Макнил ехал по Хеймаркет. Он так и не привык к здешним пустым улицам, начисто лишенным жизни. До объявления чрезвычайной ситуации даже на рассвете здесь шныряли такси и частные машины, полуночники вываливались из работающих допоздна клубов и пабов. Но теперь во время комендантского часа не было ни шороха, а если бы кто шелохнулся, его, вероятно, застрелили бы.

Статуя Эроса на Пикадилли-серкус по-прежнему была огорожена. Огромная неоновая реклама «Саньо» и «ТДК» на угловых зданиях над магазином «Гэп» отсутствовала, и оттого это место казалось огромной черной дырой. Поблекли все краски и жизнерадостность того места, которое еще недавно было самым оживленным в городе. Зеленый газетный киоск на углу был заперт на замок. Никто в эти дни не покупал билеты на обзорную автобусную экскурсию, которые раньше в нем продавались. За обугленной фанерой мрачно темнел огромный угловой универмаг. Если мародеры не могли отодрать доски, их поджигали. К прибытию военных здание успевало выгореть.

Где-то вдалеке завыла сирена пожарной машины, и Макнил заметил слабые оранжевые всполохи, отражающиеся в низко висящей туче. На круговом перекрестке он свернул не налево, а направо, прямо на Шафтсбери-авеню. Единственное преимущество комендантского часа – никаких светофоров, можно игнорировать улицы с односторонним движением и круговые перекрестки. Мэр Лондона изо всех сил пытался уменьшить поток машин в городе. Если бы он только мог представить такое! Эпидемия оказалась куда эффективнее, чем штрафы и борьба с пробками.

Прямо перед ним дорогу перегородили два армейских грузовика и бронетранспортер. В группах по двое и трое стояли солдаты, сняв маски, чтобы покурить в сторонке, прежде чем придется снова надеть их и присоединиться к товарищам. Как только машина Макнила свернула с Пикадилли, они немедленно всполошились, автоматы SA80 повернулись в его сторону, пальцы легли на чувствительные спусковые крючки. Один солдат шагнул вперед с поднятой рукой. Макнил затормозил и остановил машину. Нацеленное на него оружие напрягало, но он был уверен, что после проверки номерного знака в компьютере все успокоится. Однако ошибся.

Первый солдат обернулся через плечо, ему что-то крикнули из грузовика, и тогда он и еще пятеро встали полукругом перед машиной Макнила. Они явно были на взводе.

– Выходите из машины с поднятыми руками, – гаркнул первый солдат. – Быстро!

Макнил не собирался спорить. Он открыл дверцу и медленно вышел на дорогу, задрав руки над головой. То, что он не видел лиц солдат под масками и очками, сильно сбивало с толку. Они выглядели не совсем людьми. Трудно было представить какие-либо переговоры с ними.

– У меня есть пропуск.

– В нашем компьютере его нет.

Макнил беззвучно выругался. Либо Лейн забыл ввести данные, либо произошел какой-то сбой. Солдаты подошли ближе и обступили его, дула автоматов торчали всего в нескольких дюймах от лица.

– У меня есть удостоверение. Могу показать.

Он медленно потянулся к внутреннему карману, и один солдат развернул автомат и саданул Макнила прикладом по виску. В глазах мелькнула яркая вспышка, и Макнил упал на колени.

– Господи, – сказал он почти шепотом. – Я же коп, мать вашу.

Его грубо подняли на ноги и прижали к борту машины. Кто-то ткнул его лицом в крышу и завел руки за голову, а потом пинком раздвинул ноги.

– Только шевельнешься, и ты труп, – прошептал чей-то голос ему в ухо.

В голове гудело, он почувствовал, как чьи-то руки шарят по карманам. Удостоверение плюхнули на крышу машины рядом с его лицом. Свет уличных фонарей отразился от значка с короной и королевской эмблемой.

– Где ты его спер?

– Я его не крал. Да взгляните же на фотографию, бога ради!

Удостоверение исчезло из поля зрения, и на пару секунд все затихло.

– Ничего общего с его рожей, – наконец произнес солдат.

И Макнил проклял тот день, когда решил коротко постричься.

– Тащите его в грузовик.

Его поволокли по улице.

– Господи, да позвоните моему боссу! Старший инспектор Лейн, участок на Кеннингтон-роуд. Он должен был ввести в компьютер мои данные для пропуска.

Несколько пар рук грубо перетащили его через опущенный задний борт грузовика и бросили на пупырчатый металлический пол. Кто-то дал ему пощечину и откинул к брезентовому борту. Удостоверение швырнули на пол рядом.

– И не вздумай дергаться!

Макнил смутно осознавал присутствие в глубине грузовика молодого солдата с ноутбуком и коротковолновой рацией. Свет от экрана отражался на лице парнишки, пока его пальцы летали по клавиатуре. Но Макнил не успел обдумать создавшееся положение, потому что от оглушительного взрыва грузовик аж подпрыгнул. Взрывная волна сорвала брезент, затолкав его внутрь, как от физического удара, а потом брезент снова вытянуло наружу. Улицу вокруг усыпал град битого стекла, а вспышка ослепительного белого света на миг превратила ночь в день.

Вокруг грузовика послышались громкие панические вопли. Кто-то выкрикнул, что это банк в Чайнатауне.

– Взорвали чертов банк!

Со своего места Макнил увидел, что солдаты, которые минуту назад затащили его в грузовик, выдвигаются вдоль улицы на север, к Чайнатауну. На Макнила больше никто не обращал внимания. Юный связист, сидящий в глубине кузова, кричал в рацию, требуя подкрепления. Макнил мгновенно принял решение. Он вряд ли поступил бы так, если бы у него было время подумать. Он бросился вперед и схватил автомат солдата, лежащий на скамье рядом с ним. Солдат отвлекся от рации и потянулся за автоматом. Но опоздал. Он оказался не с той стороны от собственного оружия, а с другой стороны был Макнил – мрачный, решительный и напуганный.

– Я правда коп, пацан. Проверь по компьютеру.

Он осторожно наклонился и забрал свое удостоверение.

Паренек в страхе замер и униженно затряс головой.

Макнил отщелкнул магазин и выкинул его на мостовую, а за ним и автомат.

– Я ухожу, – сказал он. – Не суйся за мной.

Но стоило ему повернуться, как молодой солдат кинулся вслед. Ему не улыбалась перспектива объяснять остальным, каким образом он потерял оружие и пленного. Но он не мог тягаться силой со здоровенным шотландцем. Макнил схватил его за грудки и сдернул с него маску.

– Даже не думай, сынок. А не то я на тебя чихну.

Угроза оказалась более действенной, чем любое физическое запугивание. Парнишка отпрянул от дыхания Макнила, и тот оттолкнул его вглубь кузова, а потом спрыгнул на улицу и побежал к своей машине. Никто не догадался вытащить ключи из зажигания, и она завелась с первой же попытки. Макнил поддал газа и въехал на задней передаче на Пикадилли-серкус, затем с визгом шин свернул на Риджент-стрит, а потом на Эйр-стрит и ускорился на Брюэр-стрит, пока не оказался на пустынной Голден-сквер. Он знал, что рискованно оставлять здесь машину, но будет легче передвигаться пешком.

Фонари на противоположной стороне площади не горели, в этом глубоком озерце тьмы он и припарковал машину. Вышел и постоял с ней рядом, слушая потрескивание остывающего металла и пытаясь уловить любой намек на движение поблизости. Небо за соседними домами было еще озарено взрывом банка в Чайнатауне. Макнил услышал сирены, треск стрельбы, раскатывающееся по пустым улицам эхо громких голосов и решил, что может спокойно идти дальше.

Он шел по паутине узких улочек и переулков, раскинувшихся веером по Сохо к северу от Шафтсбери-авеню. Брайдл-лейн, Грейт-Палтни-стрит, Питер-стрит. Здесь царило страшное опустошение. Брошенные и сожженные краденые машины. Почти в каждое здание, в магазины или офисы, вламывались мародеры. Все секс-шопы на улицах и переулках Сохо были полностью обчищены. «Секси», «Для свободных и рабов», «Корсеты – кожа – латекс». Стрип-клубы, тату-салоны и кинотеатры подчистую разграблены. На улицах валялись груды выбитых стекол и выброшенных товаров, двери висели на вывороченных петлях, окна зияли черными провалами. Макнил с трудом узнавал пабы, где когда-то пил, и рестораны, где ел. «Сохо спайс», «Блю постс».

Дин-стрит была погружена во мрак. Похоже, взрыв банка дальше по улице повредил электросеть. Фонари не горели. Но отблески призрачного мерцающего света от пожара в Чайнатауне лизали стены покинутых клубов и ресторанов. Разбитое стекло на тротуарах сверкало как изморозь, а холодный ветер приносил запах дыма и горелой резины. Кремовые стены пиано-бара на углу Мирд-стрит почернели от пожравшего его изнутри огня.

Макнил быстро пронесся по темной восточной стороне Дин-стрит и направился на север. Через пятьдесят ярдов он оказался перед фасадом клуба «Черный лед», закрытым стальными ставнями. В дверь явно пытались вломиться, но металлическая решетка оказалась слишком крепкой для мародеров. Макнил толком не знал, что рассчитывал обнаружить. Если клуб еще работает, то вряд ли объявляет об этом. Макнил замер, прислушиваясь. И скорее почувствовал, чем услышал, слабый ритм: тынц-тынц-тынц. Монотонная, бесконечно повторяющаяся танцевальная музыка, которая так по вкусу современной молодежи. Хотя и в его время музыка не сильно-то отличалась. Дело лишь в том, на чем ты рос и из чего вырос.

Он не мог сказать с уверенностью, что музыка доносится из клуба «Черный лед». Но рискнул бы поставить на это деньги, если бы пришлось. Другого входа не было. В конце квартала, напротив китайского новостного агентства «Вен тай сун», узкий переулок вел мимо офисов на втором этаже в мощеный двор, заставленный мусорными баками, которые не опустошали уже несколько месяцев. Из-под ног Макнила бросились врассыпную перепуганные крысы, и он с опаской шагнул из темного переулка во двор. Сюда выходили зарешеченные окна и стояло выкрашенное черным ограждение, а по бокам кирпичного офисного здания зигзагом вилась пожарная лестница. Из-за толстой стальной двери пробивались тонкие лучики света. Приблизившись к ней, Макнил уловил, что музыка стала громче. Теперь он уже слышал ее, а не чувствовал.

Макнилу казалось удивительным, что люди решают устроить вечеринку, несмотря на риск заразиться на этих несущих смерть улицах, где царит полное беззаконие и приходится бороться за жизнь после комендантского часа. Не говоря уже о том, что все это нелегально. Но потом он подумал, что безрассудное поколение молодежи с кучей энергии и лишних денег просто не захочет сидеть дома и смотреть телик с мамочкой и папочкой. Скорее всего, их даже заводит жить вот так, на грани. Круче наркотиков. Он мог бы поспорить, что завсегдатаи клуба «Черный лед», находящиеся по другую сторону стальной двери, это какие-нибудь богатенькие мажоры из Челси или Южного Кенсингтона. Детишки привилегированного класса, с полными карманами денег, выданных богатым папашей. В такие места вряд ли регулярно заглядывает работник крематория из трущоб южного Ламбета.

Он постучал в стальную дверь и отошел, ожидая. Ничего не произошло. Он снова постучал, и на сей раз открылась металлическая дверца на смотровом окошке. В темноту двора выплеснулись свет и музыка, а на Макнила подозрительно уставилась физиономия вышибалы.

– Чего тебе надо?

– Выпить.

– Я тебя не знаю.

– Я друг Ронни. Ронни Казински. Он сказал, что здесь можно в любое время утолить жажду. А у меня трубы горят.

– Как ты сюда добрался во время комендантского часа?

– А как добираются другие?

– В основном приходят до комендантского часа, а уходят после.

Макнил передернул плечами.

– Наверное, мне просто повезло.

Вышибала несколько долгих секунд разглядывал его, а потом закрыл окошко. Макнил уже было подумал, что дверь ему не откроют, но потом услышал скрежет отодвигаемых металлических задвижек, и дверь распахнулась. Вышибала был крупным человеком, но с Макнилом не сравнить. Гладко выбритая голова и кожаная жилетка на голое тело. Над мешковатыми джинсами нависал пивной живот. Нижнюю половину его лица скрывала замызганная белая маска. Он опасливо покосился на Макнила, а потом мотнул головой, приглашая внутрь.

– Будь здоров, дружище, – сказал Макнил. – Где бар?

– Внизу.

II

Пока Макнил спускался по лестнице, музыка стала оглушительной до физической боли. Отупляющий мозг уровень децибелов. В черные стены были вмонтированы цветные лампочки. Когда Макнил добрался до танцпола, на нем единой извивающейся волной двигались сотни две человек, потных и забывшихся в первобытном трансе, раскачивались под звуки, возникшие скорее под влиянием далеких племенных корней, чем утонченного современного общества. Все были в белых хирургических масках, как в униформе. В падающем с потолка ультрафиолетовом свете маски странно светились в темноте, и танцующие напоминали люминесцентное море парящих чаек.

На дальней стороне зала была небольшая сцена, где две полуголые девицы в белых остроносых капюшонах с прорезями для глаз покачивали бедрами и вращались медленными гипнотическими кругами. Бар протянулся по всей длине правой стены. Два молодых бармена в армейских респираторах обслуживали выстроившихся в очередь клиентов. Те опускали маски, чтобы выпить, а потом натягивали их обратно. Пустые стаканы бросали в круглые корзины, которые затем окунались в огромные посудомойки и дезинфицировались. Из-за бара в воздух, уже и так густой от жары и пота, поднимались клубы пара. Идеальный инкубатор для инфекции.

Макнил протолкнулся через желающих выпить к бару. Все, кто решился возразить, получили локтем по морде. Возмущенные голоса утонули в музыке. Бармен, крашеный блондин с чернеющими корнями волос, настороженно покосился на Макнила. Макнил был старше его обычных клиентов, выглядел консервативнее и не снял пальто, несмотря на жару. А кроме того, его лицо было в синяках, а одна щека порезана стеклом со двора того дома на юге Ламбета.

– Виски, – рявкнул Макнил. – Односолодовый. «Гленливет», если есть. И чуть-чуть воды.

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он пил в последний раз, и теперь прямо-таки изнывал от предвкушения. Но только одна порция. Он знал, что иначе его решимость ослабнет, и он скатится по наклонной, топя горе в выпивке.

Перед ним на стойку грохнули бокал с янтарной жидкостью на дне и маленький графинчик с водой. Он протянул пятерку и не получил сдачи. Макнил наполовину разбавил виски водой и глотнул. А потом повернулся к бармену.

– Это не «Гленливет»!

– Вы сказали, если он есть. А его нет.

И никаких извинений.

Макнил сделал еще один глоток. Просто какой-то неизвестный виски. Вкус его разочаровал, но он насладился приятным теплом, обжегшим пищевод до самого желудка. А потом опрокинул бокал, мгновенно опустошив его. Макнил вспомнил все те случаи, когда решал выпить еще одну порцию, лишь бы отложить возвращение домой. Обратно к Марте. И вспомнил все те вечера, когда Шон уже спал к его приходу. Все потерянные мгновения. Потерянные часы. А потом повернулся к бармену и попросил еще одну.

Когда бокал оказался на стойке, Макнил схватил бармена за руку и наклонился над стойкой.

– Ронни сегодня здесь? Ронни Казински?

Но тут музыка внезапно остановилась, напоследок бухнув аккордом, который еще несколько секунд прокатывался эхом по клубу. Бармен поднял руку, чтобы Макнил умолк. Море масок прекратило дергаться, раздались жидкие аплодисменты, все танцующие и выпивохи у бара выжидающе посмотрели на сцену. Из двери сзади появился молодой человек лет тридцати с перекинутым через плечо шестом, на конце которого был привязан замысловато свернутый узелок из белой ткани. Примерно так в мультфильмах изображают аиста, приносящего младенца. На мгновение в голове у Макнила мелькнули воспоминания о Лейне.

Танцовщицы в капюшонах исчезли, и в центре сцены откуда-то возник маленький складной столик. Под нестройное улюлюканье зала мужчина положил сверток на стол. Сам он был одет в черное. Даже его маска была черной, так что он почти сливался с черной стеной за спиной. Лишь белая верхняя половина лица светилась под люминесцентными лампами и как будто сама по себе, отделившись от тела, танцевала над светящимся на столе свертком. Тонкие редеющие волосы молодого человека были зачесаны назад, открывая залысины. Он заговорил в микрофон, опершись на шест, и когда замогильный голос прогрохотал над залом, все головы разом повернулись в его сторону.

– Искусство, подлинное искусство, всегда о жизни на грани. О том, как далеко можно отодвинуть границы, а потом отодвинуть их еще дальше. Что значит жизнь в границах, установленных другими? Мы должны установить собственные, прочертить их все более широкими кругами и побуждать остальных идти за нами. Мы не похожи на своих родителей или на их родителей. Мы – это мы. Здесь и сейчас. Будущее принадлежит нам, и оно станет таким, каким мы его сделаем. Лишь пройдя по тончайшей ниточке между жизнью и смертью, между хорошим вкусом и плохим, между приемлемым и неприемлемым, мы найдем истинный смысл жизни.

Он оглядел внимающие ему в полной тишине лица. Все знали, что сейчас произойдет нечто ужасное. Именно за этим большинство и пришло. Подпольное искусство. Вот что сделало этот клуб культовым еще до чрезвычайной ситуации. Макнил завороженно смотрел на сцену, невольно охваченный всеобщим гипнотическим трансом, но совершенно не готовый к тому, что последует.

Человек в черном наклонился над столом и театральным жестом потянул за один конец узла на свертке, и тот раскрылся, а под ним обнаружилось какое-то жуткое окровавленное месиво, совершенно бесформенное. По толпе прокатился вздох. Глаза человека в черном сверкали как угольки, черные маяки в обрамлении белых кругов. Он сдернул маску, схватил это нечто обеими руками и поднял над головой. С рук закапало.

– Это жизнь, – сказал он на пронзительно высоких нотах. – И смерть. – Тишину в клубе нарушал лишь гул звукоусилителя. – Всего два часа назад сердце этого ребенка билось в материнской утробе. Всего два часа назад его вырвали из матки, лишив будущего и прошлого. Аборт. Отрицание жизни. Проклятье нашего века.

Макнил замер в ужасе, не веря своим глазам. И услышал единственный голос, шепот:

– Боже мой!

– Лишь в жизни мы можем найти смерть, лишь в смерти находим жизнь.

Человек в черном внезапно опустил ладони вровень с лицом. Мгновение помедлил, а потом впился губами в кровавую массу. Поглощая ее.

Кого-то в толпе стошнило. Раздалось несколько возмущенных голосов. А кроме этого было слышно только хлюпанье и фырканье человека на сцене, пожирающего то, что он держал в руках. Он закончил так же резко, как и начал, бросив остатки трапезы на стол. Лицо вокруг рта было заляпано красным.

– Спасибо, спасибо, – провозгласил он, забрал свой реквизит и триумфально удалился через ту же дверь, что и вошел.

Свет тут же приглушили, и музыка началась с того же места, на котором закончилась, ударив по всему телу и чувствам. Море масок поднималось и опадало в безумной штормовой волне.

Макнила трясло от шока и одолевали рвотные позывы. Он повернулся обратно к бару и ожидающему бокалу с виски. Бармен ухмыльнулся из-под маски.

– Это нечто, да? – прокричал он, явно наслаждаясь отвращением, написанным на лице Макнила. – Так кого вы там искали?

Макнил опрокинул в себя виски и, не успев выдохнуть, хлопнул бокалом по стойке.

– Ронни Казински.

Бармен на миг нахмурился, а потом его лицо прояснилось в понимании.

– Ах да. Вы о парне из крема?

Макнилу понадобилась пара секунд, чтобы сообразить – «крем» означает крематорий.

– Точно.

– Спросите лучше у Любителя эмбрионов, – прокричал бармен, мотнув головой в сторону сцены. – Эти двое не разлей вода.

III

Коридор за сценой вел к туалетам в дальнем конце. Макнил почуял запах застарелой мочи, как только за ним закрылась дверь. Но она приглушила грохот музыки, и этому он был рад. В тусклом линолеуме отражался резкий желтый свет с потолка. Макнил прошел мимо рамок с черно-белыми фотографиями какого-то знаменитого перфоманса, давшего клубу нынешнее название. Дверь в гримерную была последней слева. На ней висела табличка «Служебное помещение». Макнил толкнул дверь, и Любитель эмбрионов повернул голову от стенного зеркала над туалетным столиком – он еще вытирал руки и лицо горячими влажными полотенцами.

– Читать разучился?

Макнил в два шага пересек комнату, схватил его за грудки и впечатал в стену, вышибив весь воздух из легких.

– Читать я умею. И сейчас зачитаю тебе права, скотина. – Одной рукой он держал его у стены, а другой сунул под нос удостоверение. – Обвинения придумаю потом. Похищение, кража эмбриона, а может, и убийство. Больного на голову вроде тебя нужно посадить под замок, и надолго.

– Эй, да ладно, – возмутился Любитель эмбрионов. А потом захихикал. – Ты же не думаешь, что это было по-настоящему? Дай вздохнуть. А то я все тут заблюю. – Он кивнул на кровавый сверток, лежащий на туалетном столике. – Это же просто хлеб с повидлом. Терпеть не могу столовскую еду, вот и принес собственный обед.

Он высвободился из ослабевшей хватки Макнила.

– Это всего лишь спектакль. Людям нравится, когда их шокируют. Им нравится думать, что это по-настоящему. Но в глубине души они знают, что это просто забава.

– Ты считаешь это забавой?

– Я раздвигаю границы. Вовлекаю аудиторию, провоцирую эмоциональный отклик. Они начинают задаваться вопросами, раздвигать собственные границы.

Он снова сел и продолжил вытирать лицо, а Макнил смотрел, как отражение в зеркале время от времени опасливо косится в его сторону.

– Ну где я бы раздобыл эмбрион, сам посуди? Я придумал этот номер, когда смотрел документалку о китайце, который делал это взаправду. То есть, реально жрал эмбрион. Вот это был ужас. А я? Я всего лишь ем сэндвич. – Он закончил вытирать лицо и встал. – Тебе еще что-то нужно?

Макнил смотрел на него, полный злости и презрения, и остатков отвращения после увиденного. Он попытался сосредоточиться на том, что его сюда привело.

– Я ищу Ронни Казински.

Любитель эмбрионов передернул плечами.

– Какого еще Ронни?

Дверь гримерки открылась, Макнил взглянул в зеркало и увидел отражение молодого человека в джинсах и кожаном пиджаке. Он умудрился подчеркнуть свой невысокий рост и маленькую голову, зачесав черные волосы назад с гелем, так что они обтянули череп. На мгновение Макнилу показалось, что он его уже видел. Было что-то знакомое в высоких скулах и широко расставленных глазах. У него была плохая кожа, белая и одутловатая, словно он многие месяцы не выходил на солнечный свет. В голове Макнила мелькнули смутные воспоминания. Лицо женщины за тюлевой занавеской, на чье лицо наложили отпечаток многие поколения жизни в нищете. И тут он вспомнил, где видел этого человека. На нечетком снимке из факса. Рональд Казински.

Казински остановился на пороге и увидел глядящее на него отражение Макнила. Потом мельком встретился взглядом с Любителем эмбрионов и тут же понял, что ему грозят неприятности. Развернулся и помчался обратно по коридору как одержимый, только кроссовки скрипели по линолеуму. Макнил бросился за ним, но медленнее, его огромная фигура загораживала резкий свет, пока он не вывалился через дверь в дальнем конце в переливающееся море масок и оглушающую музыку. Казински пробирался сквозь толпу к лестнице с противоположной стороны, и Макнил двинулся следом, расталкивая всех на пути, пока наконец море не начало расступаться перед ним добровольно.

Он поднимался, перескакивая через две ступеньки, но перед самым его носом дверь наверху захлопнулась. Лысый вышибала в кожаной жилетке перегородил путь и вытянул руку, пытаясь остановить.

– Куда это ты, приятель?

Понадобилось всего лишь легкое движение шеей. Макнил подался вперед, словно для поцелуя, и ощутил, как хрустнула переносица вышибалы под его лбом. Вышибала покачнулся, в его глазах застыло изумление. Он врезался затылком в стену, и белая хлопковая маска тут же вымокла в крови. Макнил налег на дверь и вышел в ночь. Он услышал грохот перевернутых мусорных баков и почуял вонь гнилья, принесенную ледяным ветром. Из открытой двери во двор лился свет, и Макнил заметил тень удирающего Казински – тот мчался по переулку к улице. Макнил рванул за ним, и крысы с визгом разбежались из-под ног.

Когда Макнил вынырнул из переулка, Казински уже был на середине Дин-стрит и быстро растворялся в темноте. Как заяц перед бульдогом-Макнилом. Казински свернул на Сент-Эннс-Корт, узкую пешеходную улочку между высокими кирпичными домами, и Макнил понял, что упустит его. Но оказавшись на углу, увидел, что в дальнем конце улицы что-то происходит. Там потрескивало и мерцало пламя. Раздавался хохот и громкие насмешливые голоса. Мародеры. Казински остановился и оглянулся на Макнила, оказавшись между молотом и наковальней.

Макнил прям-таки слышал, как скрипят шестеренки в голове у Казински, когда тот пытался решить, в какой стороне меньшее из зол. Но обнаружил третий путь. Узкий проход на юг, отходящий от Сент-Эннс-Корт под прямым углом, напротив разбитых окон бывшей кондитерской. Проход был не больше трех шагов шириной, и Казински рванул туда, пробежав ярдов двадцать, прежде чем сообразил, что выход на Флаксман-Корт в дальнем конце перегорожен перевернутыми мусорными баками и мусором, выкинутым из окон ограбленных офисов. Услышав, как Казински выругался в темноте, Макнил замедлил бег, чтобы восстановить дыхание. Казински все равно не мог выбраться. Он оказался в тупике.

Казински пятился от приближающегося Макнила, пока ему больше некуда стало отступать.

– А мать думает, что ты на работе, – сказал Макнил.

– Чего вам надо?

– Почему ты побежал?

– Чую копа за пятьдесят шагов.

– Ага, по запаху обоссанных штанов мелкой шелупони вроде тебя.

– У меня есть права.

– Ага, есть. У тебя есть право тихо издохнуть. У тебя есть право на достойные похороны. Хотя вряд ли ты их получишь. В наши-то дни. Но уж об этом ты сам прекрасно знаешь.

Казински попытался прорваться мимо Макнила, пригнулся и хотел прошмыгнуть между его правым боком и стеной. Но широкими плечами Макнил перегородил переулок почти целиком. Он просто наклонился вправо и прижал Казински к стене. Потом схватил его за шиворот, почти оторвал от земли и швырнул на загородку в конце переулка. Казински рухнул на кучу отбросов, и на голову ему посыпался мусор и обломки штукатурки.

– Расскажи мне про кости, – сказал Макнил.

– Какие кости?

Макнил вздохнул.

– На билете метро, который нашли там, где ты выбросил кости, оказался отпечаток твоего пальца. Ты сядешь за убийство, Ронни.

– Я ее не убивал! – В голосе Казински прозвучала паника. – Честно, мужик. Я просто должен был избавиться от костей.

– У тебя плохо получилось.

– Я должен был пронести их в Баттерси и выкинуть в печь. Сначала они хотели, чтобы я пронес целиком тело. Но протащить ее мимо охраны было совершенно невозможно. Ну и вот, я сказал, мол, отдайте мне кости. Кости я пронесу. Они же хотели избавиться от всех следов. Значит, и кости пришлось уничтожить.

– Почему?

– Без понятия. Я не имею к этому отношения, честно.

– Тогда почему ты их не сжег?

– Потому что ту яму все равно утром заполнили бы бетоном. А значит, мне не пришлось бы рисковать, а они ничего бы не узнали.

– Кто это «они»?

– Без понятия.

– Чушь собачья!

– Честно. Мне просто заплатили, чтобы я избавился от костей.

Макнил придвинулся к нему.

– Ронни, ты сядешь вместо них, если не скажешь, кто они.

– Господи, мужик! Да не знаю я, как их зовут! Тот парень подошел ко мне как-то после работы и сделал предложение, от которого я не мог отказаться.

Макнил покачал головой.

– Придумай что-нибудь получше, Ронни. Где ты забрал кости?

Он услышал вздох Казински в темноте.

– Я не знаю адрес. Большой дом. Ну, знаете, дом какого-то богатенького старикана.

– Где?

– Где-то рядом с парком Уондсворт. Рут-стрит или Руф-стрит, что-то в этом духе. Было темно. Да не знаю я! Меня привезли и увезли на машине.

– Во время комендантского часа?

– Точно. Для них это, похоже, не проблема. Никто нас не остановил.

Несколько секунд Макнил молча смотрел на него сверху вниз. Ему нужно было нечто большее, и он не сомневался, что Казински есть что рассказать.

– Давай, поднимайся, – сказал он.

Казински не пошевелился.

– Что вы собираетесь делать?

– Арестую тебя, Ронни, по обвинению в убийстве.

Он не заметил мелькнувшую в темноте трубу, пока не стало уже слишком поздно. Услышал лишь, как она клацнула его по черепу, и колени подогнулись. Казински бросил кусок трубы, которую нащупал среди мусора, и она с лязгом покатилась по мостовой, а сам Ронни перепрыгнул через обмякшего полицейского и помчался в том же направлении, откуда прибежал.

Макнил согнулся пополам, тяжело дыша, в глазах сверкали искры. Как он мог быть таким беспечным? Он выругался, сплюнул на землю и почувствовал вкус крови во рту. Только через минуту он смог, покачиваясь, подняться на ноги, опершись рукой о кирпичную стену, чтобы снова не упасть. Голова гудела как колокол. Теперь не было нужды спешить. Казински давно сбежал.

Через несколько минут, прежде чем Макнил доковылял до Сент-Эннс-Корт, он увидел распростертую на земле в нескольких ярдах к востоку темную фигуру. На мгновение он задумался, что это. Пять минут назад здесь ничего такого не было. Он шагнул туда и увидел, что это лежащий лицом вниз человек, под ним собралась черная лужица крови, быстро застывающая на ледяном ветру. Макнил опустился на колени и ощупал тело. Оно было еще теплым. Макнил перевернул тело, и на него уставились открытые глаза Казински. Его белая рубашка пропиталась кровью, но Макнил заметил, где вошли три пули. Все точно в сердце. Он определенно был мертв.

Глава 13

I

Макнил сел на землю, привалившись к стене. У западного конца Сент-Эннс-Корт по-прежнему полыхало, но мародеры уже двинулись дальше, потому что теперь он слышал только потрескивание огня.

Кто-то трижды выстрелил Казински в грудь. Кто-то ждал здесь, в конце переулка. Выстрелов Макнил не слышал. А он обязательно услышал бы их, несмотря на гул в голове. Он вспомнил вердикт Лейна о снайпере, пристрелившем тех ребят в южном Ламбете. «Работа настоящего профи. Профессиональное оружие в руках профессионала», – так он сказал. И это тоже было похоже на работу профессионала. Чистая и четкая казнь. Оружие с глушителем. Кто-то не хотел, чтобы Казински поговорил с Макнилом или еще с кем-нибудь. И Макнилу пришло в голову, что это, вероятно, тот же самый профессионал. Возможно, снайпер, который спас ему жизнь сегодня днем, поджидал там Казински. И теперь сделал свое дело.

Макнил осторожно прислонил голову к кирпичам и глубоко вздохнул. Он чувствовал, как потихоньку впадает в истерику. Все вышло из-под контроля. Его жизнь, его город, работа, расследование. Макнила как будто затянула волна событий, на которые он не в силах был повлиять. Он устал. Почти не спал прошлой ночью и находился на дежурстве уже пятнадцать часов. Если он сейчас закроет глаза, то уснет. Прямо сидя на мостовой, с трупом у ног.

Но в нем вскипала злость, кричал и бушевал внутренний голос, который точно не даст уснуть. Вдалеке послышалась стрельба, эхо голосов, препирающихся на повышенных тонах. Как и голос в его голове. Макнил на коленях подполз к трупу и достал пару резиновых перчаток, чтобы обшарить карманы Казински. В них обнаружился бумажник с удостоверением личности, несколькими банкнотами и отделением с мелочью. В кармане брюк – связка ключей. В пиджаке – сигареты и зажигалка. Ничего и отдаленно полезного.

Макнил снова взглянул на бумажник. В нем оказался кармашек на молнии. Макнил не сразу открыл его своими крупными пальцами. Там лежало несколько чеков из лучших времен. Счета из ресторанов и баров. Потрепанная визитная карточка. Макнил наклонил ее, чтобы рассмотреть в скудном освещении, и пробежался пальцами по тисненым красным буквам. «Джонатан Флайт, скульптор», гласил витиеватый шрифт. А еще там был адрес галереи в Южном Кенсингтоне.

Имя было знакомо Макнилу. Весь прошлый год это имя не сходило с газетных полос, посвященных искусству, а некоторые его работы были достаточно противоречивы, чтобы даже привлечь внимание желтой прессы, где Макнил о нем и прочитал. Флайт делал гротескные, часто подчеркнуто сексуальные скульптуры. Безголовый мужчина с напряженным членом, частично вставленным в зад женского торса. Однорукая женщина, держащая отсеченную грудь в оставшейся ладони. Улыбающаяся голова с отрезанными губами. Макнил не мог представить того, кто захочет купить такое и поставить в доме. Но выставки привлекали тысячи людей, и скульптуры продавались за десятки тысяч.

Макнил задумался, каким образом визитка Флайта оказалась в бумажнике типа наподобие Казински, и нет ли здесь связи с клубом «Черный лед». Общим между ними было только искусство на грани, но Казински не выглядел ни знатоком, ни коллекционером. Макнил сунул визитку во внутренний карман, застегнул бумажник и вернул его на место в пиджак Казински. Потом снова прислонился к стене и снял перчатки. Теперь голова уже не так раскалывалась, но, проведя рукой по лицу, он нащупал раздувшуюся щеку и понял, что к утру она будет синей с черными разводами.

Он посидел так несколько минут, а потом решил сделать то, о чем в прежней жизни даже помыслить не мог. Оставил Казински лежать на мостовой. Тот все равно уже мертв. Ему ничем не помочь. А если вызвать полицию, то остаток ночи он будет оформлять документы. Через восемь часов он войдет в дверь полицейского участка на Кеннингтон-роуд в последний раз. И если к тому времени не отыщет убийцу девочки, то никто его не найдет, в этом Макнил не сомневался. Расследование превратилось для него в своего рода навязчивую идею. И он собирался ступить на неизведанную территорию. Во враждебный мир вне закона, и окажется там в одиночестве. С одним лишь сердитым внутренним голосом в качестве компании.

Глава 14

Пинки ехал на запад по Пикадилли, к Гайд-парку. Он не сводил взгляда с красных габаритных огней в конце бульвара, крохотных светящихся точек в темноте перед ним. Свои фары он потушил – дорогу было прекрасно видно в свете уличных фонарей. Если его остановят военные, он скажет, что просто решил не привлекать внимания. Мародеры каждую ночь нападают на частные машины.

Его свербило ощущение – что-то пошло не так, и он подозревал, куда направляется Макнил. Хотя каким образом коп вычислил связь, оставалось загадкой. Пинки был уверен, что Казински никогда в жизни не проболтался бы.

Бедняга Казински. Если бы только он сжег кости, за что ему заплатили, ничего этого не случилось бы. Пинки был бы сейчас дома, в своем реальном мире, где мать готовит ужин. Казински был бы жив. Как и те пацаны из южного Ламбета. И старушка на Собачьем острове. И все потому, что этот идиот не сделал обещанного.

Пинки покачал головой. Просто из ряда вон. Один простой промах, одно отступление от плана, и вы только посмотрите, какой это вызвало хаос. Все посыпалось. Такое случается, когда не доводишь дело до конца. Как теперь его завершить?

Зазвонил телефон на соседнем сиденье. Пинки протянул руку, нажал на зеленую кнопку и прижал телефон к уху.

– Алло?

– Привет, Пинки, чем занят?

У мистера Смита такой умиротворяющий голос. Пинки мог бы слушать его целый день. Хотя и знал, что это всего лишь ширма, гладкая поверхность, под которой скрывается буря.

– Казински мертв, мистер Смит.

– Отличная работа, Пинки. – В голосе мистера Смита угадывалось удовольствие. – Значит, с этим покончено.

– Надеюсь, мистер Смит.

Мистер Смит явно различил в ответе Пинки сомнение.

– Почему только надеешься, Пинки?

– Потому что первым его нашел тот коп. И у них был разговор тет-а-тет. – Это французское слово, и Пинки знал, что оно произведет впечатление на мистера Смита. – Не знаю, что Казински рассказал. Возможно, все.

Мистер Смит долго молчал.

– Алло? Мистер Смит? Вы слушаете?

– Да, я слушаю, Пинки. Чем ты сейчас занят?

– Следую за копом. Похоже, он едет в Южный Кенсингтон.

Снова последовало молчание.

– Думаешь, он знает?

– Понятия не имею, мистер Смит. – Он помедлил. – Но есть одна странность.

– Какая, Пинки?

– Он не вызвал копов после убийства Казински. Просто оставил тело на мостовой.

– Думаю, наш мистер Макнил утратил над собой контроль, Пинки. И это делает его очень опасным.

– Что значит – утратил контроль? Почему вдруг?

– Это его последний день, Пинки. В конце этой смены он уходит из полиции. И для него сегодня трагический день. Он потерял сына.

Пинки нахмурился.

– Потерял сына?

– Он умер, Пинки. От гриппа. Дети полицейских так же подвержены гриппу, как и любые другие.

– Ох… – Пинки сосредоточился на далеких красных огоньках, теперь они излучали одно лишь горе. – Как жаль, мистер Смит, – сказал он. И действительно так считал. – Что мне теперь делать?

– Продолжай за ним следить, Пинки. Делай то, что считаешь нужным. И держи меня в курсе.

Мистер Смит повесил трубку, и Пинки невольно охватила печаль. Он гадал, как бы чувствовал себя его отец, если бы он умер от гриппа еще в детстве. Если бы отец знал о его существовании. Если бы Пинки знал, кто его отец. Но мать сходила бы с ума от горя, это он знал точно.

Дети не должны умирать. Они еще не натворили столько зла, чтобы заслужить смерть. Что плохого могла сделать кому-либо та девочка? Она ни в чем не виновата, но именно ее обвинял во всем мистер Смит. Она оказалась не на той стороне. А лучше не оказываться на стороне врагов мистера Смита.

Глава 15

Эми сидела на металлическом балконе своей квартиры и смотрела на пустой перекресток внизу. Она замерзла и накинула плед на плечи. Но ей приятно было дышать свежим воздухом, и она оставила балконную дверь открытой, чтобы проветрить верхний этаж. От черепа до сих пор пахло. И хотя Эми завернула его в несколько полиэтиленовых пакетов и отнесла на нижнюю лестничную площадку, в воздухе остался неприятный запашок.

Ей нравилось сидеть здесь летними вечерами, от любопытных соседских глаз заслоняла обвивающая балкон глициния, которую Эми направляла в нужную сторону. В долгие и неспешные летние дни здесь был солнцепек, но по вечерам дул прохладный ветер. Восхитительное место, чтобы сбежать от жизни, чтобы забыть.

Сейчас глициния была голой и сучковатой и ни от чего не загораживала, трудно было поверить, что весной появится свежая листва, каскады прекрасных сиреневых цветов, свисающих с перил и привлекающих первых пчел в поисках нектара. Шла вторая зима после аварии, а в первый год месяцы с ноября по март показались Эми самыми тяжелыми. Когда хочется прогуляться на морозе, ты подставляешь лицо ветру, и холодный дождь жалит щеки. Ты спешишь домой за тарелкой горячего супа, отгораживаешься от ночи занавесками, сворачиваешься на кушетке с хорошей книгой и бокалом мягкого красного вина.

А сейчас она уныло сворачивается в инвалидном кресле, холодном и подавляющем, и позволяет мрачным мыслям затуманить обычный оптимизм. Душа болела из-за Макнила, и Эми оплакивала память молодого человека, погибшего за рулем своей машины в тот роковой вечер два с половиной года назад. Молодого человека, за которого она собиралась выйти замуж. Чьего ребенка носила.

Прошла всего неделя после результатов анализа. Они уже решили пожениться, так что теперь появился дополнительный повод для радости. Они были так счастливы! Может, именно поэтому судьба и нанесла им такой жестокий удар. Они посмели быть счастливыми. Счастливее всех окружающих. Излучали счастье каждой порой. Эми светилась счастьем. Не переставала улыбаться. Был ли кто-нибудь в истории человечества счастливее?

В тот вечер Дэвид пил только минералку. Он сказал, что за рулем, и теперь должен вести себя ответственно, как будущий отец. Эми тоже не пила. Она же была беременна. Никакого спиртного для будущей мамочки, пока не родится ребенок. А потом они отпразднуют. Шампанским, в котором смочат головку ребенка.

Как иронично, что на перекрестке в бок их машины врезался пьяный водитель. Прямо на красный. Эксперты на суде сказали, что он ехал со скоростью больше шестидесяти. А еще ироничнее то, что он не получил ни царапины. Еще через три года он выйдет из тюрьмы, и впереди будет лежать вся жизнь, он здоров и целехонек. Его ждет работа в отцовском бизнесе. И понимающая семья.

Эми трудно было его простить, но она изо всех сил старалась не ожесточиться. Она так много всего потеряла, что лишиться света, озаряющего ее изнутри, означало погрузиться в мрачный мир депрессии и поражения, потерять способность смотреть в лицо грядущим трудностям, для преодоления которых может потребоваться все ее мужество, решительность и оптимизм.

Но сегодня она не знала, как глубоко придется копнуть, чтобы добраться до этих запасов. Она схватилась за пульт на подлокотнике кресла и въехала обратно в мансарду, закрыла балконную дверь и задернула занавески на ночь. Пора выпить бокал красного и взбодриться. Эми поехала на кухню и налила себе вина. Если бы только она могла свернуться на кушетке с хорошей книгой.

Под визг электромотора Эми пересекла комнату, чтобы в сотый раз взглянуть на лицо девочки, которое создала. Она не была уверена насчет волос. Что-то подсказывало – видимо, чутье, хотя Макнил ненавидел опираться на чутье, когда речь шла об анализе улик, – что Лин, по ее мнению, пошли бы короткие волосы. Не каре. Что-то более первобытное, всклокоченное и колючее. В конце концов, девочка из развивающейся страны не ходит к стилистам. И все же она находилась в Лондоне. Возможно, даже жила здесь. Хотя явно недолго, иначе изменение рациона питания повлияло бы на зубы. И никто не сделал ей операцию, исправив губу.

Может, ее удочерили? Если так, то кто ее приемные родители? Почему не заявили об исчезновении? Вопросы, вопросы, вопросы. Они барабанили в голове весь вечер. Видимо, чтобы она не думала о другом. Но ответов все равно не было. Только догадки. Предположения. Фантазии. Сейчас Эми знала не больше, чем утром.

Зазвонил телефон, и Эми пересекла комнату, чтобы ответить.

– Эми, это Зои.

– Привет, Зои. – Эми посмотрела на часы. Было уже одиннадцать с лишним. – Ты до сих пор в лаборатории?

– Ага.

– Ты должна была вернуться домой до комендантского часа.

– Ну, в общем, выходит, теперь я застряла здесь. И это ты виновата.

Эми возмущенно засопела.

– Я?! С чего вдруг?

– Ты же попросила меня провести вирусологический тест костного мозга, который доктор Беннет извлек их скелета той девочки.

– И что, ты уже успела сделать ПЦР?

– Я сделала гораздо больше. – Она, похоже, была довольна собой. – Я не только обнаружила вирус, но и провела анализ РНК.

Эми смутилась.

– Что-что? Ты хочешь сказать, у нее был грипп?

– Совершенно точно был. И вирус, который я выделила, определенно заразен. В смысле, чистая РНК по-прежнему заразна. Но РНК вместе с белком – это, можно сказать, чистый динамит.

– Господи, Зои, – встревоженно произнесла Эми. – С такими инфекциями ты должна работать в лаборатории с третьим уровнем защиты.

– Да, наверное.

На другом конце линии послышалось что-то, похожее на зевок.

– У тебя там нет третьей степени защиты.

– Это точно.

– Но ты же приняла меры предосторожности?

– Ну, не совсем.

– Зои! – поразилась Эми. – Ты просто форменная дура!

– Эй-эй, не рви на себе волосы, Эми. Все путем. Правда. Я знаю, что делаю. И могла бы сделать это хоть у себя на кухне.

Эми разозлилась.

– А доктор Беннет там?

– Ему нужно было провести пару вскрытий.

– Передай ему, пусть позвонит мне, как только освободится.

– Да брось, Эми, так ты устроишь мне проблемы.

– У тебя уже проблемы, Зои. Ты можешь заразиться. И заразить всех находящихся в здании.

– Все заперто и в полной безопасности. Честно. – Она помолчала, надувшись из-за злости Эми. – Так, значит, тебе не интересно, что я обнаружила, да?

– Ты о чем?

– Ха! Теперь заинтересовалась, а?

– Зои… – встревожилась Эми.

– Он ненастоящий.

Эми расслышала слова, но не поняла их.

– Что значит «ненастоящий»?

– Вирус гриппа. Это не мутация H5N1, от которой все умирают. Вирус создан с помощью генной инженерии.

Эми с трудом могла поверить в утверждение Зои, учитывая то, что из него вытекает.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, это же просто код, верно? Когда разложишь любой вирус до спаренных оснований, он состоит из серии букв – кодовых слов. И кто-то оставил там слова, которых не должно быть. К примеру, ты видишь слова Stu I AGGCCT и Sma CCCGGG в синтетическом полиомиелите. И тут же понимаешь, что они составляют сайт рестрикции, который при попытке внедрения РНК вируса в ДНК легко опознается соответствующими ферментами, и они перерезают в этом месте ДНК.

– Стой-стой! Полегче, Зои. Говори по-английски.

– Я вроде говорила по-английски.

– Ладно, тогда объясни молекулярную генетику для чайников.

Она услышала вздох Зои на другом конце линии.

– Люди годами собирали библиотеку вируса гриппа. Я собрала все в одном файле. Потребовалось всего несколько минут на ноутбуке, чтобы сравнить РНК вируса, полученного от девочки, с банком на твердом диске. Сайты рестрикции торчат как нарыв на пальце. В общем, у девочки был не какой-то старый и заурядный грипп. А высококлассный, созданный генной инженерией бриллиант.

Эми попыталась переварить слова Зои. Но все это не имело смысла.

– И ее убил этот вирус? – спросила она. – Созданный человеком?

Где-то в трех милях от квартиры Эми, на другой стороне города, Зои громко фыркнула.

– Понятия не имею.

Глава 16

I

У пустынной станции метро «Южный Кенсингтон» Макнил свернул на Олд-Бромтон-роуд. Салон «Ламборджини-Лондон» давно обчистили. Витрины демонстрационного зала были разбиты, пространство за ними, когда-то украшенное самыми дорогими машинами в мире, пустовало, открытое всем стихиям. Королевский банк Шотландии по соседству заколочен, причем хранилища опустошил сам банк, переведя ценности в более безопасное место. Мародерам не было смысла туда вламываться, так что они выразили разочарование с помощью разноцветных граффити на еще более цветастом языке.

Скамейка в крохотном треугольничке сквера у перекрестка обычно была оккупирована компанией алкашей, которые сетовали друг другу на тяжкую долю, прихлебывая из банок или бумажных пакетов и наполняя воздух клубами сигаретного дыма и гулким хохотом. К стыду Макнила, он почти всегда различал шотландский акцент. Но алкаши давно исчезли. Бесплатные столовые закрылись, а ослабленные годами пьянства алкоголики становились легкой добычей H5N1.

Здесь повреждений было меньше, чем в центре города, меньше следов мародерства. Олд-Бромтон-роуд была в основном застроена жилыми домами с магазинчиками на первых этажах. «Органическая пицца», «Почтовые ящики и другое», сетевой книжный. Смешная пожива по сравнению с большими универмагами в центре. Ни один уважающий себя мародер не захочет, чтобы его видели вламывающимся в книжный. И все же бό́льшая часть магазинов была заколочена, а в квартирах над ними горело мало огней.

Макнил переключился на вторую скорость и медленно ехал по улице, проверяя номера. Галерею Флайта он обнаружил на углу Крэнли-плейс, рядом с закрытым стальными ставнями кафе «Лазиз». Окна галереи были заколочены, а поверх заклеены несколькими слоями бумажек и афиш с объявлениями обо всем на свете – от продажи произведений искусства по почте до подпольных концертов в неназванных местах. Над угловой дверью виднелось нечто похожее на герб, а на Крэнли-плейс находился вход в квартиры над галереей.

Макнил свернул на Крэнли-плейс и нашел место, чтобы припарковаться. В вечернем мраке тянулись ряды девственно чистых белых домов, построенных уступами, над колоннами крыльца нависали балконы с кованными чугунными перилами. Здесь было несколько отельчиков и гест-хаусов, пустых, разумеется, но в основном частные дома, огромные и разделенные на несколько роскошных квартир. Жилье высшего класса, не чета неряшливой квартирке с двумя спальнями, которую мог позволить себе Макнил в Форест-Хилле. На противоположной стороне улицы, под большой надписью «Объявления караются штрафом» на разбитых витринах «Пианино Найтсбридж» какой-то уличный художник с чувством юмора намалевал граффити: «Объявления невиновны!»