— Отец...
— Да. Она не знала, как решить эту проблему.
— Но ведь ей вовсе не требовалось его благословение.
— Она жаждала его, Бен!
Было почти два ночи, порывы ветра сотрясали дом, точно на него накинулось целое войско гоблинов.
— А кстати, — спросила она, — как влез во все это Арти Данн?
— Случайно. — Я рассказал ей о встрече с Данном и Персиком в «Нассау Инн». — Тебя что-то смущает?
— Этот Данн. Джокер в колоде.
— Ты его знаешь?
— Как-то брала у него интервью в Риме. Ну, спрашивала о романах, о том, как они вписываются в его концепцию веры. Бойкий на язык человек, с большими связями. Строит из себя простого и свойского парня, а кардинал Д\'Амбрицци посылает за ним лимузин. Всех знает. В том числе и Папу. И знаешь, мне как-то не верится, что Арти Данн мог оказаться здесь случайно.
— Да нет, я совершенно случайно встретился с ним в...
— Уверена, что так. Ты — случайно. Я имела в виду другое: он не так прост, как кажется. И еще не знаю ни единого человека, который бы толком знал, чем он действительно занимается.
— Да, пожалуй. Не далее как сегодня вечером задавал ему вопросы и не получил ответа ни на один.
Оба мы иссякли. Прибрались на кухне, потом я взял ее сумку и повел наверх, в гостевую комнату. И стоял в дверях, пока она осматривалась.
— Рада, что я сейчас с тобой, Бен. И еще... мне страшно жаль, что так вышло с Вэл. — Она поцеловала меня в щеку.
Я притворил дверь и пошел к себе, спать.
* * *
После знакомства с Элизабет, всех этих наших гулянок в баре Пита и заснеженном парке Грэмерси, мы встретились с Вэл за завтраком в нижнем кафе «Уолдорф». Элизабет еще спала. Вэл спросила, хорошо ли я провел вчера время. Я сказал, что просто отлично.
— Тогда почему физиономия такая вытянутая?
Я отмахнулся.
— По утрам приходит суровая реальность. Наверное, слишком уж веселился вчера. Возможно, недоволен тем, что нельзя и дальше продолжить в том же духе. А может, не нравится, что старею.
— А вы с Элизабет, похоже, поладили, — с улыбкой заметила она. — Я рада. Порой мы с ней настолько близки, что это даже пугает. Работаем на одной волне. Она — моя вторая половинка или обратная сторона, Бен. Мы с ней легко могли бы махнуться жизнями.
— Она красивая, как и ты, — усмехнулся я.
— Мужчины, — пробормотала она. — Мужчины всегда «западали» на Элизабет. Это не ее вина, но такое внимание начинает докучать. Самая красивая девушка среди представителей прессы Рима. Да к тому же еще монахиня, что придает ухаживаниям особую остроту и занимательность в глазах всех этих парней. Это ее просто бесит. Вот почему я рада, что вчера она чувствовала себя легко и свободно.
— Она так и собирается остаться монахиней?
Сестра ответила не сразу, сидела, задумчиво покусывая поджаристый кончик круассана.
— Кто из нас останется? Да, это вопрос, Бен. Мы сами сделали выбор, жить в этом мире, но как-то не очень получается следовать всем его правилам. Все мы в той или иной степени активисты, и никто не знает по-настоящему, как долго будет еще терпеть нас Церковь. Ведь это мы заставляем Церковь меняться, мы не уступаем, не сдаемся, но ведь Церковь может в любой момент оттолкнуть нас. Если ее сильно разозлить, держись, только перья полетят! Любой, кто встает на пути этого гигантского отлаженного механизма, должен быть готов к чему угодно.
— Ну а ты? Ты останешься?
— Все зависит от степени давления, не так ли? Начнет тошнить, уходи. Нутром чую, что Элизабет останется. Она верит в изначальную правильность и доброту целей, которые ставит перед собой Церковь. А я?... Я не знаю. Мне не хватает ее обязательности, ее философской убежденности. Я нарушитель спокойствия, маленькая эгоистичная грубиянка, скандалистка, исчадие ада. Но если они позволят мне остаться эдаким маленьким скрипучим винтиком в от-лаженном механизме... что ж, тогда, может, я так и умру монахиней. — И тут вдруг она потянулась через стол, взяла меня за руку и крепко ее сжала, точно заранее утешала в скорби, которая меня ждет. Тут я сказал ей, чтоб ела яйца, иначе остынут, даром, что ли, заплатил почти десять долларов за каждое яйцо. Позже мы расцеловались, и я пошел к себе в контору на Уолл-Стрит.
* * *
От нас у курии язва. Мы заставляем Церковь меняться, мы не так уж слабы, можем оказать давление... Но Церковь всегда может нанести ответный удар. Если ее сильно разозлить, держись, только перья полетят! Любой, кто встает на пути этого отлаженного гигантского механизма, должен быть готов к чему угодно...
Я очнулся от сна и воспоминаний о Вэл и Элизабет. Шесть утра, за окном темно и холодно. Дует отовсюду. Я натянул одеяло до самого подбородка. И еще долго лежал в полудреме и видел Вэл, слышал ее голос, доносившийся из прошлого. И это резко вернуло меня в настоящее. Все сходится, подумал я вдруг. Страх, который я слышал в ее голосе, когда она звонила, заставил меня подумать... Нет, все обстояло даже хуже, чем ожидала моя бедняжка сестра.
Неужели все ответы в кожаном портфеле?
Если все это так важно и она боялась, что они — они! — ее преследуют, тогда почему она позволила им заполучить этот самый портфель? Почему не спрятала где-нибудь в надежном месте?
И однако была какая-то логическая непоследовательность в моем анализе поведения Вэл. Она знала, что в опасности. Должна была понимать, что в портфеле ее хранится бомба замедленного действия. Вэл вовсе не была столь наивна. Хорошо знала, в какие игры играют в этом мире. Должно быть, обнаружила, где захоронены трупы... И позволила убийце заполучить портфель?
Могла оставить его в банке, застраховаться в какой-нибудь компании. На случай ее смерти, убийства, пропажи портфеля...
Тут я резко сел в постели. Ну, конечно! Ей нужно было надежное место. Место, куда бы не сунулись плохие ребята.
Я спрыгнул с кровати, дрожа от холода, накинул старый клетчатый халат, пребольно стукнулся большим пальцем ноги об угол бюро, нащупал на стене выключатель.
Игровая комната!
Там пахло пылью и пустотой, шторы наглухо задернуты, обои в нескольких местах отошли. Дверь распахнута настежь — точно портал в мир детских воспоминаний. Мне казалось, я вижу Вэл в коротеньком платьице с завышенной талией и в белых носочках. Сидит в уголке, где держит свои книжки и краски. Я тоже проводил здесь немало времени, возился со своими бейсбольными открытками, самое почетное место среди которых занимала карточка с портретом Джо Димаджио, покрикивал на сестру, говорил, чтоб не лезла, не мешала...
Откуда-то из темноты донесся шорох и писк. Через комнату пронеслась белка, заглянула в пустой камин, затем скрылась среди коробок с игрушками и книжками, в любимом уголке Вэл, между окном и шкафом. Я щелкнул выключателем, над головой вспыхнул свет. Открылось то, что скрывалось в тени: детский педальный автомобиль, скопированный с «Бьюика», пара велосипедов, черная грифельная доска, стопки и коробки с книгами, большой, отделанный медью барабан, появившийся как-то в Рождество. Вэл обожала бить в него, поднимая несусветный шум. Потом нашла ему лучшее применение.
Я пересек комнату, опустился на колени, прямо на пыльный пол, перед барабаном. Здесь явно кто-то побывал до меня. Она наверняка спрятала свои сокровища в старом своем тайнике, где никто не стал бы искать.
Бока барабана были покрыты толстым слоем пыли, а вот одна из панелей с изображением ухмыляющегося клоуна была чисто вытерта. Кончики моих пальцев под панель не пролезали, а потому пришлось использовать совок для песка из детского пляжного набора. Я перевернул чертов барабан, чтоб было удобнее, ковырнул совком, что-то треснуло. Но панель сдвинулась с места.
Я запустил руку в барабан и понял, что надежды мои были беспочвенны.
Там было пусто.
Нет, этого просто быть не может! Вэл была здесь. Она становилась перед барабаном на колени, она оставила смазанные отпечатки пальцев в пыли, на стенках. Она использовала свой старый тайник из детства...
И тут я нашел.
Видно, он выпал из щели, когда я переворачивал барабан. И только теперь я нащупал его внутри. И вынул из барабана.
— Чем это ты тут занимаешься? Практикуешься в игре на барабане?
В дверях стояла сестра Элизабет. На ней была мешковатая пижама в полоску, и еще она терла глаза и зевала во весь рот.
Часть первая
* * *
— Просто умираю с голоду, — сказала она. Открыла холодильник и начала перечислять содержимое. — Так. Яйца. Окорок, индейка, паштет, сыр, лук, масло... Одного не хватает для полного счастья — английских булочек. — Я дал ей свой старый халат. Она довершила ансамбль парой толстых шерстяных гольфов Вэл. Оглядела кухню и сняла с крючка сковородку для приготовления омлета. — Ага, еще и яблоки есть. Их можно покрошить, очень вкусно получается. — Она улыбнулась мне. — Наверняка знаешь, что завтрак — самая важная трапеза дня. И нет, я вовсе не ем так каждый день дома. — Она стала разбивать яйца. — Весь фокус в движении запястья. Помнишь Одри Хепберн в «Сабрине»? Так что тебе удалось обнаружить?
В осаде
Я сидел за кухонным столом и разглядывал найденный в барабане снимок. Очень старый, пожелтевший и потрескавшийся, как фотографии мамы и папы, сделанные в Лаго Маггиор в 36-м. Только ни отца, ни матери на этом снимке не было. Четверо мужчин. А на обратной стороне маленький штамп или торговая марка с надписью по-французски. Снимок на память, из чьего-то чужого альбома.
— Мне это ничего не говорит. Четверо незнакомых парней за столом, снято в незапамятные времена. Наверное, где-то в клубе — кирпичные стены, свеча воткнута в бутылку, задний фон затемнен, прямо как в пещере. Четверо мужчин.
Она резала лук и яблоки на толстой деревянной доске. Получалось у нее ловко. Быстро. Ни порезов, ни крови. Затем она вытянула шею и еще раз взглянула на снимок.
— Пятеро.
— Четверо, — сказал я.
— Могу поспорить, там был еще один парень, который их и щелкнул. — Я кивнул. — И ты знаешь одного из них. Того, кто сидит рядом с четвертым. Кто такой этот четвертый, нам не разобрать, снят практически с затылка. А вот номер три, если смотреть слева направо, так он сфотографирован в профиль. Ты присмотрись хорошенько. Шнобель узнаешь?
Я присмотрелся. Действительно, она права, что-то знакомое. Но я никак не мог вспомнить.
— Так вот, — сказала Элизабет. — Я имела удовольствие видеть его довольно часто. Такие носы запоминаешь навек. — Она закончила резать лук и яблоки. Выпустила и расплавила в сковороде кусок масла. Вода в кофеварке закипела, аромат свежего кофе заполнил кухню. Элизабет взбивала с полдюжины яиц в воде. — Это более ранняя версия отца Джакомо Д\'Амбрицци.
— Ну да, конечно! Только здесь он без усов. А когда отец привез его к нам после войны, он носил такие тоненькие черные бандитские усики. Я тогда таких ни у кого не видел, разве что в немом кино. Да, ты молодец, глазастая девочка! Но смысл этого снимка...
I
— Я всего лишь повариха. — Она томила мелко нарезанный лук и яблоки в масле. Стояла спиной ко мне, работала споро, как настоящий профессионал. — Одно мы знаем наверняка. Этот снимок был чем-то важен для Вэл. Иначе зачем она спрятала его в барабане? Спрятала от всех, кроме нас с тобой...
День обещал быть замечательным.
— И все равно не понимаю, — сказал я. — И ведь, потом, она и не догадывалась, что я знаю о барабане. Откуда ей было знать, что я полезу в него?
— Ошибаешься. Вэл мне много чего о тебе рассказывала. О том, как ты нашел в подвале черный порошок...
Легкий морозец сковал в безветренном воздухе опушенные снегом ветви деревьев, и придорожные березы будто плыли в ярко-голубом, совсем не зимнем, небе, сверкая мириадами искорок в розоватых лучах восходящего солнца, отбрасывая густые длинные тени.
— Шутишь!
Настроение у Николая Самойленко было под стать этому прекрасному утру — вчера к полуночи они все же успели закончить монтаж очередной программы из цикла «Деньги», завтра передача уже выйдет в эфир, и теперь у него впереди было двое волшебных суток — свободных, безмятежных, по-настоящему счастливых, двое предновогодних суток…
— О знаменитой глиняной ноге. О том, как она однажды спрятала твой рождественский подарок в барабане. Она знала, что ты догадывался, что барабан был ее тайником, но молчала. И специально прятала в нем разные веши, которые хотела, чтоб ты нашел. Это было своеобразной игрой, Бен. Ты был старшим братом и часто подшучивал над ней, вот и она решила подшутить... — Она на секунду умолкла. — Знаешь, Бен, она спрятала этот снимок в барабане специально, чтоб ты нашел его там, если с ней что случится. И ты нашел. Это ключ. — Она повернулась к плите и начала выливать в сковородку взбитые яйца.
На даче под Минском, куда он сейчас спешил, его ждала семья — жена и дочурка. В бревенчатом домике с печкой и камином под сенью заснеженного тихого леса эти выходные пролетят быстро и незаметно, но Николай очень надеялся, что они дадут столь необходимый ему в последнее время заряд энергии, восстановят силы, профессиональный азарт, способность подолгу недосыпать и недоедать, если это бывало необходимо. Ведь он в душе всегда гордился своим чисто журналистским умением спать по три часа в сутки на протяжении двух недель подряд или питаться раз в день, но теперь он чувствовал только огромную усталость и напряжение Бешеный ритм последних месяцев работы буквально валил его с ног.
— Снимок Д\'Амбрицци в барабане — это ключ?...
Она энергично размешивала яйца с луком и яблоками. И, как ни странно, я вдруг почувствовал, что жутко проголодался.
Предчувствуя скорое свидание со своими любимыми, Николай не сдерживал машину. «БМВ» летел по пустынному утреннему шоссе как стрела, лишь чуть громче, чем обычно, ревел двигателем на высоких оборотах. Этой машине такую скорость можно было позволять — он не знал автомобиля, способного лучше «держать» дорогу, лучше разгоняться и лучше слушаться руля, чем его 318-я «переходная» модель.
— Может, Д\'Амбрицци здесь и не важен.
И вдруг…
— Тогда другие трое?
— Четверо. Ты все время забываешь о человеке, сделавшем снимок.
Впрочем, Николай так и не понял, что же вдруг произошло. Точнее, он понял, но не успел осознать, почему это случилось Его «БМВ» приближался к перекрестку с проселочной дорогой. Николай ехал по главной, и поэтому даже не подумал сбрасывать скорость. Тем более, что «КамАЗ», стоявший у перекрестка не двигался, явно пропуская его, мигая сигналом поворота. Но когда до перекрестка оставалось всего-то метров пятьдесят, «КамАЗ», выбросив клубы черного дыма, вдруг резко рванул с места и выехал на шоссе.
В девять утра прибыла секретарша отца, Маргарет Кордер, и сразу принялась за то, что получалось у нее лучше всего: завладела всем пространством и нашим вниманием, отгородила меня от всех ненужных звонков и посетителей, от всего внешнего мира, словом, делала то же, чем занималась тридцать лет, работая на отца.
Вцепившись в руль и судорожно нажав на тормоза, Николай с ужасом понял, что высокая насыпь дороги не позволит ему съехать в кювет. И зачарованно, как при замедленной съемке, будто все происходящее не касалось его, смотрел, как, стремительно приближаясь, преграждает путь его «БМВ» сначала кабина грузовика, затем сдвоенные задние колеса и, наконец, полуприцеп.
Затем приехал Сэм Тернер с другом отца Данна Рэндольфом Джексоном из нью-йоркского департамента полиции, крупным чернокожим мужчиной, некогда игравшим за «Джаэнтс». Они пробыли у нас от полудня до половины третьего. И это скорее напоминало беседу, нежели официальный допрос. Джексон пил апельсиновый сок и задавался вопросом, что может связывать убийства в Нью-Йорке, расследованием которых занимался он, с убийством в Принстоне. Я решил, что не стоит отступать от хорошо проторенной дорожки фактов. И не стал обсуждать с ними Церковь, взаимоотношения Вэл и Локхарта; не стал упоминать о портфеле, о новой книге Вэл, о четырнадцатом веке и Второй мировой войне, о священнике, покончившем с собой в нашем саду. Не было смысла.
«Пронесет! Успею!» — искоркой мелькнула надежда на спасение, но в это самое время, перегородив всю проезжую часть длиннющим полуприцепом, «КамАЗ» резко остановился. И уже в следующее мгновение, так и не сумев толком сбросить скорость на скользком заснеженном асфальте, «БМВ» влетел под полуприцеп.
Когда они уже собрались уходить и Джексон говорил о чем-то с сестрой Элизабет, Сэм Тернер отвел меня в сторонку и сказал, что никаких материалов по делу о самоубийстве священника так и не нашел.
Удар. Жуткий скрежет. Лобовое стекло — вдрызг. Рвущая жилы резкая боль в ногах.
— Зато вспомнил его имя, — сказал он. — Француз. Отец Винсент Говерно. Я позвонил старику Рупу Норвичу. Он очень расстроился, узнав о твоей сестре, Бен. И еще Руп сказал, что забрал папку с делом Говерно с собой, когда выходил на пенсию. Я прямо ушам своим не поверил, ведь старина Руп был всегда таким буквоедом. Ну и сказал ему, что это незаконно. На что тот ответил: «Может, приедешь и арестуешь меня?» Да, тот еще персонаж, наш старина Руп!
И тут же — тишина.
* * *
И — темнота…
Едва автомобиль с Тернером и Джексоном скрылся из вида, как мы с сестрой Элизабет уселись в мою машину и двинулись в сторону побережья, к Джерси, примерно в часе езды от Принстона. День выдался пасмурный и холодный. Часть дороги обледенела, над оврагами и полями, превратившимися в голые борозды коричневой промерзшей земли, дул пронизывающий ветер.
Николай потерял сознание.
* * *
Он же вздымал с дюн тучи песка, когда мы наконец нашли деревянное бунгало Рупа Норвича. Штормы, соль и песок сделали свое дело — краска на стенах поблекла и осыпалась. Но сам домик и лужайку перед ним отличала та безупречная аккуратность, которой часто бывают отмечены жилища удалившихся на покой вояк и полицейских, которые не знают, чем себя занять. Норвичу было восемьдесят или около того, и он очень обрадовался гостям. Меня он знал еще с детства и страшно горевал из-за Вэл. Потом стал расспрашивать об отце. Он чувствовал себя едва ли не виноватым: Вэл погибла, отца хватил удар, а сам он еще бодр и полон сил.
Жизнь провинциального журналиста Николая Самойленко резко изменилась после громкого «дела о похищении детей», раскрученного в Одессе бригадой российской ФСБ под командованием Бондаровича.
— Я не то что твой папаша, не решаю судьбы Церкви и мира, — сказал он, засунув пальцы за подтяжки и провожая нас в гостиную, где было слишком много мебели и стояла удушающая жара. — Но без дела не сижу. Упражняю мозг. Компьютерные игры, — он указал на монитор и приставку, — они, знаешь ли, ключ к нашему времени. Черт, да с их помощью я летаю в космос, веду сражения с инопланетянами, играю в гольф, бейсбол, и все это не выходя из дома. Да, это вещь! Стараюсь идти в ногу со временем, слушаю музыку, всякие эти новые рок-группы, «хеви-метал». Кстати, этот парнишка Спингстин из «Бисти бойз», он нашенский, из Джерси. Ну и конечно, диски с записями Теда Уимса 78-го года, и песни Перри Комо. Вы видите перед собой восьмидесятидвухлетнего старика, который пытается убедить свою двадцативосьмилетнюю внучку, что знает, что происходит в мире. — Он болтал без умолку, видно, такая возможность выпадала ему нечасто. — Несколько лет назад ее мать заболела болезнью Альцгеймера и скончалась. А я торчу здесь, занимаюсь всей этой ерундой, старый болтливый дурак, сами видите, никак не могу заткнуться. Сэм Тернер сказал, будто вы интересуетесь молодым Винсентом Говерно. Бедняга...
Вообще вся эта история — то, как неожиданно и странно переплелись судьбы прежде едва знавших друг друга бывших «афганцев» Самойленко и Бондаровича, как невообразимо случайно и одновременно неизбежно попал бывший старлей спецназа Банда на агентурную работу в Федеральную службу безопасности, как сказочно повезло одесскому журналисту-репортеру Самойленко, волей судьбы оказавшемуся в самом центре самой сенсационной за последнее время операции спецслужб, да еще не просто сторонним наблюдателем, но самым непосредственным участником, — вся эта история даже теперь, спустя полтора года, казалась Николаю Самойленко нереальной.
Он уселся в кресло-качалку. Мы с Элизабет разместились на диване. Руп Норвич был высоким костлявым стариком в футболке и кроссовках «Рибок». Элизабет он одобрительно осмотрел с головы до пят и с сомнением вскинул бровь, когда я сказал, что она монахиня.
Но ведь все это — было.
— Сэм говорил, у вас вроде бы сохранилось дело, — сказал я.
Банда, принимавший помощь Николая во время работы в Одессе и даже проводивший допросы в присутствии журналиста, не подвел друга — после завершения операции он подробно ознакомил газетчика со всеми деталями дела, рассказал о своих приключениях в Чехии, о захваченном архиве и объяснил от обнародования каких фактов на страницах прессы лучше пока воздержаться и почему.
— Да, забрал его с собой, когда уходил пятнадцать лет назад. Не хотел, чтобы оно преследовало Сэма, как призрак из прошлого. А потом вдруг подумал: не хочу, чтобы и меня преследовало. Ну и сжег его. — Он громко расхохотался. — Уничтожил все доказательства.
— Какие доказательства? — спросила Элизабет.
В итоге серия сенсационных материалов, появившихся сначала в одесской «Вечерке», а затем перепечатанная в нескольких киевских и московских изданиях, прославила фамилию Николая Самойленко во многих уголках бывшего Союза.
— Доказательства того, что в наши дни называют «сокрытием». Так до сих пор с этим и не смирился. Так уж был воспитан, ничего не поделаешь. Хоть и учили меня уму-разуму. На свете полно куда более важных людей, чем какой-то коп из Принстона. Ценные то были уроки. Все учитывалось, все. — Он улыбнулся каким-то своим мыслям.
Уже в то время он получил ряд заманчивых предложений, позволявших быстро и без проблем сделать приличную журналистскую карьеру, но, на свою беду, предпочел завершить начатое дело и со всем пылом и энтузиазмом ринулся на расчистку «авгиевых конюшен» одесского здравоохранения.
— И что же хотели скрыть?
Дело в том, что, раскрыв один из механизмов похищения детей и разгромив преступный координирующий центр в Праге, ФСБ, стараниями Банды, получила в свое распоряжение архив торговцев детьми. Обнародовав известные ей факты и подняв на весь мир крик о своем профессионализме и компетентности, Федеральная служба безопасности сразу же… успокоилась. Руководство «федералки» передало имеющуюся документацию украинскому КГБ в обмен на какие-то бумажки, предоставив тем самым коллегам из бывшей союзной республики право самим доводить операцию до логического конца. И вот с этого-то момента для знаменитого уже репортера Николая Самойленко любая новая информация «по одесскому делу» оказалась закрытой, впрочем, как и для любого другого журналиста. Тема «заглохла».
— Видите ли, сестра, тут не только в этом дело. Важно, кто был заинтересован в сокрытии. Не думаю, Бен, что твой отец знал обо всех этих закулисных маневрах. Мне даже жаль его было, наверное, впервые в жизни он тогда оставался в неведении. Начальником моим был тогда Клинт О\'Нил, и все это было спущено сверху и свалилось на Клинта. Крепкий был такой парень, коренастый, этот Клинт, и вот однажды он пропустил пару пива и проболтался. Сказал, что его едва не закопали заживо из-за этого дела Говерно. Но нужно было тянуть свою лямку, и потом, не станешь же спорить с губернатором, сенатором, архиепископом, всеми этими тяжеловесами политических игр и баталий...
Через некоторое время, так и не дождавшись сколько-нибудь заметных действий со стороны украинского КГБ, Коля решил самостоятельно заняться расследованием тонкостей механизма преступления. Он чувствовал, что имеющийся в его распоряжении материал содержал лишь малую часть того, что творилось на самом деле, и был сильно удивлен и озадачен пассивностью служб госбезопасности. Он подозревал, что существует еще великое множество как способов похищения детей, так и методов переправки их за границу. Он был уверен, что круг высокопоставленных чиновников, замешанных в эту аферу, отнюдь не ограничивается уже снятым с должности начальником управления здравоохранения Одесского горисполкома.
— И весь этот сыр-бор поднялся из-за священника, который преподавал девочкам изобразительное искусство, а потом вдруг съехал с катушек и повесился? — недоверчиво спросил я.
И Николай, не успокоившись, снова пошел по следу. Правда, на этот раз в одиночку.
Теперь Терье раскололся. Он откровенничал с Кнутом так, словно доверял ему. Он всё ещё надеялся оправдаться.
— Видишь ли, сынок, проблема тут в том, что он вовсе себя не убивал. Ну, разве что изобрел весьма оригинальный способ самоубийства, сперва огреть себя молотком по затылку, а уж потом повеситься, мертвым. Потому что все случилось именно так. Это было самое настоящее убийство.
— И правда так и не выплыла наружу?
Кнут покачал головой:
Ему повезло — тогда его не убили. Наверное, преступникам просто не хватило времени. Слишком сообразительным и проворным оказался журналист, слишком быстро понял, по краю какой пропасти ходит он с завязанными глазами, и по совету своего шефа уехал из Одессы…
— Нет, никогда. — Он усмехнулся, провел ладонью по ежику коротко стриженных белых волос. — И никогда не всплывет. Дело так и осталось нерасследованным. Просто зарегистрировали как самоубийство. Твой отец наткнулся на труп в яблоневом саду, ну и пошли разговоры и сплетни, сам знаешь, как любят распускать языки люди, но что он мог тут поделать?
– А тебе не приходило в голову, что одно дело – убить собак, и совсем другое дело – убить человека?
* * *
— Какие сплетни?
– Тогда ещё никто не собирался лишать его жизни.
Белый облупленный потолок.
— Прошу прощения, сестра, это не для ваших нежных ушек. Но вы, думаю, понимаете...
Терье не смотрел на Кнута, он сидел с поникшей головой.
Мрачная, крашенная грязно-голубой масляной краской стена.
— У нас в монастырях прячут беременных монахинь, — сказала Элизабет. — Итак, что за слухи?
– Мне казалось, что всё складывается в мою пользу.
Ржавые скрипучие железные кровати с облезлым никелем гнутых спинок.
— Да, да, конечно, — закивал Руп Норвич. — Люди, они везде люди, всегда ими остаются, не так ли?
Кнут покачал головой и тяжело вздохнул.
Противный свет дневных ламп, неприятно мерцающий под потолком.
— А вы не думали, что его могла убить монахиня?
– А Мадс и Карстен? Они-то ведь знали, что творят?
Серая темнота за окном.
— Нет, Бен. Люди говорили, будто от него забеременела одна из его учениц. И ваш отец убил за это Говерно. Но все это только разговоры. Оружия мы так и не нашли, черт, да что там, его даже и не искали. Короче говоря, самоубийство.
– Они считали, что за них это сделает кто-то другой. Меня они ни о чём не спрашивали. Честно говоря, было бы достаточно того, чтобы он просто вышел из строя. Яд, который я подсунул ему, был смесью двух разных сортов. Ему достался тот, опасный, который выглядит как сахар.
Боль в груди, в голове, в ногах…
— Что ж, неудивительно, что отец отказывался об этом говорить. Наверное, его просто бесили эти слухи. Все же странно. Тогда почему Вэл вдруг стала задавать вопросы, и именно сейчас? — Вопрос был чисто риторический, но у Рупа Норвича нашелся на него ответ.
– Но как ты допустил, чтобы тебя впутали в такое преступление? Неужели Северный полюс был так важен для тебя, что ты был готов пожертвовать и жизнью своего ближнего, и запятнать свою честь?
Николай тяжело вздохнул, устало закрыл тяжелые веки слипающихся глаз, и снова провалился в черную пустоту тревожного посленаркозного сна.
— Небось, думаете, она что-то узнала, да? — сказал он. — Или же у нее появилась версия, возможно, даже подозрение? Господи, да ведь с тех пор столько воды утекло! След давно остыл. — Он пожал угловатыми костлявыми плечами. — А для меня... словно вчера все это было. Бедняга парень. Не повезло ему. Мало того, что убили, так еще и убийцу никто не стал искать, а во всех бумагах записали «самоубийство». Чертовски не повезло. Вы согласны? К тому же он был священником.
Терье обернулся и взглянул на Кнута, глаза его сузились и напоминали чёрные прорехи в лице.
Заканчивались вторые сутки после аварии…
* * *
– Я очень сожалею об этом. Я и сам не могу понять, что на меня нашло. Отец мой крутого нрава, он шуток не любит. Он тоже отравил меня – своей суровостью и беспощадностью. Я мечтал, чтобы он гордился мной.
* * *
Терье сплюнул в снег.
Вернувшись домой, мы обнаружили, что у Маргарет Кордер все под контролем. Звонили друзья семьи, она обстоятельно поведала каждому о положении дел. Приготовления к похоронам шли полным ходом. Тело отдадут из морга завтра, сами похороны состоятся послезавтра. Заходил агент из похоронного бюро, хотел показать мне снимки гробов, на выбор. Я сказал Маргарет, что тут нужно что-то простое и респектабельное, и она обещала заняться этим. Маргарет организовывала похороны моей мамы. И знала в этих делах толк.
А поначалу все шло как по маслу.
– Он богат, понимаешь. Акции и недвижимость, сотни миллионов. Ты когда-нибудь задумывался о том, что бы ты сделал с такой кучей денег? А я думал, и не раз.
Звонил отец Данн из Нью-Йорка, обещал перезвонить позже. Звонил Персик. Пришли два послания из офиса кардинала Д\'Амбрицци в Риме, оба предназначались мне. Был даже один звонок из канцелярии Папы, но там просто выразили соболезнования и перезванивать вроде не собираются.
Удача тогда сама явилась к нему в образе полной пожилой женщины в стареньком поношенном пальто с вытертым песцовым воротником — остатком, как принято выражаться, прежней роскоши.
– Но ведь в любом случае ты – его законный наследник?
— Вам не о чем беспокоиться, — сказала мне Маргарет. — Я включила автоответчик и перевела все звонки в свой офис в «Нассау Инн». Поеду туда попозже. Ваш отец под наблюдением врачей в палате интенсивной терапии, получает все необходимое. Ненадолго даже пришел в себя, но сознание еще замутнено. Сейчас спит. Они обещали позвонить, если будут какие перемены. Вот, собственно, и все.
Она робко постучала в дверь его кабинета с табличкой «Николай Самойленко, обозреватель» и несмело протиснулась внутрь, смущенно поклонившись:
Терье покачал головой:
— Вы просто чудо, Маргарет!
— Можно к вам?
– Деньги мне не достанутся, если отец решит, что я слабак и ни на что способен. Он завещает их фонду. Надо торопиться. Он уже стар и немощен.
— Мне за это платят, Бен, — ответила она с холодной улыбкой. Эта женщина была свидетельницей войн между мной и отцом и всегда соблюдала нейтралитет. И всегда давала мне только хорошие советы. — Главное сейчас сохранять бодрость духа и постараться вытащить отца.
– Но убить кого-то…
Женщина остановилась у порога, так и не закрыв за собой дверь, будто боясь ступить дальше.
— И еще выяснить, кто убил мою сестру, — сказал я.
— Уж не знаю, как вас по батюшке величать… Вы — Николай Самойленко?
– В тот вечер Свейн угодил в полынью. Ему казалось, что кто-то дал псам что-то несъедобное. Он устроил дикий скандал и с тех пор только лично занимался собаками. Он мог бы потребовать компенсации, если какая-нибудь из собак погибла бы. Когда я сидел в палатке и выслушивал всё, что у него накипело, я понял, что мы в нём больше не нуждаемся. Он был хорошим погонщиком собак, но лыжник из него был никакой. Он нас тормозил, стал балластом. А Мадс вообще стал сомневаться, буквально во всём и во всех. Нет, Свейн сам во всём виноват. Если бы он только держал язык за зубами…
— Но в первую очередь надо позаботиться о живых, — парировала она и обернулась к сестре Элизабет. — Не желаете ли чашечку чая, сестра? Прислугу я отослала домой. От этой парочки слишком много шума и суеты. И бестолковщины. А она... так все время разражается рыданиями. Честно признаться, мне это показалось просто невыносимым. Пожалуй, тоже выпью чаю, это взбодрит.
— Да, я Самойленко, — Коля нехотя оторвал взгляд от монитора компьютера, недовольно повернувшись к посетительнице — ведь осталось всего несколько монстров, и очередной уровень «DOOMa», модной игрушки этого сезона, был бы открыт. — Что вы хотите?
Они сидели рядом. Что ж, всё было сказано, и добавить нечего. Теперь Кнут знал, что произошло. Он снова вздохнул.
— Чай — это замечательно, — сказала Элизабет, и они отправились на кухню. Элизабет в слаксах, смешных шлепанцах и толстом синем свитере все больше и больше напоминала мне Вэл. И это было и хорошо, и плохо одновременно.
— Не знаю, как ваше отчество… — снова напомнила старушка (так Коля тут же окрестил ее про себя), неловко пожимая плечами и окидывая внимательным взглядом кабинет, самого репортера и застывшую в режиме «пауза» картинку на мониторе.
– Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Что это преступление? Я должен написать в рапорте всё, что ты мне рассказал.
Я поднялся наверх и не менее часа отмокал в ванне с горячей водой, размышляя о снимке, найденном в барабане, а также о сокрытии убийства священника в нашем саду. Интересно, совпадают ли во времени снимок и убийство? Почему на обратной стороне французские слова? Кто эти парни на снимке, ну, ладно, Д\'Амбрицци вроде бы определили, а кто остальные? Что заставило Вэл позвонить Сэму Тернеру и расспрашивать о повесившемся священнике? Чем она хотела поделиться со мной? Кто мог знать, что убить ее недостаточно, надо еще похитить портфель?
Перехватив ее взгляд, Коля смущенно поспешил выйти из игры, предварительно не забыв «запомниться», и старательно попытался принять как можно более деловой вид:
– Я раскаиваюсь. Разве этого недостаточно? Кому какое дело до того, что случилось во льдах? Да и Свейну это уже не поможет.
Я спустился вниз и узнал, что Маргарет уехала в гостиницу, а Элизабет смотрит по телевизору выпуск вечерних новостей с Дэном Рейтером. Она подняла на меня глаза.
— Зовите меня просто Николаем. Чем могу быть полезен? Что привело вас ко мне?
В ответ Кнут только покачал головой. Ведь ему так нравился Терье. Как можно было так непростительно ошибиться в человеке? Он так доверял ему, ему, который причинил столько горя и страданий своим товарищам за последние недели.
— Тебе звонили из канцелярии Папы? Не знаю, радоваться или ужасаться. Вэл никак не могла быть его любимицей.
— Это вы писали статьи о похищении детей?
– Где винтовка? – спросил Терье.
— Да, но мой отец был. В каком-то смысле. Есть хочешь?
— Я.
– Стоит около радио, без патронов.
— Вопрос риторический. — Она поднялась, взяла чашки и сложила их в раковину. — Но сперва... Знаешь, они сняли пломбы с двери в часовню. Ты не против, если я загляну туда на несколько минут? Я ненадолго. Следует признать, мне сейчас нужна помощь... и смогу я ее получить только там.
— Интересные статьи. Мне очень понравились. Я даже не подозревала, что вы так молоды, а ведь вы — мой любимый журналист в вашей газете. Я вас давно читаю и с нетерпением жду каждый номер…
Кнута пробрал страх. Уж не задумал ли он ещё что-нибудь?
— Понимаю. Хочешь, чтобы я пошел с тобой? Хотя бы проводил?
– Ты стрелял шесть раз, и, кажется, все шесть раз промахнулся?
— Спасибо, конечно… — теперь уже пришел черед Самойленко смутиться и опустить глаза. И хоть он уже привык к похвалам и благосклонным отзывам коллег, привык к поощрительным замечаниям шефа — работа в последнее время давала ему право профессионально гордиться собой, — но вот такие читательские признания все еще волновали его, заставляя сердце приятно вздрагивать и учащенно биться. — Да вы садитесь, пожалуйста, сюда, на этот стул, раздевайтесь…
— Нет, не надо. Вернусь, и сразу сядем обедать.
– Я стрелял в медведя. Хотел сделать всё, чтобы Карстен мог убежать. Отвлечь его на себя.
— Спасибо, — старушка, не снимая и не расстегивая пальто, устроилась напротив. — Я хотела бы кое-что рассказать, если, конечно, у вас есть время меня выслушать.
Отец Данн приехал, когда Элизабет была еще в часовне.
Кнут вскочил. Он стоял и довольно долго всматривался вдаль на север. «Если не ошибаюсь, то вот он и сам пожаловал».
— Да-да, пожалуйста, — Николай еще раз взглянул на монитор, убеждаясь, что глупая игрушка, недостойная внимания столь крутого репортера, выключена. Положив перед собой на стол несколько листов чистой бумаги и вооружившись ручкой, он придал лицу выражение максимального интереса и доброжелательности. — Итак, я вас внимательно слушаю.
— Я звонил, — сказал он, — но вас не было. Я так понимаю, У вас гостья. Замечательная девушка. И где ж вы были? — На улице было холодно, и он сел погреться перед камином в Длинной зале. И время от времени бросал вожделенные взгляды на столик с напитками. Я откупорил бутылку «Лэфройга». — Неплохая идея, — бросил он. — Мне можно прямо в стакан. Спасибо.
— Меня зовут Пелагея Брониславовна. Фамилия моя Кашицкая. Проживаю на улице маршала Жукова, дом семьдесят девять, корпус «А», квартира тридцать четыре…
— Занимались одним небольшим расследованием, — сказал я.
— Квартира тридцать четыре, — не зная толком, зачем он это делает, Николай старательно все записал, подчеркнув жирной линией. — Так.
— Связанным с жизнью и смертью отца Говерно?
На несколько мгновений вниманием Кнута целиком овладел приближающийся медведь. Тот казался жёлтой точкой на белом фоне. Время от времени он нюхал снег. Он шёл медленно и степенно, покачиваясь из стороны в сторону, бесцельно бродил вдоль лыжни. В этот единственный, упущенный Кнутом момент Терье стремительно, словно хищник, бросился в сторону. Он схватил винтовку прежде, чем Кнут смог до неё дотянуться. Заглянул в обойму. Увидев патроны, улыбнулся, очень довольный.
— У меня была сестра, Варвара…
— Только со смертью. — Я протянул ему виски, налил себе. — Копались, так сказать, в темном и давнишнем прошлом.
Они уже не держались шеренгой, друг за другом, как в прошлые разы. На этот раз их осталось только двое.
— Имена у вас с сестрой старинные, красивые, сейчас такие не часто встретишь.
– Пора стрелять, если мы хотим его убить, – сказал Кнут спокойно.
— А-ля ваша сестра?... И что? И что же? — Он так и впился в меня взором.
— Да, старинные. Мы ведь из староверов. Отец, Бронислав Карпович Кашицкий, царство ему небесное, — привычно перекрестилась женщина, — по традиции дочек назвал.
У него в карманах было полным-полно петард и в каждой руке – по одному сигнальному пистолету. Терье ходил взад-вперёд по снегу.
— Никакого самоубийства не было, — ответил я. — Помощник шерифа сказал, что имело место самое настоящее убийство. А потом дело закрыли. Велели им заткнуться. Все это исходило сверху. От губернатора, сенатора, епископа, далее по списку. Так что настоящего расследования не проводилось.
Коля согласно кивнул:
– Отодвинься немного вправо, – сказал Кнут. – Тогда у тебя будет шанс попасть ему в лопатку.
Данн смотрел на меня поверх ободка стакана. Потом поджал губы, отпил глоток.
— Вы, Пелагея Брониславовна, начинали что-то рассказывать о своей сестре.
Терье не ответил, он притих, и это насторожило Кнута.
— Да, черт побери, дело запутывается все больше и больше. Лично у меня складывается впечатление, будто кто-то снабжает нас какими-то отрывочными историями и наша задача сколотить из них сюжет. Я рассуждаю как писатель, вы не возражаете?... Любое писательство, конечно, игра, но поверьте, это тяжкий труд. Куда более тяжелый, чем может вообразить любитель. — Плоские серые его глаза так и застыли, не выражали ничего, точно он ждал чего-то или кого-то. — Я был в Нью-Йорке. Тоже никаких хороших новостей, хотя, что может означать в данном случае «хорошее», лично мне непонятно. Были у них поначалу сомнения, однако теперь не осталось. Короче, ваша сестра застрелена из того же оружия, что и Локхарт с Хеффернаном... — Он снова отпил глоток, улыбнулся, но выражение глаз не изменилось. — Не будь я таким храбрецом, тоже, наверное, почувствовал бы затылком горячее дыхание смерти.
– Не стой за мной, ты рискуешь попасть в меня. У тебя недостаточно опыта, чтобы попытаться попасть ему прямо в сердце.
— Да-да, конечно! Варвара была младше меня на пятнадцать лет, и так уж получилось, что я с самого детства была для нее не просто старшей сестрой, не просто старшей подругой, а… — на мгновение задумалась женщина, подыскивая нужное слово, — почти матерью, что ли. Особенно после того, как сначала умерла наша мама, а затем и папа. Я в то время работала учительницей в школе, в младших классах, и мне было уже тридцать, когда умер отец. А Варвара только-только отметила свое пятнадцатилетие.
— Что ж, рад, что вы у нас такой храбрец. Но, знаете ли, лично меня пугает такое совпадение. Нераскрытое убийство священника полвека тому назад и убийство сестры, имевшее место всего сорок восемь часов тому назад. Кстати, взгляните, это хоть что-то вам говорит? — И я достал из кармана рубашки снимок и протянул ему.
Медведь двинулся не спеша, словно он их и не заметил. «А он чем-то разгневан, – подумал Кнут. – У него чёрное тело под жёлто-белым мехом с шерстью, которая выполняет функцию теплоизолятора. Вероятно, он не очень голоден, потому что только что поел».
Он взял его, окинул беглым взглядом, потом поднялся, поднес к столу, к свету.
Она прервала рассказ, будто вспоминая то время, и Самойленко воспользовался паузой, чтобы получше разглядеть посетительницу.
Хотя нет. Кнут на это теперь не рассчитывал.
— Откуда это у вас? — Я рассказал. Он покачал головой и с восхищением в голосе заметил: — Она прятала его в барабане! Все же эти женщины удивительные создания. Такие изобретательные... Но сейчас интересно другое. Откуда он у нее?
Теперь он увидел, что явно поторопился назвать ее про себя «старушкой». Женщине было не больше пятидесяти пяти — но жизнь не пощадила ее, оставила на ее внешнем облике свой отчетливый след.
Терье не сказал ни слова и не отодвинулся вправо.
— Вы хоть кого-нибудь тут узнаете?
Чувствовалось, что в какой-то момент Пелагея Бpoниславовна просто перестала следить за собой, скорее всего поставила что-то в своем существовании выше внешнего вида, собственного благополучия, личных интересов.
«Это очень опасно, – подумал Кнут. – Он и в самом деле полностью утратил самоконтроль. Что он там затаился?»
— Конечно. Парень с носом в виде банана — это, несомненно, Джакомо Д\'Амбрицци. Снимок напечатан на французской бумаге. Очевидно, снято в Париже. Снимку лет сорок, времен Второй мировой, я так полагаю...
Грузная расплывшаяся фигура, натруженные, совсем не «учительские» руки, полное морщинистое лицо, седые волосы, собранные на затылке в какой-то нелепый пучок. Да и одежда ее, не молодила, а превращала в старушку.
Кнут даже и мысли не допускал, что Терье специально выбрал позицию позади Кнута.
— Да, этот старый снимок сказал вам достаточно.
Вот только глаза ее все еще оставались молодыми, живыми. Серые, умные, добрые и строгие одновременно — такие глаза бывают только у старых, умудренных опытом учителей. И тем более странно было видеть, как в глубине этих невозмутимо спокойных глаз прячется какая-то затаенная боль.
Он пожал плечами.
– Вертолёт уже совсем недалеко отсюда, – сказал Кнут. – Я связывался по радио, непосредственно перед тем, как ты появился.
Николай вдруг почувствовал смутную тревогу, но тут же в нем проснулся азарт — это предчувствие настоящего, стоящего материала для сенсационной, сильной, по-журналистскому выражению, статьи его никогда прежде не обманывало.
— Во время войны Д\'Амбрицци был в Париже. Я и сам был тогда в армии, состоял служкой при капеллане. Был в городе после освобождения. Там и познакомился с Д\'Амбрицци. Снимок, несомненно, относится к этому периоду. Я встречался с ним лишь однажды... потом увиделись только через много лет. Но кто эти остальные люди? Они здесь явно не случайно.
— Словом, — продолжала между тем Пелагея Брониславовна, — я заменила Варе мать. Собственно говоря, мы с ней никогда не отличались особой общительностью, и личная жизнь каждой из нас не складывалась долго. Жить вдвоем нам, одиноким женщинам, было не в тягость.
Он соврал, но ведь Терье не мог знать, правда это или нет. Хотя он мог бы обратить внимание на то, что радио отключено, антенна валялась на льду.
— Как думаете, почему этот снимок был так важен для Вэл?
— Конечно, — зачем-то подтвердил Николай, но устыдился своей неуместной реплики и покраснел.
Данн протянул мне фотографию.
Пелагея Брониславовна этого не заметила: она будто бы заново переживала свою жизнь.
Внезапно медведь подобрался к ним слишком близко. Кнут взорвал петарду, но на этот раз она медведя не испугала. Он приблизился ещё на несколько метров, понюхал снег там, где упала ракета. Вероятно, она сгорела не до конца, потому что он отпрыгнул назад и энергично потряс головой.
— Ума не приложу, Бен.
— Прошло много лет, и однажды Варваре повезло, как может повезти действительно лишь однажды, — она встретила человека и полюбила его. Ей было чуть за тридцать в то время… Я вас не слишком отвлекаю?
Кнут не успел среагировать. Он каким-то шестым чувством догадался, что Терье приготовился стрелять. Бросился на снег, но не смог увернуться. Он почувствовал, что пуля разорвала рукав анорака. Попала бы сантиметром выше, раздробила бы кость. Но она только задела его по касательной. Кнут опустился на снег на колени, зажал рану руками. Сидел и смотрел, как между пальцами текла кровь.
Дверь отворилась, вошла сестра Элизабет. Лицо раскраснелось от мороза и ветра.
— Нет-нет, продолжайте!
Почему именно этот медведь обделил Кнута своим вниманием? Разве мог бы кто-нибудь ответить на этот вопрос? И вообще, что у белого медведя на уме – да кто ж его знает? А может быть, он чувствовал, что наибольшая угроза исходит от винтовки, которую он видел уже не раз? Во всяком случае, от неё исходят пламя и хлопки. А может быть, в медведя уже и раньше стреляли?
— Сестра Элизабет. Моя дорогая! — Данн поднялся ей навстречу. На лице девушки отразилась целая гамма чувств, затем все вылилось в довольно сдержанную улыбку. — Мне так жаль. Страшно скорблю по сестре Валентине. — Он взял ее руку в свои.
— Вскоре они поженились. Василий был отличным парнем — непьющим, хозяйственным, мастеровитым, очень, если так можно выразиться, домашним. И Варя почувствовала себя за ним, как за каменной стеной. Они даже решились — в их-то возрасте! — завести ребенка. Представляете?
Терье приготовился выстрелить ещё раз, и в глазах у него застыл ужас. Белый медведь совершил гигантский прыжок, выбил винтовку у него из рук, разорвал анорак и одновременно содрал у него кожу с плеча. Терье дико уставился на оторванный кусок анорака. Схватился за окровавленную руку и начал кружиться по снегу. Его крики разносились далеко по заснеженному льду. Медведь сделал ещё один круг и пнул Терье сзади.
— Отец Данн, — холодно ответила она. — Вот уж кого не ожидала увидеть.
— Да, пожалуй, — немного неуверенно протянул Самойленко, растерянно кивнув Его собственная личная жизнь к тому моменту имела довольно смутные перспективы да и опыта семейной жизни, можно сказать, никакого, поэтому реакция его на вопрос Пелагеи Брониславовны была неопределенной.
Кнут сел. Где винтовка? Она лежала в снегу лишь в нескольких метрах от него. Он полз в сторону, не упуская из виду медведя, хотя и знал, что этот грозный взгляд будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Медведь оттащил свою жертву в сторону, на лёд и через полынью. Терье продолжал кричать. Медведь вцепился ему в голову, подбрасывал его как тряпку. И выпустил его, только когда прошёл изрядный путь и перескочил через полынью.
* * *
— Вскоре у Вари и Василия родился мальчик, Виталиком назвали. Очень смышленый, симпатичный. Мы все в нем души не чаяли.
Наконец всё стихло. Но рёв медведя, который терзает кровавую плоть и не может от неё оторваться, ещё долго стоял у него в ушах. Кнут поднял винтовку, пару раз выстрелил, но медведь был слишком далеко, чтобы он мог в него попасть. Терье, вероятно, уже мёртв, во всяком случае Кнут на это надеялся. Он опустился на лёд, но даже не заметил, что сел прямо в лужу, окрашенную алой кровью, капающей из его руки.
— Сексуально озабоченная, — пробормотал отец Данн, жуя сандвич с ветчиной. Потом неодобрительно покосился на остатки виски в стакане, тихонько рыгнул. И сказал: — Все, перехожу на молоко. До конца своих дней. — Он подошел к раковине, сполоснул стакан, налил себе молока. — Да, сексуально озабоченная, и тут уж ничего не попишешь. Ничего не поделаешь, сестра. На старой дуре это было написано черным по белому. Готов поспорить, вы пропустили ее рецензию на мой последний опус, Бен, но авторы читают все рецензии и...
— И никогда не забывают плохие, — вставил я.
Пелагея Брониславовна вдруг всхлипнула, вынула из потертой сумки-портфеля аккуратненький вылинявший от многократных стирок платочек и по-бабьи приложила его к глазам. Самойленко потянулся за графином с водой, но женщина, взяв себя в руки, жестом остановила его.
Вертолёт летел низко надо льдом, так низко, что оглушительный звук мотора взметнул снежную пыль между торосами. Русские сделали пару кругов около медведя и окровавленного тела на льду. Его так и не удалось прогнать.
Сестра Элизабет сидела за кухонным столом, выставив острые локти и опираясь подбородком на сложенные чашечкой ладони.