– Тут не хватает только счетчика Гейгера, – сухо замечает Бен.

– Да нет, один у нас есть. – Эван указывает на приборчик на полу. – А еще мы установили камеру в коридоре первого этажа и другую – в главной спальне.

– А в главной спальне зачем? – интересуется Бен.

– Потому что призрак несколько раз появлялся там. Так нам сказали.

Бен смотрит на меня, и я вспыхиваю.

– Я видела его там пару раз, – признаюсь я.

– Однако исходный пункт сверхъестественного – именно башенка, – говорит Мейв. – Именно там Ким среагировала сильнее всего, так что основное внимание мы сосредоточим на этой комнате. – Она смотрит на свои наручные часы. – Что ж, пора выключить свет. Всем нужно устроиться поудобнее. Это будет очень длинная ночь.



К двум часам ночи мы уничтожили все сэндвичи с ветчиной и вареные яйца, и я четыре раза разливала кофе по термосам. Как оказалось, охотиться за привидениями ужасно скучно. Мы несколько часов сидели в полутьме и ждали, когда же что-нибудь – ну хоть что-нибудь! – произойдет. Впрочем, команда Мейв умудрялась следить за приборами, делать какие-то записи на бумаге и дважды меняла батарейки.

Призрак так и не явился.

Мейв снова кричит в темноту:

– Ау, мы хотим поговорить с тобой! Кто ты? Скажи нам, как тебя зовут.

Горит ярко-красный огонек индикатора на магнитофоне, идет запись, но я ничего не слышу и не вижу. Ни призрачного голоса, отвечающего на вопросы Мейв, ни материализации – тумана эктоплазмы. Ну и дела – мы ждем ответа от капитана Броуди, вооружившись оборудованием за несколько тысяч долларов, а он в эту ночь, разумеется, не выходит на связь!

Проходит еще час, и мои глаза начинают закрываться сами собой. Я дремлю, уткнувшись Бену в плечо, а он шепчет:

– Эй, почему бы тебе не пойти спать?

– Я не хочу что-нибудь пропустить.

– Ты пропустишь только одно – здоровый ночной сон. Я посижу еще и посмотрю.

Он помогает мне подняться; мое тело до того затекло от сидения на полу, что я с трудом шевелю ногами. Осовелыми глазами я различаю во мраке лишь силуэты сбившихся в кучку Мейв, Тодда и Эвана. У них-то, может, и хватит терпения ждать в темноте всю ночь, однако мне такая задача не по плечу.

Я ощупью спускаюсь по лестнице и направляюсь в свою спальню. У меня и раздеться-то нет сил. Я просто сбрасываю ботинки, падаю на кровать и погружаюсь в глубокий сон без сновидений.

Наутро я просыпаюсь от щелчка – это сложился штатив камеры. В окно сияет солнце, и сквозь сощуренные глаза я вижу, как Тодд, присев на корточки в углу, убирает камеру в алюминиевый ящик. В проеме двери, держа в руке чашку с кофе, стоит Бен.

– Сколько сейчас времени? – спрашиваю у них я.

– Десятый час, – отвечает Бен. – Мейв с командой собираются уезжать. – Он ставит дымящуюся чашку на прикроватную тумбочку. – Я решил принести тебе кофе, а уж потом ехать.

Я сажусь на кровати, зевая и наблюдая за тем, как Тодд упаковывает камеру.

– Я забыла, что в моей комнате тоже стояла камера.

Тодд усмехается:

– У нас, наверное, будет увлекательная запись: как вы спали шесть часов в своей кровати.

– Что происходило ночью в башенке?

– Нам все равно придется еще раз отсмотреть весь материал. Мейв даст вам полный отчет. – Тодд захлопывает свой ящик и поднимается, собираясь уходить. – Возможно, что-то все-таки зафиксировалось. Мы сообщим.

Пока Тодд спускается, мы с Беном не произносим ни слова. Наконец внизу хлопает дверь.

– Ты всю ночь просидел с ними? – спрашиваю я.

– Да. Всю ночь.

– И что там было?

Бен качает головой:

– Абсолютно ничего.



После отъезда Бена я заставляю себя встать с кровати и ополаскиваю лицо холодной водой. Больше всего на свете мне хочется снова забраться в постель и проспать весь день, однако снизу до меня доносятся вопли Ганнибала, и я спускаюсь в кухню. Кот сердито смотрит на меня сквозь решетку переноски. Разумеется, гора сухого корма, которую я насыпала ему ночью, уже съедена. Кормить его снова слишком рано, так что я тащу переноску к входной двери и выпускаю кота погулять. Он вылезает, этакая бочка сала в тигриную полоску, и вразвалочку направляется в сад.

– Почему бы тебе не сделать зарядку, а? – говорю я, закрывая дверь.

Теперь, когда все собрали вещички и уехали, дом кажется умиротворяюще-спокойным. Меня же охватывает ужасное смущение. И зачем только я попросила Мейв обследовать Вахту Броуди? Как и предсказывал Бен, эти ребята не нашли ни одного доказательства, что призрак существует. Доктор наверняка скажет, что такого доказательства и быть не может, а те, кто верит в сверхъестественное, типа Мейв, занимаются самообманом: вооружившись многочисленным оборудованием, они слышат беспорядочный шум – и воображают себе мелодии, видят частички пыли, проплывающие мимо объектива камеры, – и объявляют их некими сверхъестественными объектами. Бен заявит, что Вахта Броуди – просто старый дом со скрипучими полами и с дурной славой, а живет в нем женщина, которая слишком много пьет. Интересно, что он подумал обо мне сегодня утром?

Нет, лучше уж об этом не знать.

При ярком дневном свете мое помешательство на Джеремии Броуди кажется крайне неразумным. Он умер полтора века назад, и я должна позволить ему спать спокойно. Пора вернуться в реальный мир. К работе.

Я заварила свежий кофе, разогрела чугунную сковороду, поджарила до золотистой корочки кубики бекона и картофеля, бросила туда же нарезанные лук и зеленый перец и залила все это двумя взбитыми яйцами. Это простой и сытный завтрак на тот случай, когда необходимо набраться сил для длинного трудового дня.

Я налила себе третью чашку кофе и уселась перед своей яичницей. Наконец я полностью проснулась и чувствую себя почти человеком – и даже очень голодным человеком. Приступаю к завтраку, радуясь, что никто не видит, как жадно я поглощаю яйца и картошку. Оставшуюся часть дня я посвящу «Капитанскому столу». Отвлекаться не буду – ну ее, всю эту чепуху о призраках! Настоящий Джеремия Броуди – всего-навсего кости, разбросанные по океанскому дну. Меня соблазняла легенда – и отчаянное одиночество. Если в этом доме и обитают демоны, именно я привезла их сюда – это они, те самые, что истязают меня с прошлого Нового года. Стоит только выпить вина – чуть больше, чем нужно, – и они тут как тут.

Я ставлю грязную посуду в мойку и открываю ноутбук, чтобы продолжить работу над девятой главой «Капитанского стола» – «Жемчужины моря». Можно ли написать нечто новое о ракообразных? Я вынимаю свои записи, сделанные в прошлую субботу, во время экскурсии на борту «Ленивой девчонки». Вспоминаю запах дизеля, крики чаек, которые закружились над головой, когда судно поравнялось с первой сетью для омаров. Капитан Энди лебедкой поднял из воды свою западню, и она со стуком упала на палубу. В сети были омары – зеленые и блестящие. Надо сказать, гладкие панцири и ножки, как у насекомых, вызывают совсем неаппетитную ассоциацию с тараканами. Омары настоящие каннибалы, как пояснил капитан, и в замкнутом пространстве поедают друг друга. Именно это варварство и заставляет омароловов связывать им клешни. Живого щелкающего омара вряд ли можно назвать симпатичным, однако кипяток превращает это зеленое «насекомое» в нежное, сочное мясо. Я вспоминаю все способы приготовления, которые я опробовала. Со сливочным маслом. Под майонезом на поджаренной булочке. Стир-фрай по-китайски, с чесноком и соусом из черной фасоли. Тушение в сливках и шерри.

Я принимаюсь за оду омарам. Они не входили в рацион капитанов – те считали их блюдом для нищих, – омаров ели посудомойки и садовники. Я пишу о том, как бедняки готовили их: тушили с кукурузой и картофелем или просто варили в соленой воде, чтобы положить в обеденный судок. Несмотря на свой сытный завтрак, я снова проголодалась, но продолжаю писать. Когда я в конце концов смотрю на часы, то с удивлением обнаруживаю, что они показывают шесть вечера.

Коктейльный час.

Я сохраняю новые страницы и вознаграждаю себя за тяжелый труд, откупорив бутылочку хорошего каберне. Всего один или два бокала, обещаю я себе. Пробка издает мелодичный «чпок», и я, словно собака Павлова, уже исхожу слюной – так вожделею эту первую дозу алкоголя. Делаю глоток и вздыхаю от удовольствия. Да, вино очень хорошее, насыщенное и плотное. Что же приготовить, чтобы еда подходила к нему?

Мой ноутбук звякает, сообщая, что пришло новое письмо. Я вижу имя отправителя – и все; мысли об ужине и работе над «Капитанским столом» меня покидают. Аппетит пропадает, и в желудке воцаряется мучительное чувство пустоты.

Письмо от Люси.

Это четвертое письмо на этой неделе, мои же ответы – если, конечно, я отвечаю ей – весьма отрывочны: «У меня все в порядке, я просто занята». Или: «Напишу подробнее в следующий раз». В теме нового письма стоят всего три слова: «Помнишь этот день?»

Я не хочу открывать сообщение, опасаясь, что меня неизбежно охватит приступ вины, но рука сама тянется к мышке. Я щелкаю по кнопке, и пальцы немеют. Экран заполняет фотография.

Наша с Люси старая фотография, сделанная в тот далекий год, когда мне было десять, а ей двенадцать. На обеих купальники, и своими длинными тощими руками мы обнимаем друг друга за обнаженные загорелые плечи. Мы улыбаемся, а за нашими спинами поблескивает озеро, яркое, словно серебро. Да, я прекрасно помню этот день. Бабушкин домик у озера. Жаркий, подернутый дымкой послеполуденный воздух. Пикник – жареная курица и кукуруза в початках. В то утро я сама испекла овсяное печенье – в десять лет я уже ловко управлялась в кухне. «Эйва стремится всех накормить, а Люси – вылечить» – так мама определяла своих дочерей. В тот день я камешком поранила ногу на озере и помню, как осторожно и ласково Люси промыла и забинтовала мою ступню. Другие дети плескались в воде, а Люси сидела со мной на берегу, чтобы мне не было скучно. Когда я нуждалась в ней – из-за болезни, депрессии или отсутствия денег, – она всегда помогала.

А теперь ее нет рядом, потому что мне невыносимо тяжело смотреть ей в глаза. Ведь она может прочесть в моем взгляде, кто я есть на самом деле. Нет, я не в силах все время думать о том, что натворила.

Потягиваю каберне, уставившись на фотографию, на наши призраки из тех далеких времен. Сестры, обожавшие друг друга. Сестры, неспособные обидеть друг друга. Мои пальцы зависли над клавиатурой – я готова напечатать ответ. Признание. Правда – словно давящий на меня валун; как радостно было бы сбросить с себя эту тяжесть и рассказать о Нике. О кануне Нового года.

Я снова наполняю бокал. Я уже не чувствую вкуса вина, но все равно пью его.

Представляю себе, как Люси читает мое признание, сидя за своим рабочим столом, на котором стоят фотографии улыбающегося Ника. Он никогда не постареет, он больше никогда не будет предметом ее обожания, мужчиной, обожавшим ее в ответ. Она прочтет и узнает правду о нем и обо мне.

И это разобьет ей сердце.

Я закрываю ноутбук. Нет, я не могу… Не могу так поступить с ней. Лучше уж жить с чувством вины и умереть с тайной в сердце. Порой молчание – лучшее доказательство любви.

Наступает ночь – и я допиваю бутылку.

Я понятия не имею, сколько времени, когда в конце концов, пошатываясь, преодолеваю ступени лестницы и падаю на кровать. И даже опьянение не дает мне заснуть. Я лежу во тьме с открытыми глазами и думаю о женщинах, которые жили в Вахте Броуди до меня и умерли здесь в одиночестве. Какие тайны они хранили, какие прошлые грехи заставили их уединиться в этих стенах? Мейв говорила, что сильные эмоции, такие как ужас и горе, способны задержаться в доме. А стыд? Вдруг тот, кто будет спать в этой комнате спустя столетие, ощутит то же чувство вины, что сжирает меня сейчас, подобно раковой опухоли? Моя му́ка ощущается почти физически, и я сворачиваюсь в клубок, словно в попытке выдавить эту боль.

И вдруг возникает запах моря – он настолько силен и явствен, что я даже чувствую привкус соли на губах. Сердце ускоряет свой ритм. Волоски на руках приподнимаются, словно мрак заряжен электричеством. Нет, это всего-навсего мое воображение. Капитана Броуди не существует. Мейв доказала, что в этом доме нет призрака.

– Шлюха.

Я резко выпрямляюсь, услышав его голос. Он стоит над моей кроватью – лицо скрыто, лишь силуэт виден во мраке.

– Я знаю, что ты сделала.

– Ты не настоящий, – шепчу я. – Тебя не существует.

– Я то, что ты ищешь. Я то, что ты заслужила.

Не вижу выражения его лица, но слышу осуждение в голосе и знаю, что уготовано мне сегодня ночью. «Здесь, в моем доме, ты найдешь то, что ищешь», – однажды сказал мне он. Я ищу покаяния, чтобы смыть грехи. Чтобы вновь очиститься.

Я вскрикиваю, когда он рывком поднимает меня на ноги. От его прикосновения комната начинает крутиться вокруг меня, словно калейдоскоп из огня и бархата. Мгновение – и меня бросает из этого времени в то. В ту эпоху, когда это его дом и его королевство, а я у него в подчинении. Я смотрю вниз и обнаруживаю, что нынче ночью на мне не платье из шелка или бархата, а просто-напросто ночная сорочка из такого тонкого хлопка, что я вижу очертания своего тела, постыдно просвечивающего сквозь паутинку ткани. Шлюха, чьи грехи видны всем.

Он ведет меня из спальни в коридор. Под босыми ногами дощатый пол кажется теплым. Дверь в башенку предостерегающе скрипит и распахивается, как только мы начинаем подниматься по лестнице. В дверном проеме над головой светится до жути красный огонь – словно ад ожидает меня наверху, а не внизу, и я поднимаюсь к своему заслуженному наказанию. Моя сорочка ничтожно тонка, но я не чувствую ночной прохлады. Напротив, я вся пылаю как в лихорадке, будто приближаюсь к горящей сере. Замираю в двух шагах от порога, внезапно испугавшись. В башенке я испытывала и боль, и наслаждение. Какое наказание ждет меня сегодня?

– Я боюсь, – бормочу я.

– Ты уже согласилась. – Его улыбка заставляет меня похолодеть. – Разве не поэтому ты меня вызвала?

– Я? Вызвала тебя?

Его рука раздавливает мою; я не в силах сопротивляться, мне его не перебороть, и он тащит меня через последние две ступени в башенку. Там, в адском огневом свете, открывается то, что меня ждет.

Капитан Броуди привел зрителей.

Он толкает меня вперед, в середину круга. Отступать некуда, прятаться тоже негде. Меня окружают двенадцать мужчин; они со всех сторон смотрят на меня, а я стою на самом виду. В комнате тепло, но меня трясет. Как и у капитана, кожа у них загорелая, а одежда пропитана запахом моря, однако их лица грубы и небриты, несвежие рубахи забрызганы грязью.

Его команда. Двенадцать присяжных судей.

Броуди хватает меня за плечи и медленно ведет по кругу, словно призового бычка, выставленного на продажу.

– Джентльмены, посмотрите на обвиняемую! – восклицает он. – Ваше дело – объявить приговор.

– Нет. – В ужасе я пытаюсь вырваться, но его хватка слишком сильна. – Нет.

– Признайся, Эйва! Расскажи им о своем преступлении. – Он снова ведет меня по кругу, заставляя смотреть каждому мужчине в глаза. – Дай им поглубже заглянуть в твою душу и понять, в чем ты виновата. – Он толкает меня к одному из моряков, и я вижу прямо перед собой его черные, бездонные глаза.

– Ты сказал, что мне никто не причинит вреда!

– А разве не к этому ты стремилась? Не к наказанию?

Он опять толкает меня вперед, и, споткнувшись, я падаю на колени.

Я, съежившись, сижу внутри круга моих судей, а капитан вышагивает туда-сюда возле меня.

– Вот преступница, вы видите ее такой, какая она на самом деле. Вам не следует ее жалеть. – Обернувшись, он указывает на меня жестом судьи, приговаривающего узника. – Признайся, Эйва.

– Признайся! – кричит один из мужчин.

Другие присоединяются к нему, и хор звучит все громче и громче, пока наконец скандирование не становится совершенно оглушительным:

– Признайся! Признайся!

Броуди поднимает меня на ноги.

– Расскажи им, что ты сделала! – приказывает он.

– Прекрати. Пожалуйста.

– Скажи им!

– Заставь их замолчать!

– Скажи им, с кем ты совокуплялась!

Я снова опускаюсь на колени.

– С мужем моей сестры, – шепчу я.



И вдруг все возвращается. Звон бокалов для шампанского. Стук устричных раковин. Новый год. Последний гость ушел, а Люси уехала в больницу осматривать пациента.

Мы с Ником вдвоем, одни в моей квартире.

Я вспоминаю, как нетвердо мы оба держались на ногах, собирая грязные тарелки, чтобы отнести в мойку. Потом стояли в кухне и хихикали, разливая последнее шампанское по бокалам. Мы чокались, а на улице падали снежинки и ложились на оконный отлив. Я тогда подумала, какие синие глаза у Ника, и как мне всегда нравилась его улыбка, и почему мне повезло меньше, чем сестре, которая умнее меня, добрее меня и куда счастливее в любви, чем я. И почему у меня нет того, что есть у нее?

Мы этого не планировали. И не ожидали того, что случилось.

Меня изрядно пошатывало, и, оборачиваясь к мойке, я споткнулась. Он тут же оказался рядом. Таким был Ник – всегда готовым протянуть руку помощи, всегда готовым рассмешить меня. Он подал мне руку и помог подняться, и в этом шатком состоянии алкогольного опьянения я качнулась к нему. Наши тела соприкоснулись, и случилось неизбежное. Я ощутила его возбуждение, и вдруг между нами загорелось нечто взрывоопасное – вроде пламени, опущенного в бензин. Меня охватило такое же исступление, как и Ника, и вина моя ничуть не меньше. Я жадно вцепилась в его рубашку, пока он задирал мое платье. А потом я лежала на холодной плитке, ощущая на себе его тело, и вздыхала от каждого толчка. Радуясь ему, желая его. Мне просто хотелось, чтобы меня трахали и он был там, внутри, как и ядовитое шампанское, которое лишило нас самоконтроля. Словно два зверя, мы стонали и рычали, потерявшие разум, снедаемые похотью. Забывшие о том, что расплата неизбежна.

Закончив, мы оба лежали полуобнаженными на кухонном полу, и вдруг осознание того, что мы только что сотворили, обрушилось на меня. Я как будто получила мощный удар под ребра. Спотыкаясь, я доковыляла до ванной, и меня вырвало, еще и еще, я кашляла и давилась кислым вином и запоздалым раскаянием. Там, обнимая унитаз, я начала всхлипывать. «Что сделано, того не переделать». Слова леди Макбет зазвучали в ушах, словно монотонно повторяющийся речитатив, ужасная правда, которую мне хотелось стереть, но это было невозможно, и страшная строка все всплывала и всплывала у меня в голове.

Я слышала, как Ник стонал в соседней комнате:

– О господи! О господи!

Когда я в конце концов вышла из ванной, он лежал на полу, сжимая виски и перекатываясь из стороны в сторону. Этот сломленный Ник был мне совсем чужим, раньше я его таким не видела, и мне стало страшно.

– Бог мой, о чем мы только думали? – рыдал он.

– Нельзя, чтобы она узнала.

– Не могу поверить, что это случилось. Какого черта! Что я теперь буду делать?

– Я скажу тебе, что делать. Мы забудем об этом, Ник. – Я опустилась на колени рядом с ним, схватила его за плечи и сильно встряхнула. – Пообещай мне, что ты никогда ей не расскажешь. Пообещай мне.

– Мне нужно домой.

Он оттолкнул меня и, покачиваясь, встал на ноги. Он был настолько пьян, что с трудом застегнул пуговицы и ремень.

– Ты слишком много выпил. Тебе нельзя за руль.

– Я не могу оставаться здесь.

Ник, шатаясь, вышел из кухни, а я бросилась за ним, пытаясь отговорить его, однако он натянул пальто и направился к лестнице. Он был слишком расстроен и не слушал меня.

– Ник, не уезжай! – молила я.

Я не могла остановить его. Говорила, что он пьян, на дорогах опасно – лед, снег, – однако переубедить его было невозможно. Я стояла в дверях и смотрела, как нетвердыми шагами он уходит в ночь. Снег падал, кружась, и белые хлопья скрыли от меня фигуру Ника. Я услышала, как захлопывается дверь его машины, а затем свет габаритных огней исчез во мраке…

В следующий раз я вижу Ника уже в коме на больничной койке, рядом с ним, на стуле, – ссутулившаяся Люси. Глаза ее пусты от усталости, она то и дело качает головой, бормоча: «Я не понимаю. Он всегда такой осторожный. Почему он не пристегнул ремень? Почему поехал пьяный?»

Я единственная, кто знает ответ, но ничего не говорю ей. И никогда не расскажу. Вместо этого я похороню правду, ограждая ее со всех сторон, словно это пороховая бочка, которая может взорваться и уничтожить нас обеих. Несколько недель я держу себя в руках – ради Люси. Я сижу возле нее в больнице. Я приношу ей пончики и кофе, суп и сэндвичи. Изображаю из себя любящую младшую сестру, а вина пожирает меня, словно злобный грызун. Я в ужасе оттого, что Ник выздоровеет и расскажет жене, что произошло между нами. Люси молится, чтобы Ник выжил, а я надеюсь, что он никогда больше не очнется.

Спустя пять недель после происшествия мои ожидания были вознаграждены. Я помню безграничное чувство облегчения, охватившее меня при писке монитора – он показывал прямую линию. Я обнимала Люси, когда медицинская сестра отключала аппарат искусственного дыхания и грудь Ника опустилась и больше не поднималась. Люси тряслась и рыдала в моих объятиях, а я думала: «Слава богу, все позади. Слава богу, он никогда не скажет правду».

А это делает меня еще более страшным чудовищем. Мне нужно было, чтобы он умер и замолчал навеки. Я хотела того, что разбило сердце моей сестры.



– С мужем собственной сестры, – говорит Броуди. – Из-за тебя он погиб.

Я молча опускаю голову. Правда слишком мучительна, и я не в силах ее признать.

– Скажи это, Эйва. Скажи правду. Ты хотела его смерти.

– Да, – всхлипываю я. – Я хотела, чтобы он умер. И он умер.

Капитан Броуди поворачивается к своим людям:

– Скажите мне, джентльмены: какой кары она заслуживает за то, что предала близкого человека?

– Нет ей прощения! – кричит один.

Другой вторит ему, затем третий; они скандируют без конца:

– Нет прощения! Нет прощения!

Я прижимаю руки к ушам, пытаясь заглушить крики, однако двое мужчин хватают меня за запястья и отрывают мои ладони от головы, заставляя слушать. Их пальцы холодны – это не теплая живая плоть, а мертвечина. Я бешено озираюсь и вижу: круг смыкается. И внезапно понимаю, что это не мужчины. Вокруг трупы с провалившимися глазами – мрачные свидетели расправы над узницей.

Над ними возвышается Броуди. У него холодные аспидно-черные глаза. Отчего я не замечала этого раньше? Это существо подкарауливало меня во снах, возбуждало меня и наказывало – почему же я не понимала, кто он на самом деле?

Демон. Мой демон.



Пронзительно вскрикнув, я просыпаюсь. Безумным взглядом окинув комнату, я понимаю, что снова оказалась в спальне, в своей кровати и мое белье смялось и пропиталось потом. Солнечный свет струится в окна, он ярок, безжалостен и словно кинжалами режет мне глаза.

Несмотря на стук сердца в ушах, я слышу едва уловимый звонок мобильного. Прошлой ночью я так напилась, что оставила его в кухне, но сейчас настолько опустошена, что просто не в силах выбраться из кровати и ответить на звонок.

В конце концов телефон умолкает.

Я зажмуриваюсь и снова вижу Броуди: он смотрит на меня сверху вниз холодным взглядом змеи. Его зрачки аспидно-черны. Никогда раньше он так на меня не смотрел. Я вижу хоровод мужчин с одинаковыми глазами, они окружили меня, наблюдая, как их капитан приближается и вот-вот накажет меня.

Я хватаюсь за голову, изо всех сил пытаясь выдавить это видение из своего сознания, но не могу. Оно отпечаталось в моей памяти. Неужели это произошло на самом деле?

Я осматриваю свои запястья, пытаясь отыскать на них синяки. Никаких повреждений нет, однако воспоминание о костлявых руках, хватающих меня за предплечья, до того живо, что в отсутствие следов на коже почти не верится.

Пошатываясь, я вылезаю из кровати и осматриваю свою спину в зеркале. Царапин нет. Я пристально изучаю свое лицо и с трудом узнаю эту женщину с запавшими глазами и всклокоченными волосами. В кого я превратилась? Когда я успела стать привидением?

На первом этаже снова зазвонил мобильный, и в этот раз сигнал показался мне очень настойчивым. Когда я наконец добираюсь до кухни, телефон снова умолкает, однако я обнаруживаю два голосовых сообщения. Оба от Мейв.

Позвоните мне, когда сможете.

И еще одно:

Эйва, где вы? Это важно. Позвоните мне!

Этим утром мне не хочется разговаривать – не только с ней, вообще ни с кем. Для начала нужно очистить сознание и прийти в себя. Однако сообщения Мейв встревожили меня, к тому же после этой ночи я, как никогда, нуждаюсь в ответах на многие мучительные вопросы.

Мейв отвечает после первого же гудка:

– Эйва, я еду к вам. И буду примерно через полчаса.

– Зачем? Что случилось?

– Надо кое-что показать вам. На видеозаписи из вашего дома.

– Но той ночью, кажется, все было тихо. Так сказал Бен. Он говорил, что ваша техника не зарегистрировала ничего необычного.

– В башенке не зарегистрировала. Но сегодня утром я наконец-то завершила просмотр всех остальных материалов. Эйва, я кое-что увидела. На записи с другой камеры.

Мое сердце вдруг заколотилось.

– С какой? – спрашиваю я, и шум крови в моих ушах настолько силен, что я с трудом улавливаю ответ Мейв.

– С той, что стояла в спальне.

27

Когда Мейв останавливает свою машину возле дома, я встречаю ее на веранде. Она выбирается из автомобиля с ноутбуком в руках и с мрачным видом поднимается по ступеням.

– Все в порядке? – интересуется она.

– А почему вы спрашиваете?

– Потому что вид у вас измученный.

– Если честно, я ужасно себя чувствую.

– Почему это?

– Я слишком много выпила прошлой ночью. И мне приснился жуткий сон. О капитане Броуди.

– А вы уверены, что все так и было? Что это сон?

Убираю с лица спутанные волосы. Я так до сих пор и не причесалась. Да и зубы еще не почистила. Мне удалось только переодеться в свежую одежду и проглотить чашку кофе.

– Я уже ни в чем не уверена.

– Боюсь, это видео тоже не даст ответа, – говорит она, указывая на ноутбук. – Но возможно, вы все-таки решите уехать отсюда.

Мейв делает шаг за порог и останавливается, оглядывая дом, словно чувствует: кроме нас, в нем есть кто-то еще. И этот кто-то не хочет, чтобы она входила.

– Пойдемте в кухню, – предлагаю я.

Это единственное помещение, в котором я никогда не ощущала присутствия призрака, ни разу не улавливала запаха, предваряющего его появление. При жизни Джеремии Броуди кухня была помещением исключительно для прислуги, а совсем не для хозяина дома, и нога его ступала сюда в самых редких случаях.

Мы садимся, и Мейв открывает ноутбук.

– Мы просмотрели материалы со всех камер, – поясняет она. – Бо́льшая часть оборудования находилась в башенке, потому что именно в ней вы видели призрака, к тому же в той комнате Ким среагировала наиболее резко. Нам также известно, где скончалась Аврора Шербрук, поэтому мы предположили, что все сверхъестественное должно происходить там. В башенке.

– Но ничего необычного не записалось?

– Я целый день просматривала материал из башенки. И была разочарована, если не сказать больше. А еще – удивлена, потому что Ким обычно не ошибается. Она прекрасно чувствует, если в помещении произошло нечто трагическое, и я никогда еще не видела, чтобы она вела себя так, как в башенке. Ким по-настоящему испугалась. Даже Тодд с Эваном вздрогнули от ее реакции.

– Да и я тоже, – признаюсь я.

– Когда наша техника там ничего не зафиксировала, я, конечно, расстроилась. Посмотрела материал с камеры в коридоре – и тоже по нулям. В конце концов я добралась до материала из вашей спальни и там уж точно не ждала ничего необычного. А потому была потрясена, когда увидела это. – Она нажала несколько клавиш и повернула ноутбук ко мне.

Моя спальня. В окно падает лунный свет, и в полутьме я вижу себя на кровати. На видео есть таймер – сейчас высвечивается отметка 03:18. С тех пор как я махнула рукой на дежурство в башенке и легла в кровать, прошло двадцать минут. Таймер достигает отметок 03:19, 03:20. Помимо цифр таймера и легкого подрагивания штор возле открытого окна, на экране нет никакого движения.

Но вот я замечаю то, что заставляет меня резко выпрямиться на стуле. Нечто черное и извилистое проползло по комнате в направлении кровати. Ко мне.

– Что это такое, черт возьми? – восклицаю я.

– Увидев это, я задала себе тот же вопрос. Не светится и не похоже на сферическое тело. На туман тоже не похоже – значит не эктоплазма. Нет, это нечто иное. Такого мы еще ни разу не фиксировали на камеру.

– А может, просто тень? Например, от облака. От пролетавшей мимо птицы.

– Это не тень.

– Тодд или Эван приходили в мою комнату, чтобы переставить камеру?

– Никто не заходил к вам, Эйва. Как раз в это время Тодд и Эван были вместе со мной наверху, в башенке. И доктор Гордон тоже. Посмотрите эту запись еще раз в замедленном режиме – и увидите, что делает это… нечто.

Она снова отматывает видео на 03:19 и нажимает «Воспроизвести». Теперь таймер сменяется куда медленнее – секунды еле ползут. Я крепко сплю внутри рамки и не ведаю, что в комнате есть еще кто-то. Нечто движущееся от двери по направлению ко мне. Оно завиток за завитком приближается к кровати; тень с щупальцами подползает вплотную и стелется по мне, словно покрывало. И вдруг я чувствую, как это покрывало душит меня – крепко обматываясь вокруг моего горла, сдавливает его так, что я не могу дышать.

– Эйва. – Мейв трясет меня. – Эйва!

Я шумно вдыхаю. Нечто исчезает с экрана ноутбука. На мое постельное белье льется лунный свет – и нет ни теней, ни удушающей черноты. Остаюсь только мирно спящая я.

– Такого не бывает, – бормочу я.

– Но мы же обе видели это. Оно там, на нашей записи. И его тянет к вам, Эйва. Оно шло прямиком к вам.

– Но что это такое? – В собственном голосе я слышу нотку отчаяния.

– Я точно знаю, что именно можно исключить. Это не так называемое остаточное присутствие и не полтергейст. Нет, это нечто разумное, что стремится взаимодействовать с вами, Эйва, и только с вами.

– Это не призрак?

– Нет. Это… это существо, чем бы оно ни оказалось, двигалось прямо к вашей кровати. Его явно тянет к вам, Эйва, и больше ни к кому.

– А почему ко мне?

– Не знаю. Что-то в вас его привлекает. Возможно, оно хочет управлять вами. Или владеть вами. Так или иначе, безобидным его не назовешь. – Мейв наклоняется ко мне и сжимает мою руку. – Я редко говорю такое своим клиентам, но вам скажу прямо сейчас ради вашей же безопасности: выбирайтесь из этого дома!



– Возможно, это всего-навсего подделка, – говорит Бен, а я выхватываю свитеры и футболки из комода, чтобы запихать их в чемодан. – Возможно, луну накрыло облачко и оно отбросило странноватую тень.

– У тебя, как всегда, есть логическое объяснение.

– Потому что логическое объяснение есть всегда.

– А вдруг на этот раз ты ошибаешься?

– И в камере засветился призрак? – Бен, не удержавшись, хохочет. – Даже если призраки существуют, они ведь не могут причинить вред, так?

– И с чего мы взялись это обсуждать? Ты ведь никогда в это не поверишь.

Я складываю очередную охапку одежды в чемодан и снова направляюсь к комоду за трусиками и лифчиками. Я слишком тороплюсь и совсем не думаю о том, что Бен смотрит на мое нижнее белье; мне очень нужно собрать вещи и уехать из этого дома до наступления ночи. День уже клонится к вечеру, а я еще не начала паковать свои кухонные принадлежности. Стаскивая одежду с плечиков, я вдруг вспоминаю Шарлотту Нильсон и ее шарф, найденный в шкафу. Как и я, она, видимо, ужасно спешила. Интересно, ее тоже перед побегом одолевали приступы паники? Ощущала ли она, как на ее шее смыкаются щупальца той самой тени?

Тяну за подол платья, и плечики падают на пол с таким стуком, что я вздрагиваю, а сердце начинает биться сильнее.

– Эй! – Бен ласково поддерживает меня за локоть. – Эйва, тут совсем нечего бояться.

– Говорит человек, который совсем не верит в сверхъестественное.

– Говорит человек, который не позволит, чтобы с тобой что-то случилось.

Я поворачиваюсь к нему:

– Ты даже представить себе не можешь, Бен, с чем мне пришлось столкнуться.

– Мне известно мнение Мейв и ее друзей. Однако в этом видео – только тень. Она прозрачная, и распознать ее нереально. Возможно, это…

– Облака, наплывшие на луну. Да, ты уже такое говорил.

– Ну хорошо, давай предположим, что это призрак. Пусть будет так. Давай считать, что призраки реальны. Однако это не люди. Каким образом они могут причинить вред?

– Я не боюсь призраков.

– Тогда чего же ты боишься?

– Это нечто иное. Некое зло.

– Так говорит Мейв. Ты ей веришь?

– После прошлой ночи, после того, что он со мной сделал… – Я осекаюсь; от воспоминаний мои щеки горят.

Бен хмурится:

– Он?

Мне стыдно смотреть ему в глаза, и я опускаю голову. Бен ласково приподнимает мой подбородок, и теперь уйти от его взгляда невозможно.

– Эйва, расскажи мне, что происходит с тобой в этом доме.

– Не могу.

– Почему?

Сморгнув слезы, я шепчу:

– Потому что мне стыдно.

– Чего это, интересно, ты стыдишься?

Его настойчивый, изучающий взгляд нарушает личные границы. Отстранившись, я направляюсь к окну. На улице туман повис тяжелой завесой, заслоняя вид на море.

– Капитан Броуди существует, Бен. Я видела его, слышала его. Дотрагивалась до него.

– Дотрагивалась до призрака?

– Когда он является мне, он не менее реален, чем ты. Он даже оставляет синяки на моих руках…

Закрыв глаза, я воображаю, что передо мной стоит капитан Броуди. Мои воспоминания настолько живы, что я даже вижу его взъерошенные ветром волосы, его небритое лицо. Глубоко вдохнув, я чувствую запах океана. Он тут? Он вернулся? Мои глаза распахиваются, и я лихорадочно оглядываю комнату, но вижу только Бена.

«Где ты?»

Бен берет меня за плечи:

– Эйва…

– Он здесь. Я точно это знаю.

– Ты сказала, что он так же реален, как я. Что это значит?

– Я могу дотрагиваться до него, а он – до меня. О, я знаю, о чем ты думаешь. И что́ представляешь себе. И это так и есть, все именно так! Каким-то образом он знает, чего я хочу, что мне необходимо. Благодаря этому он и привязывает нас к Вахте Броуди. Не только меня, но и всех, кто жил тут раньше. Женщин, которые всю жизнь провели в этом доме и умерли здесь. Он дает то, что не способен дать ни один другой мужчина.

Бен приближается ко мне, и теперь мы стоим лицом к лицу.

– Я настоящий. Живой. Дай мне шанс, Эйва.

Он гладит меня по щекам, и я закрываю глаза, но все равно вижу только капитана Броуди, хочу только капитана Броуди. Он – мой хозяин и мой ужас. Я пытаюсь представить Бена в постели – что он за любовник? С ним будет все обычно и шоколадно, как со многими другими мужчинами, с которыми я спала раньше. Но в отличие от Броуди, Бен настоящий. Мужчина, а не тень. Не демон.

Шагнув ко мне вплотную, он прижимается губами к моим губам – это долгий теплый поцелуй. Но я не ощущаю никакого восторженного трепета. Бен целует меня снова. На этот раз он обхватывает мое лицо руками и не отпускает; он зажал мои губы своими так, что я чувствую, как он давит на них зубами. Я теряю равновесие и отшатываюсь; мои плечи теперь соприкасаются со стеной. Я не отстраняюсь, когда он прижимается ко мне. Мне бы хотелось почувствовать что-то, хоть что-то. Пусть он чиркнет спичкой и зажжет во мне огонь, докажет, что живой человек способен удовлетворить меня так же, как мертвый! Однако я не чувствую ни жара, ни дрожи желания.

«Ну заставь же меня захотеть тебя, Бен!»

Стиснув мои запястья, он припечатывает их к стене. Через джинсы я чувствую, как ко мне прижимается затвердевшее доказательство его желания. Я закрываю глаза. Что ж, пусть это случится, я готова сделать все, что он захочет, – чего бы он ни потребовал…

Мы неожиданно отпрыгиваем друг от друга – из-за внезапного оглушительного удара.

Оба как завороженные смотрим на дверь спальни, которая только что с грохотом захлопнулась. Однако все окна закрыты. И по комнате не пронеслось ни ветерка. Не было ни малейшей причины для того, чтобы дверь закрылась с такой силой.

– Это он, – говорю я. – Это сделал он.

Теперь я безумно хочу вырваться из этого дома и не могу больше терять ни минуты. Я мчусь к шкафу и сдираю с вешалок остатки одежды. Вот почему Шарлотта так внезапно покинула этот дом. Наверняка она тоже бешено стремилась прочь, боясь задержаться здесь даже на минуту. Я закрываю чемодан и застегиваю молнию.

– Эйва, не торопись.

– Как дверь могла захлопнуться сама собой? Объясни это, Бен. – Я стаскиваю чемодан с кровати. – Тебе легко говорить. Тебе не нужно здесь ночевать.

– Да и тебе не нужно. Ты можешь остаться у меня. Живи сколько хочешь. Сколько понадобится.

Я ничего не отвечаю и выхожу из комнаты. Он молча берет у меня чемодан и несет его вниз по лестнице. В кухне Бен по-прежнему хранит молчание, а я пакую свои бесценные поварские ножи и щипцы, венчики и медную кастрюлю – всю утварь, без которой невозможна жизнь прирожденного кулинара. Бен все еще ждет моего ответа на его предложение, но я отказываюсь отвечать. Я упаковываю две неоткупоренные бутылки вина (никогда бы не позволила себе профукать хорошую бутылку каберне), а вот яйца, молоко и сыр оставляю в холодильнике. Пусть они достанутся тому, кто будет наводить здесь порядок после меня; я просто хочу убраться из этого дома, к чертовой матери.

– Не уезжай, пожалуйста, – говорит он.

– Я собираюсь домой, в Бостон.

– Неужели обязательно ехать сегодня?

– Мне нужно было уехать несколько недель назад.

– Я не хочу, чтобы ты уезжала, Эйва.

Дотрагиваюсь до его руки – она теплая, живая и настоящая. Я знаю, что небезразлична ему, но одного этого мало, чтобы остаться.

– Прости, Бен. Мне нужно домой.

Я беру пустую кошачью переноску и выношу ее на улицу, к подъездной аллее. Осматриваю двор в поисках Ганнибала, но тщетно.

Обхожу дом, окликая кота. С края утеса оглядываю тропку, ведущую на пляж. Нет Ганнибала. Я возвращаюсь в дом и снова зову его.

– Только не это, черт возьми! – в раздражении кричу я. – Только не сегодня! Только не сейчас!

Моего кота нигде не видно.

28

Бен заносит мой чемодан наверх, в свободную спальню, где обнаруживаются плетеный зеленый коврик и кровать с четырьмя столбиками. Как и сам Бен, все это выглядит словно картинка из каталога «Л. Л. Бин», вдобавок, будто по команде, в комнату, размахивая хвостом и постукивая когтями по паркету, вбегает золотистый ретривер.

– Как зовут твою собаку? – спрашиваю я.

– Генри.

– Какой симпатяга.

Я присаживаюсь на корточки, чтобы погладить пса по голове, а тот умильно смотрит на меня своими коричневыми глазами. Ганнибал сожрал бы его на завтрак.

– Знаю, что ты этого не планировала, – говорит Бен. – Но я буду рад, если ты пробудешь здесь столько, сколько нужно. Как видишь, я живу в этом огромном доме один-одинешенек, так что компания мне не помешает. – Он умолкает. – Нет, я не то сказал. Ты для меня значишь куда больше, чем просто компания.

– Спасибо. – Другого ответа мне в голову не пришло.