспоминала об этой встрече больше десяти лет. Даже когда она рассказывала историю их дружбы Кэролайн Флетчер, этот эпизод ускользнул от нее. Может, все было слишком банально. Но теперь он сверкал перед ее глазами так же ярко, как блики солнца на мостовой. Она подумала: так вот каково быть старой. Вот как старики вспоминают свое детство.



Был июнь, конец их первой недели в Спрингхед-Хаусе. Роберт все еще ликовал насчет своего нового жизненного предназначения, был полон оптимизма по поводу дома, работы, всей этой истории с жизнью в деревне.

– Новый старт, – говорил он, повторяя это снова и снова. – Настоящая благодать.

Хотя Эмма не чувствовала никакой благодати. Она чувствовала, что ее вырвали с корнями. В прямом смысле. Как будто кто-то выдернул ее из утрамбованной земли и бросил гнить. Она попыталась поговорить об этом с Кристофером, но он лишь пожал плечами.

– Дело сделано, – сказал он. – Они уже не вернутся. Слишком поздно. Лучше постараться извлечь из этого, что можно.

Она тогда подумала, что так мог сказать только взрослый, и сочла его чуть ли не предателем.

Роберт же скакал по всему дому, действуя всем на нервы. Наступило воскресенье, и, хотя все их вещи были еще в коробках и Мэри выглядела измученной, он настоял на том, чтобы отправиться исследовать окрестности. Возможно, его энтузиазм захватил и их. Или у них просто не было сил сопротивляться. Но решение приняли очень быстро, без споров. Велопрогулка, сказал он. Конечно. Идеально, ведь местность такая ровная. И он полез в гараж, перебираясь через коробки, чтобы вытащить их велосипеды.

Они ехали друг за другом, Роберт впереди. На нем были большие шорты цвета хаки, которые бились по ногам, и футболка с христианским символом рыбы на груди. Эмма наслаждалась ездой, напряжением в ногах, запахом соли, водорослей и тины. Но все это время она думала: Пожалуйста, пусть никто из новой школы меня не увидит. Только не с родителями и ботаником-братцем, как будто со страниц какой-нибудь дурацкой детской книжки.

Они добрались до Пойнта. Видимо, это и было целью Роберта, хотя он и не говорил. И вдруг они словно поехали по морю – по обе стороны вода, чайки реют наравне с дорогой. Они остановились у вагончика с мороженым. Упали на траву, бросив велосипеды рядом с собой, пока Роберт покупал мороженое. Кристофер перевернулся на живот и поймал ладонью божью коровку. Он всегда так ловил насекомых. Разглядывал их в дырочку между большим и указательным пальцем. Вдруг раздался гул мотора. Он сел, чтобы посмотреть, кто это, и божья коровка улетела.

Роберт шел к ним с мороженым и обернулся на шум. Его идеальный выходной с семьей был испорчен. Он проворчал что-то про хулиганов. Машина была черная и блестящая, с опущенной крышей. Она остановилась рядом с ними. Громкая музыка, которую Эмма не узнавала, продолжала играть, даже когда двигатель выключили. На пассажирском сиденье была Эбигейл Мэнтел, с эффектно рассыпавшимися рыжими волосами. В первый момент Эмма подумала, что машина принадлежит ее парню. Эбигейл выглядела намного старше своих лет. И даже при первом взгляде можно было сказать, что она из тех девушек, которые привлекают парней на крутых тачках.

Эбигейл соскользнула с сиденья. На ней была джинсовая юбка с разрезом сбоку и узкий красный топ. Они подумали, что она хочет купить мороженое, и старались не пялиться, хотя Кристоферу это удавалось с трудом. Эмма удивилась. Она никогда раньше не замечала, чтобы он обращал внимание на девочек. Но, к всеобщему удивлению, Эбигейл подошла к ним. Мороженое капало с промокших рожков. Она опустилась на траву рядом с Эммой. Рот Кристофера приоткрылся, но он был слишком далеко от Эммы, чтобы она могла его пнуть.

– Привет, – сказала Эбигейл. Она говорила с подчеркнутой медлительностью, но дружелюбно. – Это ты – новенькая? Я видела тебя в автобусе. Я подумала, это ты. И попросила папу остановиться.

Эмма терпеть не могла школьный автобус. Там было полно людей, шумно, и никто даже не пытался быть вежливым. Каждое утро она старалась забиться в угол и смотрела в окно. И она никогда не замечала там Эбигейл.

– Да, – ответила она. – Конечно. Привет.



Выходил ли Кит из машины, чтобы подойти к ним? Хотя Эмма силилась вспомнить, она не могла представить, чтобы он сидел на траве рядом с ними. Не слышала его голос. Роберт, конечно, поговорил с Эбигейл. Завязался разговор, и он был впечатлен ее вежливостью. Спросил, как ее зовут, представил их семью. Они поговорили о том, где она живет и какие предметы изучает в школе. Когда она наконец вернулась в машину, помахав на прощанье, он сказал:

– Она кажется приятной девушкой, Эм. Вот, я же говорил, что в деревне будет нетрудно завязать дружбу.

Мэри не сказала ни слова. Она словно окаменела. Казалось, она даже не дышала. Может быть, она не была столь уверена в том, что местные примут их с такой готовностью.

Эмма подумала, что встреча с Эбигейл в Пойнте у Роберта тоже ускользнула из памяти. Он сказал руководителю, что сможет работать с Джини Лонг, потому что конфликта интересов не было. Он не знал Эбигейл Мэнтел, даже не встречался с ней. Эмма предположила, что такой короткий разговор едва ли сочли за полноценную встречу.

Венди, всегда выполнявшая работу безукоризненно, очень организованная и дотошная во всем, что касалось работы на катере, жила в хаосе. Эмме нравился беспорядок, царивший в ее белом домике. Возможно, он служил основой ее симпатии к Венди. В остальном у них было мало общего. В доме с забитыми мусорными ведрами и горой нестиранного белья она чувствовала себя свободно и в то же время ощущала свое превосходство. Она завидовала Венди. Какой же уверенной в себе нужно быть, чтобы приглашать людей в кухню с немытой посудой, где на столе лежали груды контейнеров из-под еды навынос, оставшиеся с прошлой ночи, а на батарее сушились трусы, хоть и стиранные, но все равно в пятнах. Но несмотря на зависть, Эмма чувствовала, что она лучше ее, потому что в ее доме было больше порядка. Она гордилась своими чистыми окнами, кипячеными полотенцами, выстиранными занавесками.

– Не знаю, как бы Венди справлялась, будь у нее ребенок, – сказала она как-то раз Джеймсу, понимая, как заносчиво это звучит.

Сегодня Венди закончила свою двенадцатичасовую смену в полдень, но Эмма знала, что она все равно будет на ногах. Казалось, у нее нет потребности во сне. Она держалась на сигаретах и кофеине, по ее словам, и сейчас из уголка ее рта тоже свисала сигарета. Руки были заняты: она пыталась соединить провода в штекере утюга. Несмотря на беспорядок, она всегда была чем-то занята. Когда Эмма внесла ребенка, она затушила сигарету и открыла окно, но запах табака все еще висел в воздухе, маскируя какой-то еще менее приятный аромат. Эмма не могла понять, что это было – запах гнилых овощей или, может, скисшего молока. Запах шел из кладовой. Венди, кажется, его не замечала. Она убрала сумку с инструментами с кухонного стула, чтобы Эмма могла сесть.

– Слышала новость о дочери Майкла?

Первое, что она произнесла, стоя к Эмме спиной и заливая кипятком растворимый кофе. Потом повернулась к Эмме, чтобы посмотреть на ее реакцию, разделить с ней свое потрясение. Эмма подумала, что об этом думают сейчас все в деревне. Наслаждаются волнением. Чувством своей неожиданной вовлеченности в эту драму.

– Да, – сказала Эмма. – Видела по телевизору. Майкл был вчера в церкви, – затем добавила она, преподнося эту информацию как дар: так гости приносят хозяевам конфеты и вино, придя на вечеринку.

– Неужели? Не могу сказать, что мне нравится этот старый пройдоха, но тут невольно посочувствуешь…

– Он быстро ушел, – сказала Эмма. – Думаю, ему не хотелось встречаться с людьми после службы. – Она не смогла заставить себя рассказать о сцене, которую он устроил, выплюнув вино на ее отца.

– Ты же понимаешь, что это значит? – Венди наклонилась вперед. Она переоделась, вместо формы на ней были джинсы и толстый свитер ручной вязки. Глаза горели от усталости и чего-то еще. Эмма задумалась, что на самом деле происходит в ее голове. Что это было? Отчаяние? Возбуждение? Венди не всегда была одна. У нее были друзья, любовники. Иногда они переезжали к ней, но никогда надолго не задерживались. Венди утверждала, что она не расстраивалась, и Эмма ей верила.

– И что это значит? – мягко спросила она.

– Что убийца все еще на свободе, конечно, – сказала Венди. – И я не думаю, что это был кто-то со стороны. Десять лет назад полиция наверняка всех опрашивала, не видел ли кто вокруг незнакомцев. И если бы кто-то был, его бы заметили. Воскресный вечер в ноябре – не самое популярное время для туристов. К тому же любитель маленьких девочек не станет искать их посреди бобового поля. Кстати, ее ведь не изнасиловали?

Она быстро замолчала, хлопнув себя по рту, – слишком театральный жест, едва ли искренний.

– Я забыла. Она же была твоей подругой. Прости, милая.

– Нет, – сказала Эмма. – Ее не насиловали. – Она посмотрела на Венди поверх кофейной кружки. – Ты тогда жила здесь?

Венди было за тридцать. Наверное, тогда ей было столько же лет, сколько Эмме сейчас.

– В Элвете. В одном из домов, принадлежавших совету. Замужем за одним уродом. Как раз вскоре после этого я прозрела и начала работать на паромах.

– Ты знала Джини Лонг?

– Я училась с ней в одной школе. Не то, чтобы мы много общались. Не мой типаж. – Ее глаза сверкнули. – Я только хочу сказать – будь осторожна. Не подвергай себя опасности. Я удивлена, что Джеймс тебя сегодня отпустил одну, с ребенком.

– Он не в курсе. Спит. – Она посмотрела на часы. Почти четыре. Начинало смеркаться. – Наверное, нам нужно возвращаться.

– Да, – ответила Венди. – Иди, пока не стемнело. И будь осторожна.

Когда Эмма вышла, Венди не закрыла дверь. Она зажгла сигарету и вернулась к своему утюгу, как будто считала, что ей самой опасность не грозит.

Глава четырнадцатая

Когда они вернулись из Пойнта, на улице было темно, и двери мастерской были заперты на замок. На площади было пусто, как будто уже наступила полночь. В доме Эмма вдруг почувствовала себя в безопасности. Она испытала такое же облегчение, как, когда приходила с работы, снимала туфли и заваривала чай. Может, в этом все дело, подумала она. Я слишком много времени провожу в этом доме и разучилась его ценить. Может, пора возвращаться на работу.



Джеймс проснулся. Он зашторил окна в гостиной и зажег камин. Стены гостиной были выкрашены в темно-красный и увешаны большими картинами в золоченых рамах, которые, по его словам, он унаследовал от предков. Ему это нравилось. Когда они вошли, он сидел на кожаном диване и читал газету, но встал и взял Мэттью, подняв его над головой.

– Долго вы гуляли, – сказал он. В его голосе не было беспокойства, и ей стало обидно. По улицам разгуливал убийца, а ему было все равно. Он стоял, прислонившись к подоконнику, смотрел на комнату и весь сиял.

– Мы ездили к Венди.

– Она наверняка обрадовалась.

– Она считает, что человек, убивший Эбигейл Мэнтел, все еще может жить среди нас.

Он нахмурился.

– Думаю, это возможно. Ты снова думаешь обо всем этом кошмаре? Конечно, я не представляю, каково это.

Она была удивлена и тронута, подошла к нему и поцеловала его в лоб.

– Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось, – сказал он. – Ни с тобой, ни с Мэттью.

– Я знаю.

– Может, я приготовлю ужин? Уложи ребенка спать и приходи сюда.

Может, так и лучше, подумала она. Может, оставить фантазии о Дэне. В конце концов, он импульсивный и непредсказуемый, и даже не симпатичный, если подумать всерьез. Они могли бы быть счастливы вместе. Она могла бы пойти на небольшие уступки, ходить с ним добровольно в церковь, больше интересоваться его работой, регулярно проявлять инициативу в плане секса, пусть и без особых фантазий. А он будет о них заботиться. По какой-то причине она была уверена, что может ему доверять. Он бы согласился, чтобы она вернулась к преподаванию, хотя эта идея ему не особенно нравилась. Их брак мог бы быть спокойным, без ссор. И они могли бы быть не менее счастливы, чем большинство их друзей. Этого ей хотелось? Заслуживала ли она это?

Когда она уложила Мэттью и спустилась, Джеймс был на кухне. Он стоял у стола и нарезал лук и чеснок, настолько сосредоточившись на процессе, что не услышал, как она подошла. Он переоделся в джинсы и тонкий шерстяной пуловер. Пуловер был надет на голое тело, и со странным волнением Эмма поймала себя на мысли о том, как ткань, должно быть, покалывает его кожу. Она подошла к нему со спины, и ее рука скользнула под джемпер, пальцы обрисовали рельеф его позвонков и нырнули под пояс джинсов. Он повернулся, все еще держа нож в одной руке, а в другой – головку чеснока, обезоруженный. Он нагнулся и поцеловал ее в лоб, скользнул кончиком языка по векам.

– Брось это, – сказала она. – Потом приготовим. – Это был эксперимент. Получится ли забыть фантазии о Дэне Гринвуде и научиться жить реальностью? Тихой домашней жизнью?

Джеймс потянулся назад, чтобы положить чеснок и нож на стол, руки оказались за спиной, словно связанные. Он, не переставая, целовал ее, и на какое-то мгновение она почувствовала, как расслабляется.

Потом в дверь постучали. Три тяжелых удара. Казалось, в тихом доме зазвучало эхо. Эмма сразу же представила себе за дверью Веру Стэнхоуп. Она была уверена в том, что это Вера, представила себе, как она стоит, расставив ноги, атакуя дверь всем своим весом.

– Можем не отвечать, – несмело сказал Джеймс. Эмма знала, что это было бы слишком дерзко для него, к тому же он и так был немного смущен своим пленением.

Она помогла ему.

– Нет. Если это Вера Стэнхоуп, она не уйдет. Будет стоять там всю ночь, если нужно, потом достанет ордер и выбьет дверь.

Эмма была так уверена, что за дверью увидит инспектора, что почти почувствовала себя обманутой. Она планировала сыграть ярость. Вы понимаете, что мой ребенок спит? Я уже сказала вам все, что знала.

Но человек, стоявший на пороге, был выше, чем Вера Стэнхоуп, лучше сложен, почти спортивного вида. Он стоял спиной к входу и смотрел на площадь. Его длинные волосы были спутаны. На нем была тонкая ветровка, в ногах стоял маленький рюкзак. Этого человека она никак не ожидала увидеть.

– Крис. Что ты здесь делаешь?

Он повернулся к ней лицом. Все то же задумчивое выражение, которое появилось у него в университете. Она думала, это наигранная мина, способ привлечь женщин, но оно, похоже, стало для него привычным. Под глазами у него залегли тени, и в свете фонаря черты лица выглядели более резкими, чем обычно.

– Приехал повидать сестру, конечно, – сказал он. Он нагнулся и быстро чмокнул ее в щеку ледяными губами. – Надеюсь, у вас тут есть пиво. А то придется отправить Джеймса на поиски. Я ехал весь день. Чувствую себя ужасно.

– Как ты сюда добрался?

– На последнем автобусе из Халла. Черт знает сколько времени пилил.

– Надо было позвонить. Я бы за тобой приехала.

– Я не верю в машины. – Он рассмеялся. Она не могла понять, была ли это шутка, чтобы оправдать его неудобные привычки, или он смеялся над ней за то, что она восприняла его всерьез. Она никогда не знала, как на него реагировать. Хотя Эмма была старшей, она всегда чувствовала себя униженной его интеллектом. Пропасть между ними стала еще шире после смерти Эбигейл. И они не пытались ее сократить.

Она осознала, что все еще стоит в проходе, не пуская его в дом, и отошла в сторону.

– Проходи. Джеймс готовит ужин. Я уверена, пиво найдется.

Кухня была в дальней части дома, и она провела Криса внутрь. Днем здесь было темно и угрюмо, но сейчас, после уличной прохлады, кухня казалась теплой и даже гостеприимной. Джеймс снова взялся за лук. Он нарезал луковицу на тонкие, почти прозрачные полукольца.

– Еды хватит на троих? Посмотри, кто пришел к нам на ужин. – Ее голос зазвучал неестественно весело. Она не могла толком понять, как они относились друг к другу. Они общались довольно любезно, но однажды, на минуту забывшись, Джеймс сказал ей, что считает ее брата заносчивым. И это правда, подумала она. Иногда казалось, что Крис презирает весь мир, за исключением, возможно, пары нобелевских лауреатов.

Джеймс оторвался от разделочной доски. Видимо, он услышал голос Криса из прихожей и заранее подготовил ответ.

– Конечно, – сказал он. – Рад тебя видеть. – Он секунду помедлил. – Роберт и Мэри знают, что ты здесь? Мы могли бы их тоже пригласить.

– Господи, нет. – Крис пришел в ужас. – Прежде чем с ними увидеться, мне нужно хорошенько отоспаться.

Джеймс скинул лук с доски на сковородку.

– В холодильнике есть пиво, – сказал он. – Достань и мне тоже.

Когда Крис повернулся к ним спиной, Джеймс закатил глаза и скорчил гримасу. С чего бы это? Из-за отношения Криса к родителям или из-за разочарования от того, что вечер наедине потерян? Эмма не поняла.

Пока Кристофер пошел наверх принять душ, она накрыла стол и зажгла свечи в маленькой узкой комнате, дверь в которую вела прямо из кухни. Джеймс готовил салат. Он осторожно посетовал через открытую дверь:

– Ну, правда. Крис мог бы хотя бы предупредить. Мы могли быть заняты. Кто вот так вот является на порог?

– Он зацикливается, – сказала она. – Решил нас навестить, вот и все. Принял решение и уже не думал ни о чем, кроме как о дороге.

Кристофер всегда был таким, даже в юности. Циклился на предмете или проекте. Отдавал все свои силы. Всем остальным занимался поверхностно, отстраненно, и учителя знали, что в мыслях он где-то не здесь. Фиксация заканчивалась так же внезапно, как начиналась, и он переключался на что-нибудь другое – динозавров, или гравитацию, или какого-нибудь композитора. Его помешательство на птицах длилось неожиданно долго. Возможно, теперь ему надоели и тупики, и он приехал сюда.

В свое время они решили, что его неожиданные увлечения связаны с эксцентричностью ученого ума. Теперь Эмма задумалась, когда же начались эти фиксации. После переезда в Элвет или после убийства Эбигейл? И так ли они безобидны, как казались тогда, или указывают на более глубокие расстройства? Она пожалела, что не приложила больше усилий, чтобы понять его, когда они жили дома вместе, и решила, что его появление было хорошим знаком. Еще не поздно узнать его получше.

Сначала они ели молча. Ветер почти стих, но Эмма все равно его слышала, даже фоном. Она сделала пару попыток завязать разговор, спросила Кристофера насчет его работы, квартиры в Абердине, но вскоре поняла, что он вымотан. Он сидел, положив левый локоть на стол, подперев ладонью голову, правой держал вилку и запихивал пасту в рот. Она видела, что Джеймсу это не нравится. Он был помешан на застольном этикете. Периодически веки Криса закрывались, потом он вздрагивал, просыпался и какое-то время таращился на них широко открытыми глазами, как будто забыл, кто они. Он выпил пиво и почти всю бутылку красного австралийского вина. Эмма размышляла, какие трудности могли привести его обратно домой. Может, подсел на наркотики? Может, так ведут себя во время ломки? Она понятия не имела. Возможно, его депрессия – она подумала, что он, возможно, действительно в депрессии, – вызвана окончанием какого-нибудь любовного романа. Она и не думала, что приезд Криса в Элвет может быть связан с Эбигейл Мэнтел.

Они перешли к сыру и фруктам. Джеймс мягко сказал ему:

– Слушай, ты явно устал. Ложись спать, когда захочешь. Мы не обидимся.

– Нет! – Кристофер снова дернулся и мотнул головой. – Нельзя. Еще рано спать.

– Ну а я, думаю, пойду. Мне завтра рано вставать. – Он многозначительно посмотрел на Эмму. Может, он думал, что они продолжат с того, на чем остановились, когда Крис их прервал.

– Я тоже скоро пойду. – Но она постаралась, чтобы в голосе не звучало обещаний. К тому же она его знала – как только Джеймс ляжет в постель, сразу же заснет.

Она подождала, пока он поднимется, принесла еще вина из кухни, открыла и налила каждому по бокалу. Она не выпивала столько с тех пор, как узнала, что беременна. Но раньше ей никогда не приходилась играть роль старшей сестры. Ребенком она больше нуждалась в поддержке. А Крис был независимым, замкнутым.

– Что случилось, Крис? – спросила она. – В чем дело?

Он впервые за вечер выпрямился и посмотрел ей прямо в глаза.

– Ты не понимаешь? – он сказал это жестко, грубо. – Серьезно, ты настолько тупая, что так и не поняла?

Она почувствовала, как ее глаза наполнились слезами.

– Прости меня, – сказал он. – Я в раздрае. Не спал с тех пор, как все это началось снова.

– Что? – резко спросила она. – Что началось?

– Эбигейл Мэнтел. Все это.

– О самоубийстве Джини написали только вчера. – Она не понимала, что происходит.

– Конечно, я не из-за этого приехал, – ответил он. – Все началось задолго до этого. В «Гардиан» опубликовали заметку. О ней говорят уже много недель.

– Я не знала, что она что-то для тебя значила.

Она вспомнила, как в тот вечер, когда она нашла тело Эбигейл, они вдвоем смотрели из окна его спальни на залитых лунным светом людей, которые несли носилки. Вроде бы тогда он не казался опечаленным. Или она была слишком поглощена своей ролью в этой драме и поэтому не заметила?

– Она значила все, – ответил он. – Когда-то.

– Ты же был маленький.

– Четырнадцать лет, – сказал он. – Склонный к одержимостям.

– Ты же не встречался с ней? – Эбигейл считала ниже своего достоинства общаться с парнями их возраста. И уж точно ни за что бы не снизошла до того, чтобы пойти на свидание с кем-то вроде Криса.

– Нет, – сказал он. – Ничего такого.

– А что тогда?

– Я следил за ней. Повсюду. Все то лето. – Он уставился на бокал. – Это началось, когда мы встретились там, в Пойнте. Когда ты с ней впервые заговорила. Мы только что переехали. Папа вытащил нас покататься на велосипедах. Помнишь?

– Мы ели мороженое.

– Да! – он чуть ли не закричал. – Да!

– А Эбигейл приехала на машине отца и вышла познакомиться.

– Тогда все и началось. Я не мог перестать о ней думать. В прямом смысле. Я просыпался с мыслями о ней, она была со мной, в моей голове весь день, а по ночам она мне снилась.

– Она была твоим проектом на лето. – Ее испугала его страсть, и она надеялась перевести все в шутку, но он ответил серьезно.

– Нет. Проекты – это для ума. Эбигейл была больше, чем проект. Я даже сейчас не могу объяснить. Я не жду, что ты поймешь. Посмотри на себя. Ты замужем, мать, слишком разумная для фантазий.

– С браком фантазии не заканчиваются, – сказала она очень тихо. Но он все равно не слушал. Она вдруг подумала: Если бы Эбигейл меня сейчас слышала, она бы изобразила, что ее тошнит. Слишком банально. Слишком слащаво. Впервые за долгие годы она почувствовала, что соскучилась по девочке, которая, несмотря на все последующие в этом сомнения, была ее настоящим другом.

Он продолжил.

– Знаешь, я так и не смог от этого избавиться. Если бы она не умерла, наверное, я смог бы двигаться дальше, преодолеть это. А так – я застрял. Страсть, которая никогда не удовлетворится. Фантазия, которая никогда не исполнится. – Он попытался улыбнуться. – Безумие, да?

Он потянулся за бутылкой вина. Она заметила, что его рука дрожит.

– Ты знаешь, что у меня никогда не было девушки? Настоящей. Были какие-то периодически, на одну ночь. Обычно когда напивался. Обычно рыжеволосые. Но ничего больше.

Какое-то время Эмма молчала. Она посмотрела на него через стол, не зная, как реагировать. Кристофер никогда не разговаривал с ней вот так. Никогда не говорил ни о чем важном. Она даже не была уверена в том, что верила ему.

– Я не догадывалась, – сказала она наконец. – Почему ты мне сейчас об этом говоришь?

– Потому что мне нужно было с кем-то поговорить. Мне кажется, я схожу с ума. Не понимаю, что настоящее, а что нет.

– Это безумие, – ответила Эмма. – Тебе нужно это отпустить.

– А ты отпустила?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты цепляешься за прошлое. Что это? Чувство вины? Ты же никогда особенно не любила Эбигейл. Наверняка ты была шокирована, но вряд ли сильно тосковала.

– Она была моей лучшей подругой.

– Нет, – сказал он. – Она была твоей единственной подругой. Других у тебя не было. И она постоянно напоминала тебе об этом, да? Не позволяла забыть, как многим ты ей обязана. – Он посмотрел ей в глаза. – Я всегда считал, – он сделал паузу, – что в глубине души ты ее ненавидела.

– Это не так, – ответила она, но воспоминание, которое мелькнуло у нее мгновение назад, как Эбигейл гримасничает и они вместе смеются, померкло.

Глава пятнадцатая

Эмма оставила Криса сидеть за столом, угрюмо уставившись в бокал с вином. Он замолчал и перестал на что-либо реагировать. Она пожелала ему спокойной ночи, но он, казалось, не услышал. Она медленно поднялась по лестнице. У нее больше не было сил на брата, но спать еще не хотелось.

Днем раньше они переселили Мэттью в его собственную спальню. Джеймс приготовил ее, когда она забеременела. Ради любви он даже согласился на цвета, которые она выбрала и которые были совсем не в его вкусе. Под ее руководством он покрасил старые обои в желтый и прикрепил бордюр, на котором были изображены волны, лодки и рыбки. С потолка свисал мобиль из серебряных звездочек. Она остановилась у приоткрытой двери и заглянула внутрь. Ребенок лежал в кроватке на спине, раскинув руки, спокойный и мягкий, как тряпичная игрушка.

Как она и думала, Джеймс уже спал. Она посмотрела на него, пытаясь воссоздать то возбуждение, которое ощутила, когда прикасалась к нему вечером, но оно исчезло. Он не пошевелился, когда она стала ходить по комнате. Она начала раздеваться, но чувствовала себя слишком беспокойно, чтобы уснуть. Прошла босиком по деревянным половицам, покрытым морилкой и лаком, прикосновение к которым всегда напоминало ей об уроках физкультуры в школьном спортзале. Одна учительница увлекалась современным танцем, и они, одевшись в черные трико, прыгали и извивались по залу под странную электронную музыку. Эбигейл считала эти упражнения нелепыми и не скрывала своих чувств. Эмма тогда разрывалась. Она втайне наслаждалась свободой движений, испытывая тот же восторг, как когда бежишь по песку к морю. Но из-за Эбигейл ей тоже приходилось язвить.