– Ох, Себастьян, прости! Я думала приготовить пирог с бараниной и картофельное пюре. Но получила письмо. Кажется, это приглашение. Я присела на минуту и совсем забылась. Ничего, если мы просто останемся дома? Нам нужно кое о чём поговорить.

Поужинав омлетом и готовым куриным супом, они перешли в гостиную и заняли два кресла у эркерного окна в сад. Люка спала в своей корзине на кухне и во сне, судя по звукам, жестоко расправлялась с какой-то мелкой живностью. Себастьян зажёг трубку, отпил кофе из чашки. Эмму определённо что-то беспокоило.

– Как я тебе уже сказала, сегодня с почтой пришло приглашение. Только вот адресовано письмо было не мне. Оно на имя моего отца.

Какое-то время Себастьян сидел молча. Отец Эммы умер больше пятидесяти лет назад. Себастьян всегда знал, что об отце Эмма вспоминает с бесконечной скорбью, и понимал, каким потрясением было для неё прочесть на конверте его имя.

– Ну, Эмма, это очень странно. После стольких лет. А кто отправитель?

– Оно из Норвегии, от организации, которая называет себя Союзом ветеранов войны в Арктике. Конечно, им известно, что он давно скончался, но они пытаются связаться с кем-то из родственников. У них есть только адрес, который был у него в 1941 году.

– Как это для тебя тяжело… – Себастьян наклонился и взял её за руку. Но Эмма ещё не закончила. Она протянула ему конверт.

– Прочти и скажи: мне принять приглашение?



Макс Зайферт снял массивную трубку старомодного чёрного телефона. Его квартира в тихом районе Бремена многие годы не знала перемен. Телефон стоял в мрачноватой прихожей, обставленной тяжёлой мебелью. Переставлять телефон в гостиную было незачем. Дети, сын и дочка, переехали далеко и звонили редко. Жена умерла. Немногочисленные друзья, жившие в Бремене, обычно встречались в маленьком кафе за несколько кварталов отсюда. Но одиноким он себя не считал, а про себя говорил, что просто стал меньше ждать от каждого следующего дня. Через полгода ему должно исполниться восемьдесят. И он испытывал удовлетворение от того, что живёт дома, – хотя бы этому можно порадоваться.

Голос на другом конце был высокий и восторженный. Ханс Шнелль, профессор метеорологии на пенсии, как всегда, тараторил вовсю.

– Ты получил письмо?

– Да.

– И поедешь, конечно? Фотографии, которые ты прислал, удивительно чёткие. Не понимаю, как вам вообще удалось сделать эти снимки, притом что вас ведь обстреливали с кораблей? Была одна фотография, я запомнил. На ней ясно видно человека, который стоит и в вас целится. А вы не потеряли головы и сделали эти снимки. Это подвиг.

Макс Зайферт прекрасно понимал, что старый метеоролог льстит ему в надежде переубедить. Но беспокойство, ворочавшееся в груди, толкало его в противоположном направлении. Зачем снова лезть на рожон? Ничем хорошим поездка на Шпицберген не кончится.

– По правде говоря, Ханс, мне не хочется в этом участвовать. Ты знаешь, у меня к ним претензий нет. Это было заурядное дело. Никто из наших не пострадал. Те два моих года в Северной Норвегии, они были неплохие, но ничего выдающегося со мной тогда не случилось. А к концу войны, сам знаешь, когда нас отозвали обратно в Германию, случилось кое-что посерьёзнее. Бомбардировка Дрездена. Стыд и срам, что этому позволили произойти. Если бы мы могли встретиться с английскими пилотами и поговорить о настоящих событиях… Но Шпицберген? Нет, Ханс. Пожалуй, я отказываюсь.

Профессор Шнелль не мог скрыть разочарования:

– Жаль, очень жаль. Твоё участие для меня много значит. Твои фотографии стали бы важной частью программы. Я надеялся, что выяснятся новые факты, да и для сообщества важно, чтобы немцы тоже участвовали. От Англии будет командующий Эверетт. И дочь британского офицера связи, погибшего на борту одного из кораблей. Я раньше о ней ничего не слышал. А ещё приедет…

Шнелль всё говорил и говорил, но Макс Зайферт дальше не слушал. Ах вот как, командующий Эверетт собирается на Шпицберген? Это меняет дело. Совершенно меняет. Макс почувствовал, как глубоко внутри вскипает прежний, почти забытый гнев. Вот и причина, чтобы всё-таки поехать.



Хенрик Сигернес, стипендиат и временный сотрудник Полярного музея в Тромсё, сидел у себя в кабинете и читал письмо, пришедшее с сегодняшней почтой. Он перечитал его дважды и прекрасно понял каждое слово. Просто никак не мог поверить, что это правда. Кто-то из университетских коллег решил над ним подшутить, не иначе. Он откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок.


Я пишу Вам, потому что случайно услышала по радио о встрече ветеранов войны, которая состоится на Шпицбергене этим летом. Мой сын был – и остаётся – ветераном войны. Больше пятидесяти лет я не получала от него никаких известий, но, думаю, он жив. Не понимаю, почему он не даёт о себе знать. Мне уже за девяносто, надеюсь, Вы сможете мне помочь?


Так начиналось это письмо. Постепенно до него дошло, что оно может иметь отношение к совершенно другому делу. Но подобное совпадение настолько невероятно, что это, скорее всего, просто чья-то шутка. Поговорить с директором? Но если письмо подложное, будет неприятно выставить себя на посмешище, продемонстрировав такую доверчивость.

Историком Хенрик Сигернес был не самым известным, возможно, потому, что выбрал в качестве специализации очень узкую область – гражданские преступления в Северной Норвегии во время Второй мировой войны, сыск и сотрудничество с оккупационными властями. Когда-то он думал, что эта тема привлечёт внимание широкой общественности. Но нет. Людей интересовали главным образом Сопротивление и всевозможные несправедливости, выпавшие на долю норвежского народа во время и после войны. Директор его предупреждал, что в глазах многих все эти финансовые махинации на фоне борьбы за освобождение Норвегии – пустяк. К тому же люди плохо воспримут похвалу в адрес немцев и сторонников тогдашнего премьер-министра Квислинга, пусть даже заслуженную.

Вообще-то Хенрик Сигернес мечтал о работе в университете Тронхейма. Там было профессиональное сообщество, в котором он мог бы развернуться: провести параллели с обстановкой в Европе сегодня и в прошлом, написать книгу. Возможно, со временем стать профессором. Он никак не мог понять, почему коллеги из Тромсё не видят в области его интересов ничего захватывающего. Ну разумеется, с началом оккупации норвежцы не превратились все разом в законопослушных граждан. Преступность никуда не делась: угоняли велосипеды, в магазинах случались мелкие кражи, существовали чёрный рынок и незаконная торговля, грабежи и убийства. В неразберихе, вызванной приходом немцев к власти, легко было скрывать серьёзные преступления.

Общая растерянность почти парализовала жизнь гражданского населения. И тех, кто ничего не понимал и пытался жить как прежде, и тех, кто понимал всё слишком хорошо и ничего не хотел предпринимать. Обманщиков и жуликов, идеалистов и простаков. И повсюду страх, который высасывает из души все силы и волю к борьбе. Кто это притаился за шторой? Можно ли доверять той, которая всё время задаёт столько вопросов? Кто-то что-то сказал? Кто-нибудь что-нибудь видел? Страх и неизвестность стали частыми гостями в каждом норвежском доме.

Так почему его коллеги не могут понять, какой нелепой и трудной была в те годы работа полиции? Как разговорить свидетелей? А трупы, которые обнаруживали в морском прибое, в горах, в сгоревших домах? Кто они? Павшие солдаты? Или партизаны?

Было тогда одно дело – вернее, целая череда дел – которое особенно его занимало. В начале марта 1941 года в старой заброшенной церкви на отшибе у реки Пасвикэльва был убит священник. На месте побывал ленсман[4] старой закалки – основательный, терпеливый и дотошный. Не похоже, чтобы он симпатизировал нацистам, поэтому расследование наверняка продвигалось очень непросто. Он, конечно, сотрудничал с оккупационными властями. Полицейской работе это вроде бы не мешало.

Историк наткнулся на протоколы следствия по этому убийству среди документов по нескольким делам, которые ленсман, выйдя на пенсию, забрал с собой, сложил в большие картонные коробки и убрал на чердак. Спустя несколько лет он отослал коробки в Государственный архив в Тромсё, а те дали знать Сигернесу, поскольку были в курсе его профессиональных интересов.

Оказалось там и это дело, а от него тянулись ниточки к другим неразгаданным убийствам и кражам. Сигернес работал как одержимый, сидел над бумагами с утра до поздней ночи, осторожно разбирал папку за папкой. Другой исследователь, вероятно, выжал бы из материалов гораздо больше в собственных интересах. Сигернеса же интересовали детали, поэтому работал он медленно и в специальных журналах почти ничего не публиковал. Такой уж у него был характер, и потому-то, наверное, он и не получил того профессионального признания, которого, по собственному мнению, заслуживал. Но если письмо, лежащее у него на столе, не подделка, то он, похоже, наконец сделал блестящую находку. Публикация наверняка привлечёт внимание коллег, поскольку письмо связывает воедино два события – жестокое убийство, совершённое на севере Норвегии, в Финнмарке, в марте 1941 года, и налёт немцев на два норвежских судна, «Исбьёрн» и «Селис», у берегов Шпицбергена в мае 1942 года.



Несколькими неделями раньше в Полярный музей Тромсё пришло приглашение от организации, называющей себя Союзом ветеранов войны в Арктике. Вдохновитель создания этого общества был в музее частым и уважаемым гостем. Он то и дело заглядывал со всевозможными советами и предложениями по улучшению экспозиции. Одной из многочисленных обязанностей директора музея было привлечение в их небольшую организацию самых разных людей, однако иногда даже у него не хватало на всех терпения. Поэтому письмо отправилось к Сигернесу с припиской: «Хенрик, можешь взглянуть? Нам нужно участвовать?» Ни на какую поездку на Шпицберген в начале лета у директора времени не было.

А историка встреча на Шпицбергене, о которой шла речь в письме, заинтересовала. Задумывался международный сбор ветеранов войны, участвовавших в одной конкретной операции на Шпицбергене. Во-первых, его поразило, что приглашены все, кто имел непосредственное отношение к трагедии затонувших кораблей, а это больше восьмидесяти человек. К посланию был приложен список возможных участников, содержащий, помимо имён, адреса и телефоны. Он быстро сообразил, что большинства участников уже нет в живых. Как-никак многим из них в сорок втором было уже за двадцать. Но Сигернес со свойственной ему дотошностью начал собирать сведения обо всех упомянутых лицах.

В прошлом мертвецов копаться удивительно легко. Смерть открывает свободный доступ к письмам, дневникам, газетным вырезкам и прочим бумагам, которые живые едва ли выпустят из рук. Он звонил родственникам и друзьям, говорил, что он историк и специализируется на военных действиях в Арктике во время Второй мировой. Отвечать на его вопросы соглашались почти все. И даже непосредственные участники событий, которые ещё были живы, высылали ему старые письма, фотографии и другие материалы. Теперь на его столе высилась гора документов.

Директор был доволен, председатель Союза ветеранов войны в Арктике – признателен, а губернатор Шпицбергена и отделение береговой охраны обещали своё содействие. По всем признакам, мероприятие должно было пройти без сучка и задоринки. Пока не пришло письмо из Йёвика.

Откинувшись в кресле, Хенрик Сигернес смотрел в потолок и размышлял обо всех осложнениях, которые влекло за собой обращение старой женщины. Неужели в не очень длинном списке участников встречи на Шпицбергене действительно содержится имя семидесятипятилетнего убийцы?



Эмма Роуз открыла неприметную низкую дверь в углу на втором этаже. С тех пор как она в последний раз поднималась на чердак по крутой и узкой лестнице, прошло уже несколько лет, и выключатель она нашла не сразу. В воздухе висела пыль. Окошко в маленькой мансарде было сделано лишь для того, чтобы украшать наружный фасад, а вовсе не для того, чтобы пропускать свет или вдохновлять на перепланировку чердака в жилую комнату. И всё-таки оно и изнутри смотрелось красиво.

В углах и вдоль стен были составлены самые невероятные вещи. Но посередине было почти свободно, если не считать старомодного чемодана, застёгивающегося на узкие кожаные ремни. Перед чемоданом лежал коврик, сложенный в несколько раз, чтобы удобнее было сидеть. Когда матери Эммы хотелось побыть одной, она поднималась сюда. В чемодане хранились вещи отца, оставшиеся после его гибели на Шпицбергене; мать их берегла. Сейчас Эмме предстояло открыть чемодан в первый раз после смерти матери.

Запах пыли и старой ткани в первый момент заставил её отвернуться. Сверху лежало зелёное шерстяное пальто. Его Эмма отложила в сторону. Под ним хранился военный берет, украшенный позолоченной лентой и круглой бляхой Королевского Камерон-Хайлендерского полка. Джордж Фрей был офицером связи. В большом пожелтевшем грязном конверте хранились письма, некоторые до сих пор в конвертах. А в самом низу, в углу, прятался маленький тонкий металлический цилиндр. Но он подождёт. Сначала она прочтёт письма.

Когда вечером вернулся Себастьян, Эмма снова сидела за кухонным столом. Но на этот раз она его ждала и сразу перешла к делу:

– Почему ты не говорил мне, что знал отца? Я нашла его письмо к матери. Он пишет о тебе. Ведь не мог же он знать другого Себастьяна Роуза, которому в сорок первом было восемь лет?



Союз ветеранов войны в Арктике проводил свои полугодовые встречи в конференц-зале Полярного музея Тромсё. Зал был рассчитан на пятьдесят мест и заполнялся до отказа, если выступал популярный докладчик. Но сейчас в зале сидело всего несколько человек, и хотя никто не произнёс этого вслух, у всех было ощущение, что собрание может не состояться.

Прежнего руководителя, как всегда, переизбрали на новый срок – голосовали, поднимая руки. Подтвердили полномочия казначея. Выслушали финансовый отчёт. А потом началась трудная часть программы – планирование последней встречи на Шпицбергене, приуроченной к международному собранию в память гибели норвежских судов «Селис» и «Исбьёрн». Поступило предложение после завершения торжества Союз ветеранов распустить.

– С годами выбираться на заседания становится всё труднее, что правда, то правда. Скажем спасибо нашему Якобу за то, что он старался менять место встречи, подлаживался под нас, но вот взять и распустить Союз ветеранов – разве это не перебор?

Все участники знали, что это выступление затянется. Многолетний член правления союза, бывший шахтёр и ветеран войны Петер Ларсен приложит все силы, чтобы общество продолжало существовать. Он подготовил контрпредложение, по которому члены семьи и наследники также могли становиться членами союза.

После небольшой дискуссии, в ходе которой так ни до чего и не договорились, этот вопрос снова был отложен. На Шпицбергене соберётся больше членов союза, возможно, тогда всё и решится. Однако они думали об одном и том же: уж очень это похоже на обсуждение собственных похорон. И даже кофе с булочками, по указанию директора всегда подаваемый после заседания, не мог развеять всеобщей грусти и уныния.

Глава 3. Единственный свидетель

Они сели в автобус. Народ глазел на странную пару: саам в рабочей одежде – в загвазданной коричневой кофте, с ножом в ножнах на поясе, в сапогах, примотанных к ногам кожаным шнуром. И белобрысый мальчишка, большеглазый, перепуганный. Но напугал его явно не саам. Мальчик прижимался к грязной кофте и время от времени что-то тихо ему говорил. Саам молча качал головой, а один раз ответил:

– Потерпи немного. Мы почти приехали.

Впереди сидело несколько немецких солдат. Но, несмотря на малое количество пассажиров и относительно тёплую погоду – около двух градусов ниже нуля, автобус даже самую маленькую горку преодолевал с трудом. Перед каждым препятствием шофёр жал на тормоз, выходил из автобуса и производил какие-то манипуляции с газогенератором, после чего автобус дотягивал до вершины холма. На спускавшемся к реке склоне, с которого ветер сдувал снег, жёлтыми пятнами торчали пучки прошлогодней травы. Сильно промёрзшая земля оттает только через два-три месяца, но на идущих поверху участках дороги уже стало скользко из-за инея, который намерзает на щебёнке ночью и тает днём.

Миккель Сирма и мальчик сошли в Сванвике. Они быстро дошли до здания полиции – вытянутого в высоту деревянного дома, где у ленсмана была и приёмная, и небольшая квартирка на втором этаже. Ленсманом был молодой парень, и все в округе знали, что границы между личным пространством и рабочим местом для него не существовало. Если после звонка в дверь он не открывал, посетители просто заходили внутрь и садились ждать.

Когда ленсман Кнутсен спустился из своей кухни, держа в руке кружку с кофе, Миккель Сирма и мальчик уже стояли посередине его кабинета. Ленсман не слышал, как они вошли, и поэтому вздрогнул. Саама он знал и считал человеком честным и порядочным. Но кто этот мальчик?

– Лучше ленсману съездить в старую русскую церковь ниже по реке, – негромко сказал саам.

– А к маме мы не поедем? – Мальчик потянул его за кофту. Его личико сморщилось, он готов был разрыдаться. – Папа сказал, чтобы я сразу шёл к маме, а прошло уже много времени.

– Это сын священника из Гренсе-Якобсельва. Они с отцом поехали проверить наши церковные дома, те, в которых не служат.

– А сам священник?

Но саам только головой покачал и повторил, что ленсману надо ехать в церковь как можно скорее. Есть же у ленсмана машина. А они сами сначала на автобус сядут, а потом на лодке доберутся до Гренсе-Якобсельва, и мальчик будет дома.



От Сванвика до Киркенеса было больше десяти миль. Ленсман был доволен, что его участок находится далеко от центрального отделения. Однако даже малонаселённую Пасвикскую долину наводнили немецкие солдаты. У финской границы что-то затевалось.

Восточный Финнмарк был поделён на одиннадцать полицейских участков, но собственное отделение имелось не у всех, а только у самых крупных. Участки поменьше, такие как Пасвикская долина, имели только ленсмана, совмещавшего обязанности полицейского и гражданского чиновника. Прежнего начальника полиции, возглавлявшего отделение в Киркенесе, сместили перед самой оккупацией, и на его место пришёл новый человек, имевший связи в партии «Национальное единство». Новому человеку и должность дали новую – президент полиции.

В связи с перестройкой административного аппарата ленсману выделили служебный автомобиль – чёрный опель «Олимпия 38», почти новый и, к счастью, без газогенератора. Немецкая машина была ему отвратительна, он даже думать не хотел о том, где её могли конфисковать и кто был прежним владельцем. Но, как ни крути, выбора у него всё равно не было. Можно было уволиться. Да только в остальной Норвегии дела обстояли не лучше. Или можно было продолжать делать работу, которую он делал последние пять лет, по возможности защищая людей от злоупотреблений нового режима.

В церкви случилось что-то серьёзное, но Миккель Сирма рассказывать об этом отказывался. Твердил, что ему надо в Гренсе-Якобсельв, отвезти мальчика. Время было уже позднее, и мать наверняка начала волноваться. Ленсман понял, что ему ничего не остаётся, как отпустить обоих.

Вдоль Пасвикэльвы, которую финны называют Патсойоки, а русские – рекой Паз, шла узкая дорога. Автомобиль ленсмана то и дело буксовал в колеях. Несколько раз он останавливался, пропуская немецкие грузовики. Первые солдаты появились в Финнмарке прошлым летом. Люди не знали, чего ждать от оккупации, но в том, что жизнь сильно поменяется, никто не сомневался. Действительность превзошла худшие ожидания. Продуктов и других товаров первой необходимости стало так мало, что некоторые узнали настоящую нужду. Как правило, люди помогали друг другу, но велась и подпольная торговля. Немцы были повсюду, их расквартировывали в жилых домах, селили в огромные, возведённые наспех казармы. Хуже всего было в Киркенесе.

Когда ленсман добрался до церкви, уже почти стемнело. На дороге он увидел следы автомобиля и несколько цепочек человеческих следов, идущих к входной двери. Но возле старых бревенчатых стен никого не было. Ленсман никого и не ждал увидеть: Миккель предупредил его, что по дороге в Сванвик никому об увиденном в церкви не говорил.

– Есть тут кто? – Вопрос прозвучал как-то неуверенно. Вокруг витала тревога. Он заставил себя открыть дверь. Посветил внутрь фонариком. И увидел то, о чём не хотел говорить Миккель Сирма. Да и не мог никакой рассказ подготовить к чудовищному зрелищу.



Вернувшись в Сванвик, он сразу позвонил в Киркенес, в тамошнее отделение полиции.

– Никто не берёт трубку, – ответили на станции. – Попробовать позвонить кому-нибудь из сотрудников домой?

Но у них просто обязан сидеть дежурный. Киркенесское отделение было большим, сотрудников там хватало. Он попросил попробовать ещё раз.

Ленсман напряжённо думал, что ему следует сказать и как лучше представить дело. Времена были такие, что лучше бы никаких трупов вовсе не находить, ведь расследование чужих секретов могло завести в очень неприятные места. Но теперь уже ничего не поделаешь. Он сидел, уставившись на тяжёлый чёрный телефон с официальной полицейской отметкой, поставленной новым Департаментом снабжения. Размышлял о том, кому понадобилось убивать священника из Гренсе-Якобсельва.

С пятой попытки удалось дозвониться до старшего инспектора. Ленсман был предельно краток: обнаружен труп мужчины, его зарезали ножом в заброшенной русской церкви к юго-западу от Нирюда. От ответа на вопрос о том, кто сообщил об убийстве, он постарался уклониться. Сказал, необходимо продолжить расследование. Пока информации недостаточно. Относительно мотива догадок нет. Место преступления законсервировано, сказал он, вспоминая клочок бумаги, который повесил на дверь. Инспектор что-то записал, доклад ленсмана вполне его удовлетворил. Время уже перевалило за девять вечера. Так что до утра они всё равно ничего предпринять не могли.

Ленсман положил трубку, запер приёмную, сел в машину и отправился в Гренсе-Якобсельв. Домик священника ютился на самой окраине посёлка. Он был ровесником стоявшей неподалёку часовни короля Оскара II, громоздкой каменной постройки прошлого века. В окне кухни горел свет. Сидевшие там люди забыли опустить занавески.



Ребёнка разбудили. Мать сказала ему, что пришёл ленсман. Он хочет его кое о чём спросить.

– А где папа? – спросил мальчик.

На самом деле он знал, где папа. Но ему так хотелось услышать от мамы, что всё в порядке и папа дома. Он желал всей душой, чтобы произошедшее оказалось дурным сном, чтобы того, что он помнил, на самом деле не было. Но глаза у мамы были красные и опухшие. Она притянула его к себе и посадила на колени. Он вдыхал её запах, такой родной и тёплый, и думал, что теперь ему нужно молчать.

Кухня в доме священника была маленькой, но уютной и чистой. Окно выходило на дорогу, под окном у стены стояла длинная скамья, а на скамье – цинковый таз с сохнущей на краю клетчатой тряпицей. На другом конце кухни был угловой трёхстворчатый шкаф. Одну из створок забыли закрыть, и на открытой полке виднелась фарфоровая чаша с крышкой в виде ярко разрисованной курицы. У другой стены располагались потёртый кухонный стол, выкрашенный голубой краской, и четыре стула. Скатерть давно перешили в рубашку, так что теперь скатертью служило кухонное полотенце, расстеленное на середине стола.

Ленсман и саам Миккель Сирма сидели за столом и пили чай из листьев чёрной смородины, присланных жене священника с юга.

– Ты сегодня далеко от дома побывал. – Говоря это, ленсман и не надеялся, что ребёнок ответит. Хорошо видел, насколько тот напуган. – В Сванвике, верно? Мальчонка кивнул. – Ходил в церковь вместе с папой? – Новый кивок. Ленсман кашлянул и задумался. Придумать следующий вопрос он не успел.

– Папа сказал, я должен пойти к Миккелю на становище, а потом спешить домой, потому что я нужен маме. Папа так сказал. – Говорил он негромко, а потом уткнулся лицом в мамину вязаную кофту.

– И ты сделал, как папа велел? Ты всё правильно сделал. А по дороге ты кого-нибудь встретил? Видел каких-нибудь людей?

Мальчик покачал головой и заелозил у матери на коленях. Потом моргнул, привстал и прижался к её лбу щекой. Странно взрослый, оберегающий жест. Было что-то, о чём он не хотел говорить.

Ленсману не верилось, что мальчик видел убийство. Миккель Сирма сказал, что к ним на становище мальчик не прибежал, а пришёл спокойным шагом, волоча за собой шерстяной плед. Во время долгой автобусной поездки он не плакал и ничего особенного не говорил. Ещё бы ему не чувствовать, что случилось неладное, – отец ведь домой не вернулся.

Но что-то мальчишка всё-таки видел. Ленсман вздохнул. Процедуру надо соблюдать. С ребёнком он поговорил – дело сделано. Ну а что будет, если станет известно, что мальчик может опознать убийц? Нет, лучше придерживаться его собственного объяснения и дальше не расспрашивать. Он позволил матери уложить сына обратно в кровать.

Ребёнок не спал. Он прислушивался к разговору на кухне. Он упрямо повторял чужим людям, что ничего не видел и не помнит, но это была неправда. Мальчишка задумался о том, враньё это или нет, если чего-то не рассказываешь, когда тебя спрашивают. На самом-то деле он видел. И хорошо запомнил двух мужчин.

Пока мальчик бежал из церкви к становищу Миккеля Сирмы, он успел забыть, зачем отец его туда отправил. Плед пригодился, чтобы укрыть маленького белого оленёнка: его мать умерла, и в стаде с ним не церемонились. Оленёнок наверняка замёрз, мальчик по себе знал, как холодно бывает малышам. Даже зайдя внутрь жилища, он продолжал дрожать от холода, и ему налили мясного супа. Миккель спросил, почему он один, и мальчик рассказал, что отец отправил его в становище, а сам остался в церкви. Он гордился тем, что смог в одиночку отыскать дорогу.

Миккель сказал, что им надо пойти в церковь и поискать отца.

– Священник – он что, заболел? С кем он там? – спросил кто-то из сидящих за столом. Мальчик не ответил. Только ещё глубже уткнулся носом в чашку с супом.

Потом Миккель и мальчик пошли к церкви. Им сразу бросилось в глаза, что машина священника пропала. И что входная дверь не закрыта. Огонь в печке погас, и внутри было темно. И холодно. Миккель велел ему подождать в сторонке. Но мальчик упорно шёл за ним и видел кровь на стенах. И тёмную кучу на полу в углу тоже видел.

– Подожди снаружи, слышишь? Стой здесь, у стены, – повторил Миккель. А сам вошёл внутрь и довольно долго не возвращался. Когда он наконец вышел, то сказал, что они должны вернуться в становище, а оттуда спуститься на дорогу. Твоего отца тут нет – объяснил саам. Так что пора ехать к маме. Надо поторопиться на автобус.

Но прежде следовало заглянуть к ленсману в Сванвик. Пока они ходили по делам, автобус уже ушёл, и пришлось ждать следующего. До дома священника они добрались затемно, на небе уже показались звёзды. Мама сидела у окна на кухне. Когда она к ним повернулась, лицо у неё было совсем белое – она ждала своих мужчин уже много часов. И сразу поняла, что с мужем что-то случилось.

– Его арестовали?

Известное дело, священник многих раздражал. Женщина схватилась за горло, как будто ей стало нечем дышать. Миккель Сирма покачал головой, но по его взгляду она всё поняла и покачнулась. Он кивнул на мальчика. Мать опустилась на корточки и крепко обняла сынишку.

– Мама, не надо плакать, я вёл себя хорошо. Шёл совсем один и нашёл дорогу. А где папа? Он уже дома?

Стоило ему об этом спросить, как он тут же всё вспомнил и зарыдал. Мама дала ему тёплого молока, раздела и уложила в кровать. Ребёнок тут же заснул.

– Я предупредил сванвикского ленсмана, – сказал Миккель Сирма и уселся на кухне ждать, когда перед домом затормозит машина с полицейским.

Глава 4. Следователь из прошлого

Кнут Фьель сидел на кровати в гостиничном номере и перелистывал старые бумаги из папки историка. Дубликаты, сделанные по старинке, под копирку. Местами букв уже было не разобрать, скоро они совсем исчезнут. У него в руках оказались дела, которые расследовались задолго до его рождения. И всё-таки в этих пожелтевших листках что-то было. Ему даже казалось, что он узнаёт старый рапорт и человека, который его написал. Как будто какое-то смутное воспоминание или дежавю.

– Ну? Что ты об этом думаешь? – Хьеллю, советнику губернатора по культуре, надоело ждать, пока Кнут что-нибудь скажет. Он сидел в одном из двух гостиничных кресел, подбрасывал в воздух арахис из открытой коробочки и пытался ловить орешки ртом. Половина оказывалась на полу. Историка из Тромсё, который в этом номере жил, это, похоже, сильно раздражало.

Хьелль Лоде считал, что историк зря так серьёзно относится к невнятным утверждениям пожилой женщины, которой просто хочется верить, что её сын жив. У него не нашлось времени, чтобы как следует изучить содержимое папки прежде, чем звонить Кнуту Фьелю. Самолёт с Большой земли только что приземлился, и дел у него было по горло – ветеранов надо было встретить и заселить в отель «Северный полюс», а за порядок отвечал именно он. Лоде поднялся.

– Я пойду. Так ты готов завтра читать доклад прямо с утра? Это будет в Доме, а не здесь, не в отеле.

Повернулся к Кнуту.

– Может, поужинаешь с нами вечером? Глянешь на участников встречи. Не то чтобы я поверил в какой-то риск или во что-то подобное. Но на всякий случай?

– Риск? – повторил Кнут. – На всякий случай? Но одним вечером можно и пожертвовать. Других планов у него всё равно не было.

Когда советник губернатора ушёл, повисла неловкая пауза. Историк явно был не в своей тарелке. Они заговорили разом и смущённо улыбнулись.

– Ладно, ты первый, – сказал историк.

– Я вот думаю, ты правда веришь, что это дело для полиции? Почему ты, собственно, связался с Хьеллем? Мероприятие вполне могло пройти тихо и мирно – если бы ты никому ничего не сказал. Ты единственный считаешь, что один из участников не тот, за кого себя выдаёт. Думаешь, он опасен? Представляет угрозу для остальных?

Историк немного смутился.

– Не знаю, что и думать. Когда будет время, прочти старые рапорты пасвикского ленсмана. Увидишь – этот парень на мелочи не разменивался. Мы говорим об убийствах, и жестоких. Возможно, их было несколько, на это указывают рапорты. А потом – летом сорок первого – они внезапно прекратились. Я заинтересовался этим делом, потому что мои исследования показывают: гражданский сыск во время Второй мировой войны был делом нелёгким. Особенно в Финнмарке. Население Сёр-Варангера в то время едва ли достигало десяти тысяч. Но когда началась оккупация, в первые же несколько месяцев в Северную Норвегию было переброшено больше двухсот тысяч немецких солдат. Хуже всего дела обстояли в городах, в частности, в Киркенесе. А…

Историк оборвал себя на полуслове. Вздохнул.

– Прошу прощения, тема войны на севере очень меня интересует. Могу говорить об этом часами. А у тебя, конечно, совсем нет времени?

– Действительно нет, – улыбнулся Кнут. – А папку не одолжишь? Всего на один вечер? Верну обратно завтра прямо с утра.

– Конечно, бери. Хьелль Лоде прав: к встрече это дело никакого отношения не имеет. Так что бери. Только будь с документами осторожнее. Это ведь оригиналы – насколько мне известно, других копий нет. Я, конечно, всю стопку сфотографировал, только настоящих бумаг микрофильм не заменяет – у них есть свой запах, и ещё, знаешь, это особое ощущение от старой выцветшей бумаги, когда держишь её в руках.

Сотрудник Полярного музея начинал Кнуту нравиться. Ему импонировало внимание к деталям, в котором он узнавал себя. Внешнее же сходство ограничивалось самыми общими чертами: светлые волосы, средний рост, непримечательная внешность, возраст – тридцать с небольшим. Но по каким-то неявным приметам они друг друга опознали: ни с одним другим участником встречи Кнут бы не стал на прощание хлопать себя по колену и говорить: «Окей, тогда до вечера?»



Они состарились, приходится это признать. Такая мысль пришла в голову каждому, кто сидел у камина в холле отеля «Северный полюс» и пил кофе. Но дело было не только в этом. За последние пятьдесят лет неуклонно растущее качество жизни так поменяло повседневный уклад, что и сами они изменились, стали другими. И всё-таки в каждом оставалось что-то от того молодого шахтёра, которым он был когда-то.

Живой и языкастый Тур Олуфсен, который едва не погиб во время бомбардировки «Исбьёрна» и «Селиса», рвался в город искать знакомых, а на официальную программу он чихать хотел. Якоб Кремер – прежний глава профсоюза, который сначала выступал против эвакуации Шпицбергенского шахтёрского посёлка Лонгиер, а потом, по необъяснимой причине, был против его освобождения в ходе операции «Фритхам», – снова чувствовал себя обязанным всех организовывать.

«Ясное дело, ^– думал Один Эриксен, никак наш Якоб руководит Союзом ветеранов. Только его стараниями мы и собрались».

Тем не менее приглашать немцев и англичан придумал вовсе не Кремер. С этим предложением выступил Тур Олуфсен несколько недель назад на встрече в Тромсё. Он тогда сказал так:

– Не пора ли нам оставить прошлое позади? Разве будет на земле когда-нибудь мир, если даже спустя столько лет мы не можем покончить с враждой? Значит, одни всегда будут ненавидеть других. Но ведь и они, немцы, просто выполняли свой долг, ну, многие из них?

Ответом ему была тишина. Потом Петер Ларсен сел на пол и сказал, что хочет для начала услышать извинения, а потом он ещё подумает, кого и за что простить. Разгорелся спор, потому что нашлись среди них и те, кто считал, что норвежцам тоже есть за что просить прощения.

Предстоящую встречу чуть было не отменили, но дело спас Харальд Ольдерволл, десятник одной из шахт, который встал и спокойно сказал:

– Хочу увидеть Шпицберген в последний раз. Хочу снова спуститься в забой, чёрт возьми, а вы поступайте как знаете.

Вот так всё и устроилось. Подразумевалось, что участники могут делать что хотят. Но Якоб Кремер ненавязчиво уговорил всех пойти по крайней мере на доклад об операции «Фритхам», который должен прочесть историк из Полярного музея, а также ради приличия присутствовать на поминальной службе в Грен-фьорде.



Губернаторское управление Шпицбергена находилось на Шэринге – возвышенности, с которой открывался вид на кварталы Лонгиера. Но офис Кнута располагался на стороне, выходившей к заброшенной станции канатной дороги, по которой когда-то переправляли уголь из шахт на погрузочную пристань, – унылая и гнетущая картина. Демонтировать станцию не стали, и она так и осталась стоять – одинокая крепость доисторических времён на высоких железных ногах.

Но менять офис Кнут не хотел и от комнаты в другом крыле на солнечной стороне с видом на простор Ис-фьорда отказался. В его углу между архивом и закутком с кофе-машиной было тихо, сюда не доходили шум и суета из конференц-зала и губернаторского кабинета.

На Шпицберген Кнут впервые приехал около года назад, получив на лето сезонную должность полевого инспектора. Все знают, как трудно на такое место попасть. Два друга детства, два паренька из Энгердала ради шутки отправили заявки. Оба получили положительный ответ и провели на западном побережье архипелага полное приключений лето. А когда лето кончилось, Кнут остался на архипелаге.

– Больше всего похоже на влюблённость, – пробовал он объяснять Турбьёрну, который теперь служил начальником природоохранной службы в Фемуннском национальном парке.

– Скорее уж на одержимость, – отозвался Турбьёрн.

Заразная шпицбергенская бацилла. Однако Кнут должен был признать, что в последние месяцы лихорадка пошла на убыль. Он начинал скучать, если уж быть до конца откровенным. Повседневная рутина делала своё дело. Молодой полицейский всё чаще застывал у окна, следя за переменой погоды. Думал о том, что нужно только выйти наружу и надеяться, что неожиданное происшествие поможет стряхнуть с себя оцепенение.

Офис Кнута мало-помалу менял свой первоначальный вид. Его любимый полевой инвентарь постепенно оккупировал верхушки книжных полок и крюки, вбитые в стены. Не отставали от приборов и сувениры, которые он привозил из поездок по всему архипелагу. Великолепные оленьи рога и найденные на пляже деревяшки с выжженными русскими буквами. Тюленья шкура на рабочем кресле. Карта Шпицбергена позади стола.

В управлении губернатора было непривычно тихо. Он услышал, как на парковку въехал автомобиль, затем открылась и закрылась дверь. Не прошло и нескольких минут, как мотор снова завёлся и автомобиль поехал дальше. Кнут взглянул на часы. Время шло к четырём. Конец рабочего дня.

На письменном столе громоздились стопки бумаг и папок. Куча незначительных дел, за которыми можно скоротать время. Но тут в открытую дверь просунулась голова Тома Андреассена, его шефа.

– Ну? На выходные за город?

Кнут подавил вздох. Он прекрасно понимал своего начальника: глава недоукомплектованного полицейского участка от всей души надеялся, что Кнут зацепится здесь, останется в штате и не поддастся зову Большой земли. Но было бы лучше, если бы личной жизнью Кнута шеф интересовался чуть меньше.

– Какой-то ты кислый. – Том Андреассен уже был в офисе целиком и усаживался в потёртое кресло. – Я просто подумал, чем бы ты мог заняться. Раз уж есть свободное время.

– Да уж, наконец-то. Первые выходные с самой Пасхи. И коль скоро ты сам об этом заговорил, так больше продолжаться не может. Ты должен поговорить с губернатором о том, чтобы нанять кого-нибудь на вакансии, которые у нас есть.

Этот разговор повторялся уже много раз. Том Андреассен закряхтел – верный знак, что затронули его больное место.

– Ты знаешь, когда молодые ребята приезжают сюда, на Шпицберген, они оказываются перед выбором. Никто им прямо ничего не говорит, просто так оно есть. Можно вернуться на юг. Спустя год многие так и поступают. Получили что хотели – полярную ночь, полярное сияние, снег и холод. Сделали тысячи фоток, добыли себе песцовую шкурку или две, покатались на собачьей упряжке, полазили по ледникам. Можно уезжать. Хочешь так же? Поработал на губернатора, пережил зиму и теперь думаешь, что всё уже видел?

– Нет.

– Нет, похоже, что нет. Многие из нас не понимают, почему они здесь. Взять, к примеру, нас с женой. Она ведь здесь родилась и в другом месте никогда не жила. А сам я в Лонгиере вот уже восемь лет. Четверо детей у нас. И мы сидим здесь. Шпицбергенская бацилла, как некоторые говорят. Как будто это что-то вроде болезни. А я вот теперь не знаю. Детям нравится в школе, у них там друзья. Да и у нас тоже. А всё-таки подумываем переехать на юг, когда старшему исполнится четырнадцать. Нелегко, конечно. Ведь, как ни крути, тут наш дом. Иногда кажется – тесно, бедно, а всё равно дом.

Кнут не ответил.

– А ещё есть те, кто выбирает холостяцкую жизнь. – Том Андреассен вздохнул и потёр глаза. – Или не может найти себе спутника жизни. И так тоже бывает. Ты, может, скажешь, что в Лонгиер приезжает порой народ, который спасается от чего-то на Большой земле. Кто ищет одиночества, тот бежит сюда, в пустыню. Здесь они находят себе место под солнцем, здесь их принимают.

– И я, по-твоему, из таких? – Кнут повернулся и с улыбкой посмотрел на шефа.

– Нет-нет-нет. Этого я не говорю. – Андреассен смутился. – Но ты должен выбрать. Либо ты семейный, либо холостяк. Два разных образа жизни. И совместить их нельзя.

Пора было менять тему.

– А Хьелль с тобой ветеранов не обсуждал? Я помогал встречать их в аэропорту, и дошла до меня довольно странная история. Этот парень, Сигернес, которого прислал Полярный музей, говорит, что один из участников может оказаться убийцей.

– Ну и? – Том уже поднялся и шёл к двери. – Ничего странного не вижу. Они тут, на Шпицбергене, несколько лет воевали. Мало ли кого убили.

– Нет, убийство произошло на Большой земле. Гражданское преступление, но во время войны. Он говорит, один из них никакой не шахтёр, а убийца, который скрылся от правосудия, выдав себя за другого человека. Вот у меня старые рапорты, которые историк сюда приволок. – Кнут показал папку с документами. – Сам видишь, их тут порядком. Я сказал Хьеллю, что вечером поужинаю с ними в отеле. Присмотрюсь к собравшимся.

На лице Андреассена отразилось сомнение.

– Звучит подозрительно. Неправдоподобно. Разве другие не опознали бы чужака? Впрочем, если и есть такие дела, то у них давным-давно вышел срок давности. – На пороге он остановился. – Скажи этому историку, чтобы не лез на рожон. Будет очень нехорошо, если во время встречи разразится скандал. У стариков едва ли ещё будет возможность помириться.

Глава 5. Начало расследования

В конце концов ленсмана Кнутсена соединили с начальником полиции в Киркенесе. Но говорить с ним надо было осторожно. У шефа была скверная привычка цепляться за второстепенные детали и приплетать их к какому-нибудь другому расследованию. Чаще всего дело оборачивали против ни в чём не виновных людей, с которыми хотело свести счёты руководство Финнмарка, гревшее руки на незаконной торговле.

– Я прочёл ваш рапорт. – Голос у начальника был скрипучий и неприятный. – Тот, что пришёл с автобусом. Он недостаточно подробный, скажу я вам.

– Тогда вам уже известно, что в посёлке Гренсе-Якобсельв убит священник. Возможно, это ограбление, которое пошло не по плану. Священнику сорок один, он из Южной Норвегии. Жил в пастырском доме вместе с семьёй – женой и сыном. Тело обнаружено в русской церкви к юго-востоку от Сванвика. В той, заброшенной. Убийство совершено с особой жестокостью.

– Я исхожу из того, что семью вы уже допросили?

– Во всяком случае, я с ними поговорил. Приехал к ним вчера поздно вечером, после осмотра церкви. Место преступления опечатано. Но нам, вероятно, потребуется помощь. Похоже, что убийца – или убийцы – забрали автомобиль священника, коричневый форд 1932 года выпуска с газогенератором.

– Мы тут обсудили это дело…

Ленсман поудобнее уселся в кресле. Он знал, что сейчас будет: длинный монолог начальства от лица всего киркенесского штаба.

– В первую очередь мы должны спросить себя, почему священника убили. Может быть, он коммунист? Может быть, он выдавал опасные для государственной безопасности тайны? Ведь эта церковь расположена недалеко от границы?

Ленсман попробовал возразить:

– Да, но по ту сторону границы Финляндия, а не Россия. Как вам известно, финны с Германией не воюют…

– Вероятно, преданные отечеству норвежцы решили, что всему есть предел. Может быть, они поймали его с поличным? Но с ним был сын, как вы пишете? Это обстоятельство следует изучить подробнее. Проще говоря, попробуйте надавить на семью. Был ли священник коммунистом? Я могу отрядить кого-нибудь отсюда в Гренсе-Якобсельв на лодке, чтобы допросить жену и ребёнка…

Кнутсен снова решил, что пора вмешаться:

– Но мальчишке всего пять. А жена убита горем, понятное дело. Допрос ничего не даст, они только перепугаются. И ничего не расскажут. К тому же…

Голос начальника полиции превратился в лёд:

– Эти жалкие людишки прикрываются женщинами и детьми. Прячутся среди гражданских и думают, что их это спасёт. Нет, вы слишком мягкосердечны, ленсман Кнутсен. Впрочем, вам простительно. Сколько лет вы на службе в этой пустыне? Пять? Н-да. Но сейчас пришли другие времена. Закон и порядок превыше всего. Мы не позволим предателям Родины прятаться за спинами женщин и детей. Мы этого не потерпим. Они должны понять, что всё бесполезно. Нужен показательный пример. Советую вам выполнять ваши обязанности. А то не заметите, как окажетесь без работы.

– Я только хотел сказать, что существуют и другие, более эффективные способы получить показания. – Ленсман сглотнул. Он балансировал над пропастью начальственных подозрений.

– Ну, поскольку сами вы до этого не додумались, я приказываю вам отправиться в немецкий гарнизон в Пасвикской долине.

Начальник полиции был не из этих мест и не утруждал себя изучением географии вверенного ему округа. Он рассчитывал на повышение и предвкушал скорый переезд на юг.

– Тамошнему коменданту стало известно о шпионе, направляющемся в Сёр-Варангер. Возможно, он уже прибыл. В этом случае немцы должны были перехватить радиосигналы, доказывающие, что в ваших краях кто-то поддерживает связь с русскими. Я жду, что вы приложите все усилия и разоблачите предателя.



Дорога к югу от Сванвика была разбитой и узкой. Колея по обеим сторонам свидетельствовала, что ездят здесь в основном тяжёлые грузовики и гусеничный транспорт. Ленсман старался держаться середины и съезжал на край с сильным недовольством: надо было пропускать немецкие формирования, прибывающие не по дням, а по часам. Он изо всех сил старался думать о них как можно меньше. Лучше сосредоточиться на сегодняшнем дне. Безнадёжное дело – размышлять о том, что все эти солдаты делают в Финнмарке и каким приказам подчиняются. Ни на какую поддержку местного населения такое количество людей рассчитывать не могло. Сколько так будет продолжаться? Нет, лучше не думать. Лучше сосредоточиться на разбитой дороге, на управлении автомобилем. Повернуть к гарнизону, остановиться у ворот в заборе с колючей проволокой поверху – и гнать от себя мысль, что это враг, чьё численное превосходство невозможно даже вообразить.

Затем досмотр автомобиля, личный обыск, допрос и ожидание – ленсман всё вытерпел. Наконец его пропустили. Немецкий лагерь занимал несколько квадратных километров. На расстоянии казармы казались низкими и длинными. Но, подъехав ближе, ленсман понял, что это впечатление обманчиво. Казармы были огромными. Между строениями шли укатанные проезды, а на каждом перекрёстке стояло по столбу с подробными указателями. Дорогу Кнутсену объяснили. Но когда он посмотрел в зеркало заднего вида, то увидел, что следом едет армейский грузовик с вооружёнными солдатами.

Комендант оказался не немцем, а австрийцем, явно гордившимся своей цивилизованностью. С ленсманом он обращался вежливо, чуть ли не виновато. Предложил кофе – настоящий, а не отдающий кислятиной заменитель. Спросил, как ленсман добрался и не досаждало ли ему оживлённое движение.

Ленсман не удержался от вопроса:

– Что вы собираетесь делать со всеми этими солдатами? Ведь и финны, и русские – ваши союзники.

– Это да. – Комендант ненадолго задумался, но решил изобразить открытость. Как-никак норвежец по ту сторону стола состоял на государственной службе. – Да, в сопредельных районах сосредотачивается всё больше воинских частей. Есть определённые планы. Больше я сказать ничего не могу. Непостижимый славянский характер. Всё-таки скандинавы, германцы – это совсем другое. Мы с вами так похожи. Хоть я и вообразить не мог, что заберусь так далеко на север: семья моя родом из Зальцбурга. А тут ни кафе, ни театров, ни концертных залов. Странная штука жизнь, вы не находите?

Комендант, худой человек с тоненькими усиками, казался грустным и одиноким. И усики такие наверняка требуют от него ежедневных усилий, а иначе граница между ними и матовой гладкой кожей утратит свою чёткость. «Сколько же ему лет? – размышлял ленсман. – Наверняка у него в Австрии остались жена и дети».

Комендант взял себя в руки.

– А ещё этот священник, так? Вы из-за него ко мне приехали? Президент полиции Киркенеса мне звонил. К сожалению, должен вас разочаровать. Священник не был тем человеком, которого мы ищем. «Наш» шпион – не он. «Нашего» обучали в Москве, а потом вернули сюда. Мы полагаем, это кто-то из местных, кто-то здешний. Может быть, вы знаете кого-нибудь, кто подходит под описание?

Ленсман покачал головой. Ему не нравилось, какой оборот принял разговор. И что ему теперь – доносить на соседей и друзей?

Но комендант от него не отставал.

– У кого-нибудь есть возможность прятать радиоаппаратуру? А переезжать с этой аппаратурой с места на место? У кого здесь есть автомобиль? Никого подходящего? – Вздохнув и помолчав, комендант продолжил: – Ну, нет так нет. Но убитый шпионом быть не мог, хоть он и хорошо подходит под описание. Сегодня ночью мы опять засекли радиосигнал. С нового места. А священник в это время был уже мёртв. Нам и в этот раз не удалось определить координаты. Надеюсь, вы понимаете, что разоблачение шпиона – задача первостепенной важности.

– Вы правы. Нет никаких оснований считать, что это убийство как-то связано со шпионажем. Никто не мог знать, что священник будет в церкви. Её никто не посещает, места вокруг пустынные. Прежде там было большое зимнее становище саамов-скольтов, но это было давно, больше ста лет назад. Сейчас всего несколько семей оленеводов время от времени ненадолго там останавливается. Постояв несколько дней, они гонят стадо дальше. В этом году там стоял Миккель Сирма с семьёй. От него мы и узнали об убийстве – пятилетний сын священника прибежал к нему за помощью. А не то труп обнаружили бы спустя многие месяцы, если не годы.

– М-м-м… – Комендант поднялся. Разговор определённо был закончен, но он добавил, как будто про себя: – Может, его жена что-то знает? И ещё сын. Он что-нибудь рассказал, раз он был вместе с отцом?

Ленсман не сдержался:

– Но это же абсурд! Она даже не местная и вряд ли хоть раз покидала Гренсе-Якобсельв с тех пор, как они сюда переехали пару лет назад. К тому же автомобиль священника украли.

– Абсурд, говорите? Друг мой, война – это абсурд. Вам необходимо найти шпиона. Тогда всё станет гораздо проще. – Австриец посмотрел на ленсмана с холодной улыбкой.

Кнутсен заставил себя улыбнуться в ответ.

– Посмотрим, что можно сделать.

Но позже, уже сев в машину, за которой следовал по пятам неизменный грузовик, ленсман крепко себя выругал. Как можно было быть таким дураком? Сидеть там и обо всём рассказывать. Каким бы приятным этот австриец ни был, он всё равно враг. Ни о каком сочувствии с его стороны и речи идти не может. Все слова и поступки ленсмана будут обращены против него самого. Он осознал, что из вдовы священника и его сына будут вытягивать сведения, которыми он сейчас не располагает.



После немецкого гарнизона Кнутсен решил не возвращаться к себе в контору. Вместо этого он выехал на главную дорогу и повернул направо. Вокруг ни души. Сверху серое небо. Узкие шины его опеля пробуксовывали в широких колеях, и лишь по чистой случайности он не улетел в канаву. Нужно ехать очень осторожно: кто его будет вытаскивать, если он застрянет? После поворота ему не встретилось ни одной машины, ни норвежской, ни немецкой.

Свет в церкви не горел, да он этого и не ждал. Однако там, где заканчивалась дорога, снег был изрезан отпечатками шин. А ко входу в церковь кто-то протоптал тропинку. Труп исчез. Место преступления обследовала полиция? И кто же это тогда был, если убийство произошло в его районе и полиция тут – он?

В церкви стояла такая темень, что он сначала вообще ничего не видел. Кнутсен зажёг фонарик. Внутри было совершенно пусто. Старинные церковные картины – за долгие годы растрескавшиеся и выцветшие от переменчивой погоды, покрытые печной копотью, – пропали все до одной. Остались только светлые пятна на бревенчатых стенах и дырки от гвоздей. Ленсман прошёл дальше. Ничего, как он и думал. Даже железный крюк из стены пытались вырвать. Но он был огромным и вбит глубоко, так что достать его можно было только с помощью топора.

Церковь недавно прибрали или по крайней мере подмели. Ленсман снял шапку и почесал в затылке. Кто это сделал? И зачем?

Он вздрогнул – долгий жалобный крик разорвал тишину. Кричали снаружи, и ленсман даже узнал птичий голос, но всё равно выскочил. Две большие птицы кружили высоко в небе над церковью. Это летели на озеро Бьёрневатн гагары, что-то слишком рано в этом году. И больше ни звука. Ни ветерка, ни малейшего признака жизни – куда ни посмотри. Медленно, словно нехотя, падали с неба снежные хлопья. Скоро все следы людей и машин исчезнут.

Ленсман пешком прошёл по оленьему следу от реки до того места, где всего пару дней назад был саамский лагерь. Вежи[5] пропали. Только их круглые следы на снегу да почерневшие камни на местах костров говорили о том, что здесь недавно останавливались люди. Оленьи следы уходили на равнину. Но у ленсмана не было необходимого снаряжения, чтобы идти по ним. С вопросами к Миккелю придётся подождать до другого раза, а пока надо дать всем знать, что ленсман хочет с ним встретиться.

Кнутсен вернулся к своей машине, сел за руль. Датчик бензина показывал, что бак почти пуст. Лучше бы поехать прямо в контору. Бензина до Бьёрневатна не купишь, хоть у него, как у госслужащего, и есть все необходимые бумажки. Его норма топлива даже выросла, когда президент полиции в Киркенесе сообразил, что ленсману придётся порядком покататься, пока он будет ловить шпиона, шлющего радиосигналы русским.

Однако у самого Сванвика он вдруг поддался порыву, свернул на грунтовку и поехал в направлении Нирюда. Там на отшибе стояла ферма. Хозяева её были люди необщительные и гостей не жаловали. Ленсман обычно их не трогал и не показывался у них месяцами. Они были бедняками, эти люди, так что, если и шла тут какая продуктовая торговля в обход закона, ленсман предпочитал об этом не знать. Глубокие следы колёс указывали, что и здесь кто-то его опередил.

Было всё-таки что-то странное в бездетных супругах, живших на ферме. Оба сухопарые, спины прямые, лица серьёзные. Всегда сдержанны, отвечают односложно. Но у жены в глазах постоянно мелькает что-то неуловимое: как будто она на пару с мужем играет в игру, о которой пришедший и не догадывается, и ей от этого смешно. Ленсман подозревал, что они частенько продают еду на чёрном рынке – мясо, рыбу, картошку, рожь, морошку.

Наконец на дворе появился хозяин. Ленсман не пытался стучать в кухонную дверь – знал, что бесполезно, да и заперта она. Он вышел из машины, облокотился на капот и стал оглядываться. Ничего особенного он не искал, но притаившаяся за кухонной занавеской женщина об этом знать не могла.

– Ну? Что это ленсману у нас понадобилось, а? – мужчина медленно подошёл и сплюнул.

– Вы, может, слыхали, что вчера после полудня убили священника из Гренсе-Якобсельва?

– Так его вчера тут не было. Верно, Астри? Этот священник в Нирюд вчера не проезжал. – Он кричал, обращаясь к невидимой жене.

– Ясно, но, я подумал, вдруг вы слышали что-нибудь? Не видели какой-нибудь машины или пешехода на дороге? В Пасвикской долине народу ведь совсем немного.

– Не, мужик, бросай это дело к чёрту. Тут же всё время немцы таскаются туда-сюда. Окажись тут ленсман час назад, спросил бы солдат из гарнизона. Они тут были, на большущем грузовике приехали, верно, Астри?

– Да, о них я не подумал. – Ему и правда раньше не приходило в голову, что священника мог убить немец. – Но я имел в виду других. Граница же рядом. Мог через неё кто-нибудь перейти по этой дороге? А ещё тот, кто совершил преступление, прихватил автомобиль священника. Значит, он должен был ехать на нём в долину по этой дороге, других путей нет.

Мужчина обвёл рукой двор.

– Сам видишь, тут никакой машины нет. Хочешь в амбаре её поискать?

– Нет-нет, я просто собираю показания. Не сомневайтесь, я вам верю.

От ленсмана не ускользнуло, что жена вышла из дома и встала на камне, заменявшем им крыльцо. Руки её были скрещены на груди.

– Священника нашёл Миккель Сирма. Я бы хотел с ним перемолвиться словечком. Если вам случится с ним иметь дело, передадите?

– Так он уехал. Они отправились на летнее становище.

Вечерело. В маленьком хлеву беспокойно завозились овцы. Дневной свет померк, всё посерело. Ленсман почувствовал, что проголодался, и пошёл к машине.

– А его не Сирма зовут, – крикнул ему вслед хозяин, – это прозвище.

– А как же его зовут?

– Борицын. Миккель Борицын. Его дед на русской стороне жил.

Когда ленсман вернулся в Сванвик, в свой узкий деревянный дом, на кухонном столе обнаружился свёрток с копчёной сельдью и стакан морошки. Ленсман обомлел. Дверь-то была заперта. Несмотря на голод, к подаркам он не притронулся. Зато достал из пластикового контейнера кусок немецкого хлеба, намазал его жиром и положил сверху ломтики холодной картошки. Сварил в кастрюле кофе и отправился в кабинет. Стоило немедленно взяться за рапорт, пока в памяти живы все детали. Даже те, которые он не собирался упоминать. Киркенесского шефа ведь больше всего интересует его поездка к австрийцу-коменданту.

Зазвонил телефон. По телефону с ним связывались только из главного участка. Значит, надо отвечать.

– Да, Кнутсен слушает.

– Ну, здравствуй. Ты, наконец, дома. Шеф несколько часов пытался до тебя дозвониться. Только что ушёл. И я решил тебя предупредить. Шеф очень зол. Они ездили на ту сторону на пароме, допрашивали вдову. Это было нелегко. – Младший офицер немного помолчал. – Но случилось ещё кое-что. Я подумал, хорошо бы тебе знать об этом заранее, чтобы ты мог подготовиться. Звонил епископ. Оказывается, в церкви хранилась очень дорогая икона. Зануда священник отказывался перевозить её в Киркенес. Говорил, она принадлежит саамам. Верил, значит, всякой ерунде. Так вот, икона-то пропала. И немцы теперь про это прознали. Нас завалили телеграммами, приказами и контрприказами. А шеф, ясное дело, не хочет быть крайним.

Ленсман вздохнул и поблагодарил киркенесского коллегу за предупреждение.

– А машина священника? Её разыскивают? – успел он спросить, пока офицер не повесил трубку.

– Ах да, машина. Чуть не забыл со всеми этими делами. Нашли её возле немецкого лагеря. Не у того, который в Сванвике. У другого, дальше на юг. Её отогнали к реке, на самый склон. Вроде как спрятали в кустах. А внутри был труп. Парень себе башку разнёс. Наверно, это убийца и есть. И больше ничего. По крайней мере, немцы, которые его нашли, так говорят.

Глава 6. Письмо из Иёвика

Самолёту с Большой земли с погодой повезло. Он сделал круг над старым шахтёрским посёлком Лонгиер на семьдесят восьмом градусе северной широты и стал снижаться. Роузы наконец закончили ругаться.

– Господи, какая красота, ты только посмотри! – Себастьян Роуз прилип к окошку. Под ними высились горы и сверкали на полуночном солнце ледники. Эмма достала фотоаппарат. Она, конечно, знала, что снимки выйдут нечёткими, но не могла не щёлкнуть.

– Как ты думаешь, какая из гор Опера?[6] – спросила вдруг Эмма. Самолёт начал посадку и стремительно пошёл вниз. Эмме пришло на память трагическое крушение российского реактивного самолёта Ту-154, случившееся на Шпицбергене в прошлом году. Перед самой посадкой самолёт сошёл с курса и влетел прямо в гору. На борту был сто сорок один человек. Не выжил никто.

Себастьян Роуз бросил на жену быстрый взгляд. В последние недели она стала непривычно нервной, легкоранимой. Плакала, когда думала, что он не видит, о чём-то надолго задумывалась и не говорила о чём. Обычно такая разумная и отнюдь не сентиментальная. И, может, как раз потому, что они никогда не ссорились, случившаяся размолвка стала потрясением для обоих. Но теперь всё позади – думал Себастьян. Кажется, поездка на Шпицберген подняла ей настроение, она радовалась, что встретит друзей отца.

Когда их автобус остановился у отеля «Северный полюс», было уже поздно, но Эмма ложиться спать не захотела. Она села на край широкой двуспальной кровати и сверкнула на него глазами.

– Другие тоже не спят. Ты разве не слышишь?

Солнечный свет заливал каждый уголок номера. Ветер раскачивал незакрытую створку окна, звякала оконная задвижка. Себастьян вздохнул и задёрнул шторы.

– Эмма, это отель. Ну конечно, кто-то устраивает у себя в номере шумную вечеринку и изо всех сил мешает соседям. А нам с тобой лучше лечь. Семинар начинается рано утром, в девять. Осталось всего несколько часов.

– Встреча. – Эмма говорила рассеянно. – Никакой это не семинар. Мы будем вспоминать мёртвых. Те, кому есть о чём сожалеть, смогут сказать об этом вслух и, возможно, получить прощение.

Она так и осталась сидеть. Не поменяла позы, пока он был в ванной. Наконец произнесла:

– Пожалуй, я пойду прогуляюсь.

– Нет, никуда ты не пойдёшь. Ты не будешь одна ходить по Лонгиеру среди ночи. – Страх за неё накатил так внезапно, что он не смог сдержаться. И тут же получил обидную отповедь:

– Не разговаривай со мной таким тоном. Ты врал мне о моём отце. И я должна после этого тебе доверять и тебя слушаться? Ты этого добиваешься, да? Решать всё за всех?

– Эмма, я тебе не врал. Ни разу.

– Да уж. – Лицо её стало пунцовым. – Не врал, пусть так. Но ты далеко не всё рассказал мне о том месте, в которое тебя отправили зимой сорок первого. Ты и сейчас молчишь о том, что скрывал от меня все эти годы. Прикидываешься, что рассказывать больше не о чем. А как это назвать, если не ложью?

– Эмма… – Себастьян не находил слов. Она права. Он о многом ей не рассказал. Острое чувство вины заставило его замолчать. А хуже всего то, что кое-кто из ветеранов знает то же, что и он. От этой мысли его жёг стыд. Тот ветеран там тоже был. И это благодаря ему отца Эммы тогда, больше полувека назад, уволили из лагеря, в котором восьмилетний Себастьян Роуз провёл ужаснейшие месяцы своей жизни.



– Как по-вашему, что самое главное? – спрашивал Тур Олуфсен, бывший шахтёр из Лонгиера. Он подался вперёд в своём кресле, которое успел отхватить, придя в номер одним из первых. Комната была битком набита ветеранами: пришли все. Обнаружился даже один немец. Они смеялись, выпивали, травили анекдоты и вспоминали позабытые случаи. В конце концов разразился спор о цели и назначении этой встречи. Председатель Союза ветеранов, Якоб Кремер, всё больше отмалчивался. У него были грустные новости для членов общества, но с ними можно было подождать до торжественной встречи в Ню-Олесунне.

Однако Олуфсен был настроен по-другому, считая, что всё достаточно серьёзно. Пора – решил он. Время шло к трём утра. Солнце сделало по небу полный круг, яркий свет вернулся на восточную сторону отеля и теперь бил в приоткрытое окно, выпускавшее наружу табачный дым.

Олуфсен продолжал:

– Мы собрались, чтобы проститься с пережитым когда-то здесь, на Шпицбергене? Или чтобы рассказать о том, что столько лет прятали в своих черепушках? Спрашиваю, потому что не хочу никому мешать. Меня-то оба варианта устроят. Мне всё равно.

– Если не расскажем, эти занозы так на свет и не выйдут. – Харальд Ольдерволл говорил так тихо, что не все его расслышали. Он сидел в глубине комнаты на перевёрнутой корзине для мусора, возле лакированного комода с баром и телевизором.

– Про что смолчим, то с нами в могилу уйдёт. Не то чтобы за мной что-то серьёзное было. А всё ж таки кое о чём и я думал, да.

Советника по культуре при губернаторе с ними не было. Историк из Тромсё давно ушёл спать. Ветераны переглянулись. Они были одни. То, что сейчас прозвучит, останется между ними.

– Ладно, – сказал наконец Якоб Кремер, – раз уж вы так этого хотите. Но только это должно остаться вне программы. Если начнём выяснять отношения днём, посторонние обязательно вмешаются. В нас вцепится какой-нибудь журналист или писатель, и встреча кончится ещё большей неразберихой, чем начиналась. Однако я согласен, что есть вещи, о которых после стольких лет можно и поговорить. Почти все мы жили, нося в себе боль. Так с чего начнём?

– Если хотите ворошить неразгаданные загадки военных операций на Шпицбергене, убедительно прошу не забыть меня. А также командира эскадрильи Макса Зайферта. У него тоже есть что вам показать. – Немецкий метеоролог внимательно посмотрел на собравшихся. – Как вам известно, в Ню-Олесунне произошёл несчастный случай. Я всегда думал, что та смерть в горах…

– Конечно-конечно, но не будем говорить об этом сегодня. Англичане тоже должны участвовать, без них полной картины не получится. А они прилетают ночным самолётом.

Тур Олуфсен посмотрел на часы.

– Так они приехали уже. Самолёт ведь в час должен был приземлиться? Ну да, с нами их сейчас всё равно нет. К этой истории мы потом вернёмся, ладно? А я, ежели кому интересно, хочу вспомнить, как мы плыли на Шпицберген. На борту «Мунина» в мае сорок первого. Кто-нибудь ещё помнит? – Олуфсен замолчал и уставился в пол, перекатывая в пальцах самокрутку.

Поднялся председатель.

– Итак, мы все согласились на закрытую встречу после окончания официальной программы – только для ветеранов. Но не сегодня. По-моему, пора ложиться. Через шесть часов в Доме начнётся доклад для жителей Лонгиера. Странно будет, если мы не придём.

Ночное собрание происходило в его номере, и он надеялся, что гости поймут намёк и разойдутся.



Кнут Фьель вскочил очень рано из-за удивительно яркого сна. Всё ещё под впечатлением, он сидел в кровати и щурил глаза из-за слепящего света, заливающего спальню. Оказалось, что он забыл задёрнуть шторы. Было чуть больше пяти утра. О том, чтобы лечь и заснуть, нечего было и мечтать. Это известно любому, кто хоть немного пожил на Шпицбергене: в тёмное время года спишь слишком много, а летом – слишком мало.

Офицер полиции из администрации губернатора, Кнут жил на втором этаже одного из больших домов в Бломюре. Квартира у него была небольшая, зато из окна гостиной открывался фантастический вид на Лонгиер и долину. Он немного постоял, разглядывая все эти острые крыши и разноцветные дощатые стены. Похоже, излюбленная жителями высоких широт архитектурная форма домов – скворечник. И не важно, на севере ты или на юге. Кнут видел похожие красные, синие и зелёные домики в Гренландии: как будто на ледник наклеены разноцветные стикеры. И в Ушуае, самом южном городе Аргентины, ряд за рядом карабкаются маленькие домишки по крутым горным склонам: фронтоны смотрят на гавань, острые чёрные крыши – как упрямые восклицательные знаки, адресованные океану.

Кнут уселся за кухонный стол и стал ждать, пока сварится кофе. Сон никак не желал рассеиваться. Ему снилось, что он разыскивает реестр с именами. Перед ним бледный человек в чёрной форме, он сидит за непропорционально большим письменным столом. Кнут запомнил охватившие его неприятные ощущения, панику. Найти то, что он ищет, было невероятно важно, это был вопрос жизни и смерти. Кнут догадался, что это живёт своей жизнью в его подсознании старое дело об убийстве. Только вот папка с рапортами, которую ему одолжил историк, при всём своём богатом разнообразии никакого реестра не содержала.

Кнут сходил в гостиную за папкой и разложил её содержимое на столе. Попытался рассортировать документы по важности. На самом верху оказалось письмо пожилой женщины. Написано оно было узким, трудно читаемым старомодным почерком. Он уже несколько раз откладывал его в сторону, но сейчас решил прочесть.

Начиналось письмо именно так, как и говорил историк. Далее было вот что:


Может быть, мои сыновья винят меня в том, что я не воспрепятствовала их вступлению в немецкую военную бригаду. Их отца давно нет в живых, поэтому скажу как есть. Он был нацистом. И гордился поступком сыновей.