– Мы вскоре отсюда уедем, Брэнт, поэтому я не хочу оставлять никаких незаконченных дел.

— Я же говорила, что меня тошнит, — сказала я, вытирая губы рукой, а потом вытирая руку о сиденье.

Гигант издал непонятный звук, чем-то напоминающий хрюканье.

– Что будем делать с вашей женой?

Она вытащила меня из машины за локоть, и я увидела низкие здания, стоящие квадратом. Это было совсем не похоже на тюрьму. Я поморщилась от разочарования. Воображала-то себе колючую проволоку и решетки на окнах. Знала, что это произвело бы впечатление на Донну, когда она приедет навестить меня.

– Раньше или позже Каролина вылезет из своего укрытия. В этом городе достаточно людей, которые мне об этом сообщат. После случившегося с Ломаксом никто не осмелится ее у себя приютить. Кроме того, мне нужно отдохнуть. Мы уже столько времени гоняемся по Йоркширу, пытаясь ее найти. Это совсем не пошло мне на пользу. Я вчера был у врача, он выписал мне новый рецепт. – Мужчина легко постучал себя по груди. – Старый мотор долго не протянет, если я буду перенапрягаться.

– Хотите, чтобы я кому-то морду начистил? И, может, лучше награду назначить? Она скорее сработает.

– Знаешь, Брэнт, иногда я ясно вижу, почему взял тебя на работу. Десять штук тому, кто доставит эту суку в «Красный каблук».

Гигант кивнул.

Люди, патрулировавшие коридоры Хэверли, походили не столько на родителей, сколько на смотрителей зоопарка. Каждое утро они будили меня в одно и то же время, отводили в ванную комнату, следили, как я принимаю душ; отводили меня обратно в спальню, следили, как одеваюсь; отводили в столовую, следили, как я ем; отводили в школу, следили, как я рву свою тетрадь и прячу под партой. Большинство из них были добрыми. Они называли меня «детка», «дружок» и «девочка», учили, как не переступать грань ярости: дышать, считать, перечислять то, что вижу вокруг. День за днем эти надзиратели постоянно были рядом со мной, заставляя думать, что они здесь потому, что любят меня, но по вечерам начинали посматривать на свои часы и спрашивать: «Ночная смена еще не пришла?» Что бы мы ни делали вместе, когда приходили ночные надзиратели, дневные поднимались и говорили: «Пока, детка, увидимся завтра». Именно тогда я вспоминала, что они на самом деле вовсе не любят меня. Они со мной только потому, что им платят. Тогда я швыряла игровую доску через всю комнату, рвала учебники или била других детей головой о стену. Когда я делала такие плохие вещи, надзиратели подходили и держали меня за руки и за ноги — по одному на каждую конечность — так крепко, что я не могла двигаться. Я часто делала что-нибудь плохое. Мне нравилось, когда меня держали. Нравилось обмякать в руках и слышать, как говорят: «Вот так. Успокоилась, вот умница. Хорошая девочка, Крисси. Хорошая девочка». Почти как будто я вовсе не плохая.

– Ломакс все еще в больнице. Навести его. Проверь, чтобы у него не осталось никаких иллюзий. Он должен четко понимать, что требуется. И я хочу, чтобы он знал: безопасность его сына зависит от его молчания. Начнет болтать про наши дела после того, как мы уедем, – и они оба об этом пожалеют. И скажи ему, что хватит уже валяться в больнице. Мне он нужен на рабочем месте, и срочно.

Брэнт ушел готовиться к выполнению заданий, а Вэддел, который теперь пользовался фамилией Флэнаган, достал телефон и набрал номер. Он периодически звонил на мобильный жены, хотя и не ждал ответа.

Хэверли был полон собственными ритмами и шумами — сиренами, воющими в коридорах, криками детей в комнатах, — но самым главным звуком был перезвон ключей, которые надзиратели носили объемистыми связками на поясах. Когда я начала новую жизнь, то всякий раз, доходя до закрытой двери, останавливалась у нее и ждала, пока надзиратель отопрет и пропустит меня. И каждый раз, осознавая, что могу сама отпереть ее, я чувствовала острое желание закричать. Люди говорили, что несправедливо было отпускать меня, когда мне исполнилось восемнадцать, говорили, что меня нужно оставить под замком навсегда. Я согласна: несправедливо. Люди, обладающие властью, сначала спрятали меня от мира, а потом выкинули в жизнь, которой я не умела жить, в мир, который не умела понимать. Я скучала по лязгу и перезвону, царившему в коридорах Хэверли, по большим металлическим замкам на дверях.

– Я ухожу, – сообщил Брэнт. – Вначале в больницу, потом куда?

«То был мой дом, — хотела сказать я, — мой дом с маленькой буквы. Было несправедливо заставлять меня покинуть его».

– Поезди по клубам. Проверь, чтобы они четко понимали, что я от них хочу. К концу недели у нас будет еще одна партия наличных, которые нужно отмыть. Я хочу, чтобы все работало без перебоев.

* * *

– А что делать с «Красным каблуком»?

Холодная погода загнала в кафе толпу рабочих, и я весь день отмеряла порции картофельных ломтиков в полиэтиленовые пакеты и пробивала чеки на кассе. В обед взяла из витрины с подогревом кусок пирога с курицей и грибами и съела в уголке кухни. Начинка была мучнистой, склеенной солоноватым серым клейстером. Я слизала крошки, застрявшие между зубцами металлической вилки, и ощутила слабое сожаление, когда они закончились.

– Временно поставлю другого менеджера. С сестрой Эйнли вопрос решен. Она полагается на мое мнение. – Он улыбнулся. – Это будет человек, которому я доверяю и который знает этот бизнес. И тот, кто отдаст мне Каролину, если кто-то ее найдет. – Он холодно улыбнулся Брэнту. – Этой работой займется Томас из Белфаста. Ни один человек в здравом уме против него не пойдет. Он обеспечит нам отсутствие проблем.

В три часа миссис Г. вышла из кабинета и похлопала меня по плечу.

Брэнт ушел, а у Вэддела зазвонил мобильный телефон. При виде номера звонившего абонента он нахмурился.

— Тебя просит к телефону какая-то женщина, — сказала она. — Некая Саша. Говорит, пробовала дозвониться тебе домой. Говорит, что она из службы опеки. Но что ей нужно, не сказала. Подойдешь?

– Что еще?

Язык превратился в горячий кусок сырого мяса. Я посмотрела на Аруна, взглядом прося его: «Пожалуйста, скажи, что мне нельзя подойти. Скажи, что я должна мыть пол, или жарить рыбу, или присматривать за посетителями». За столиком в углу одиноко сидела пожилая женщина, обдирая кляр с жареной трески. Арун махнул рукой и сказал:

– Я могу помочь. Я знаю, что вы хотите, и могу доставить вам.

— Да, конечно, иди, Джулия.

– Я и так достаточно скоро получу то, что хочу. Потребность в твоих услугах отпала. Одного провала достаточно. Второй шанс я не даю.

И я проследовала за миссис Г. Я чувствовала себя ребенком, которого выгнали из класса. В кабинете она снова похлопала меня по плечу, отошла к дивану и взяла в руки свое вязание. Я думала, что миссис Г. вернется на кухню, но она взяла из миски, стоящей на кофейном столике, две конфеты в розовых обертках и села на диван.

– Как жаль. А я сейчас на нее смотрю. Что мне делать? Отпустить, чтобы шла в полицию? Знаете ли, я могу это сделать, но предоставляю вам право первого выбора.

— Не обращай на меня внимания, дорогая, — сказала она. — Тебе нужно говорить по телефону, а я пока послушаю радио.

– Хорошо. Сделка остается в силе. Ты знаешь место, так что не подведи и на этот раз.

Миссис Г. милая и очень любопытная. Она, конечно, не станет слушать радио. Будет слушать меня. Я взяла телефонную трубку кончиками пальцев.

* * *

— Алло.

Коннор Брэнт уже много лет работал на Вэддела. Как правило, он не лез в бизнес босса. Он просто делал то, что ему приказывали, и не задавал никаких вопросов. В результате в их отношениях не было никакой напряженности, они устраивали обоих, и Вэддел ему хорошо платил. Но в последние два года в жизни Брэнта возникло осложнение, о котором Вэддел не имел ни малейшего понятия. У Брэнта появилась женщина.

— Привет, Джулия, привет. — Саша была одной из немногих людей в мире, знавших, кто я такая на самом деле. Она притворялась, будто не ненавидит меня, но у нее не получалось — я слышала это в ее голосе, под слоем оживленности. Ненависть. — Как вы? — спросила она.

— Хорошо, — ответила я.

Поиски жены Вэддела на какое-то время прекратились. Планировалась другая работа в нескольких сотнях миль отсюда. Брэнт знал, что Вэддел захочет, чтобы он поехал туда присматривать за делами, но это означало отъезд из этого региона и расставание с дамой сердца. Два года они относительно свободно встречались. Вэддела нисколько не интересовала личная жизнь Брэнта. Гигант серьезно задумывался над сменой работы. Не пора ли расстаться с криминальным боссом? Раньше такое не приходило ему в голову.

— Отлично. Отлично. Значит, так. Мне звонили из больницы, — сказала она. Мне показалось, будто в горло вонзился рыболовный крючок, дергая за миндалины и пытаясь вывернуть меня наизнанку. — Как Молли? Осваивается с гипсом?

Оставшись в одиночестве, Брэнт позвонил по мобильному. Ему нужно было ее увидеть.

– Ситуация меняется, малышка, – сказал он. – Мне нужно будет срочно уехать. Боюсь, что времени на долгие прощания у нас не будет.

Молли невероятно гордилась гипсовой повязкой на руке. Перевязь она носила только в течение выходных, а в понедельник утром я с радостью сунула обе ее руки в рукава пальто. Когда она надевала пальто поверх перевязи, пустой рукав жутковато болтался. В понедельник я натянула его поверх гипса, так, что виднелся только белый краешек, но Молли поддернула рукав, чтобы все первым делом видели повязку на ее предплечье. Она вошла в школу, гордо неся загипсованную руку, точно трофей, а когда вернулась, гипс был расписан фломастерами от локтя до запястья. Молли изрядно времени потратила на то, чтобы показать мне каждый рисунок и рассказать, кто его нарисовал, а когда пришли домой, попросила тоже нарисовать что-нибудь. Но я не стала.

– Нет, Кон! Ты не можешь меня бросить. Нужно еще разрулить дело. Полиция продолжает заниматься убийством Поттера и пропавшими девушками. А если допросы продолжатся? Мне нужно, чтобы ты был рядом.

— У нее все хорошо, — сказала я.

– Расследование всегда длится долго. Полицейские – идиоты. Верь мне!

— Отлично, — отозвалась Саша. — Замечательно. Что ж, я просто подумала, что неплохо бы вам прийти и повидаться со мной. Просто короткая встреча. Как насчет завтрашнего утра? Подойдет?

– Кон, я не хочу, чтобы ты уезжал. Мы же строили планы.

— Завтра?

Он услышал боль в ее голосе. Они оба не хотели расставаться, но все решал Вэддел.

— Утром. В десять. Годится?

– Вопрос можно решить, но это значит уйти от шефа. Это рискованно. Я много знаю. Он посчитает, что меня нельзя оставлять в живых. Он назначит цену за мою голову. Если мы уедем, то это нужно сделать быстро, и никто не должен знать о наших планах.

— Но у Молли все хорошо.

– Просто скажи мне, когда и где тебя ждать. Больше мне ничего не нужно.

— Почему бы нам просто не поболтать завтра?

Ее голос дрожал от переполнявших ее эмоций. Она была готова ехать с ним куда угодно. Впервые в жизни Коннор Брэнт нашел женщину, которая его любила.

Я не хотела болтать завтра. Хотела сказать Саше, что повторенное «просто» не делает то, о чем она говорит, менее угрожающим; хотела спросить, кто донес на меня. Скорее всего, щурящийся врач, который посчитал, будто я намеренно причинила Молли вред. Миссис Г. начала подпевать музыке, игравшей по радио, а часы на стене подсказывали мне, что пора идти забирать Молли из школы. Казалось, горло сжалось, превратившись в тонкую резиновую трубочку.

– Собери небольшую сумку. Я с тобой свяжусь.

— Завтра. Отлично. До свидания, — сказала я и повесила трубку.

* * *

Глотать было больно. Дышать больно. Я пыталась избавиться от помехи, возникшей где-то между ключиц, но она оставалась на месте.

Мэтт захотел еще раз побеседовать с Ломаксом. Во время недолгого пути от участка до больницы у него было время подумать. Выбора ему не оставили: придется сделать так, как хотел Тэлбот, но ведь начальник не запретил ему допрашивать остальных людей, которые каким-то образом связаны с Вэдделом. Кто его остановит? И Ломакс числился первым в списке. У Вэддела имелись претензии к Эйнли, владевшему «Красным каблуком». К этому времени Вэддел явно выяснил, что Каролина работала в клубе, и у него тоже должны были появиться вопросы к Ломаксу. Наверное, из-за этого и стреляли в Ломакса. Менеджер ночного клуба отрицал знакомство с Вэдделом, но связь должна быть. Мэтт не сомневался, что этот тип наведывался в клуб и имеет отношение к ранению Ломакса.

Если б миссис Г. не щелкала спицами прямо у меня за спиной, я спросила бы Сашу, назначена ли эта встреча для того, чтобы сказать мне, что они забирают у меня Молли, и она издала бы отрицательное высокое фырканье и сменила бы тему. Я была рада, что эта пантомима осталась неразыгранной. Они уже много лет хотели забрать Молли, но не могли найти повод — а теперь этот повод нашелся, большой, неуклюжий и покрытый фломастерными надписями. Я подумала о напряженном голосе, который слышала по телефону. «Крисси». Кто бы это ни был, он каким-то образом выследил меня. Должно быть, поговорил с кем-то, кто знает меня, с кем-то, кто ненавидит меня. Саша знает. И ненавидит.

Как только он завернул на стоянку, пискнул его телефон. Пришло сообщение от Лили. Оказалось, что деньги, обнаруженные в комнате Карен, были из партии, украденной во время вооруженного налета на инкассаторскую машину. К сегодняшнему дню никакие другие деньги из той партии нигде не всплыли.

Боль тугой лентой натянулась между плечами и распространилась до основания черепа. Я выгнула спину, борясь с нею. Та же боль, которую я чувствую каждый год, — воскресает весной и рассеивается с приходом лета. Иногда, когда я чувствовала, как она распространяется от моих плеч к голове, я представляла ее кровью в воде. Темно-красными руками, опущенными в прозрачную жидкость.

Кто-то из тех, кто ищет Каролину, имел доступ к тем деньгам. Означало ли это, что вооруженный налет организовал Вэддел? Мэтт поднимался в нужное отделение, раздумывая об этом.

Я потерла выступы позвонков, тянущиеся от основания шеи к затылку.

Ломакс лежал в одиночестве в маленькой одноместной палате. Она находилась в закутке в самом конце отделения.

— Шея затекла? — спросила миссис Г.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Мэтт.

— Всё в порядке, — сказала я, но она уже стояла позади — на голову ниже меня и вдвое шире.

– Мне не стало лучше при виде вас. Что вам теперь нужно?

Отвела мою руку, и я почувствовала прикосновение цепких пальцев. Кожа на подушечках затвердела от многих лет вязания на спицах разных вещей из плотной шерстяной пряжи. Я чуяла запах пряностей и опилок — и вдруг ощутила резкое желание заплакать. Прикосновение пальцев к моей коже заставило меня почувствовать себя маленькой и беззащитной. Я сжала зубы. Никогда не плачу.

– Расскажите мне про ваши взаимоотношения с Флэнаганом. Или мне лучше называть его Вэдделом?

Услышав эту фамилию, Ломакс побледнел.

— У тебя шея просто каменная, — сказала миссис Г., равномерно очерчивая большими пальцами круги чуть ниже моего затылка. — И шея, и плечи тоже. Это все из-за того, что Арун постоянно заставляет тебя стоять над фритюрницей. Я скажу ему, чтобы он так не делал. Тебе нужно каждый день по двадцать минут лежать на полу. Подложить под голову книги и плашмя лежать на полу, не двигаясь. Хорошо?

– Я не знаю никакого Флэнагана и никакого Вэддела. Вы меня с кем-то перепутали.

Я кивнула, но ничего не сказала. Сняла фартук, натянула куртку и вышла в предвечерний холод.

Не обращая внимания на эти слова, Мэтт спросил:

Все впустую. Месяцы тошноты и тяжести, годы мытья, работы и беспокойства. Я купила Молли кроссовки с лампочками в подошве, водила ее в церковь в канун Рождества и учила смотреть в обе стороны, прежде чем переходить дорогу… но точно так же я могла бросить ее в угол, пока она была еще младенцем, и ждать, пока она захлебнется своим криком. В обоих вариантах все закончилось бы одинаково: моим одиночеством.

– Он приезжал в клуб? Вы когда-нибудь видели его вместе с Эйнли?

За неделю до того, как упасть с парапета, Молли перестала жевать посреди чаепития и посмотрела на меня, выпучив глаза и прижав пальцы к губам.

– Вы что-то напутали. Я не могу вам помочь.

— Ой, зуб, зуб, — пискнула она.

Мэтт стоял спиной к двери и не услышал шагов у себя за спиной. Брэнт негромко откашлялся.

— Болит?

– Этот человек вас беспокоит, мистер Ломакс?

— Как-то странно чувствуется.

Мэтт резко повернулся и уставился в холодные темные глаза. Он понятия не имел, кто этот человек, но, судя по виду, относился он к категории людей, с которыми лучше не ссориться. Это был настоящий гигант, причем в отличной физической форме. Он определенно регулярно тренировался, а уж если врежет, так мало не покажется.

— Странно болит?

– Кто вы такой? – спросил Мэтт.

— Нет, просто странно.

– Не ваше дело.

Это было хуже всего: то, что Саша была достаточно жестокой, чтобы забрать ее, достаточно подлой, чтобы забрать ее, и имела право забрать ее. Потому что ребенок, оставшийся со мной, должен в итоге превратиться в мозаику из гнилых крошащихся кусочков. Если Молли останется со мной, она вырастет и станет Крисси.

– А вот здесь вы ошибаетесь. – Мэтт показал Брэнту служебное удостоверение. – Кто вы и что вам нужно от Ломакса?

На полпути вдоль улицы я нырнула в переулок и прислонилась к стене. Расстегнув молнию, распахнула куртку, чтобы холодный ветер остудил пот под мышками. Представила, как этот пот превращается в корку инея, осыпающуюся при малейшем движении. Собственное сердце казалось мне крошечным и пустым, словно бубенчик на кошачьем ошейнике. В переулке стоял сильный запах мочи, и он стал еще сильнее, когда я сползла наземь. Когда рухнула на колени. Когда уткнулась лбом в асфальт. Когда раскрыла рот, чтобы закричать.

– Перекинуться парой слов о делах в клубе. А вам пора уходить. Наш разговор не имеет к вам никакого отношения.

Мэтт взглянул на Ломакса и увидел, что того трясет от страха.

– Простите, но я никуда не уйду.

Крисси

Брэнт прищурился, его губы вытянулись в тонкую линию. Он не привык, чтобы ему в чем-то отказывали и давали отпор. Внезапно Брэнт издал громкий рык, расправил плечи и от этого стал казаться еще больше. Он схватил Мэтта под мышки, легко поднял и вынес из палаты, потом бесцеремонно швырнул на пол в коридоре и с грохотом захлопнул дверь.

На следующее утро, проснувшись, я увидела маму возле моего гардероба.

Времени думать об ущемленном самолюбии не было. Мэтт выхватил мобильный и позвонил в участок. Ему требовалось подкрепление, и немедленно.

— Сегодня ты не пойдешь в школу, — сказала она.

Брэнт приставил стул к двери и зацепил дверную ручку за спинку. Теперь дверь из коридора было не открыть. Мэтт беспомощно наблюдал за происходящим сквозь окошко в двери. Брэнт схватил Ломакса за горло и орал на него. Мэтт никогда не видел его раньше, но догадался, что это один из людей Вэддела.

Я пощупала у себя под подбородком.

Подкрепление вскоре прибыло. Полицейские воспользовались прихваченным с собой инструментом, чтобы открыть дверь палаты. После небольшой потасовки на Брэнта надели наручники и увели. Но пока его вели по коридору, он то и дело оборачивался и орал на Ломакса.

— У меня свинка? — Многие ученицы не ходили в школу из-за того, что болели свинкой.

– На твоем месте я бы позвонил твоему парню и попрощался! – в частности крикнул он.

— Нет, — ответила она.

Когда Мэтт вернулся в палату, теперь уже Ломакс заорал на него.

Потом достала из гардероба мое церковное платье и понюхала его под мышками, затем сбрызнула цветочными духами из красивого стеклянного флакончика. Я не знала, зачем мама достала церковное платье в пятницу. Выколупала из уголка глаза кусочек засохшей слизи и спросила:

– Вы понимаете, что вы натворили? Что теперь делать Джейсону? Этот подонок пригрозил, что он до конца жизни не встанет из инвалидной коляски.

— Мы идем в церковь?

– Джейсон – ваш сын? – Мэтту и раньше приходило в голову, что Ломакс за кого-то боится. – Где он? Мы обеспечим ему защиту, как и вам.

— Нет, — сказала она. — Конечно, нет. Сегодня пятница. Одевайся.

– Вы идиот! Чертов дурак! Неужели вы думаете, что можете переиграть Вэддела?

— Ты заплатила за лектричество?

– Значит, вы все-таки его знаете? – уточнил Мэтт.

— Одевайся, — повторила мама и ушла, но я встала не сразу. Еще полежала в постели, водя костяшками пальцев по своим ребрам, которые выступали, словно бруски ксилофона, на груди ниже сосков.

– Я никогда не признаю это под протокол.

На самом деле я не любила ходить в школу, потому что мне не нравилась мисс Уайт, не нравилось делать задания и не нравилось сидеть рядом с Ричардом, но мне нравилось быть дежурной по молоку. Когда ты дежуришь по молоку, то во время перемены выходишь из класса и забираешь с игровой площадки ящик с молочными бутылками, а потом ставишь на каждую парту по бутылке и кладешь соломинку. Когда все молоко роздано, мисс Уайт обходит класс, неся жестяную коробку с печеньем, и кладет по штучке рядом с каждой бутылкой. Я долго пыталась уговорить мисс Уайт сделать меня дежурной по печенью, потому что это было бы еще лучше, чем быть дежурной по молоку, но она всегда говорила «нет».

– И он стрелял в вас в клубе?

— Отвечать за печенье должны взрослые, — сказала мисс Уайт.

– Я не знаю этого человека, и он никогда не бывал в клубе, – заявил Ломакс.

— Почему? — спросила я.

– А кто сейчас был здесь?

— Потому что это взрослая работа.

– Подонок по имени Коннор Брэнт.

— Мне кажется, это должен делать кто-то из детей. Думаю, я должна.

– Он работает на Вэддела? – спросил Мэтт.

— Крисси, сделать тебя дежурной по печенью — это, как говорится, рецепт катастрофы.

– Если работает, то Вэддел вытащит его из вашего участка, еще пока даже не стемнеет.

Я понятия не имела, о чем она.

– Я в этом очень сильно сомневаюсь. Он напал на вас, и я этому свидетель, – заметил Мэтт.

Можно было заранее сказать, будет сегодня плохое молоко или хорошее, если присмотреться к бутылкам в ящике. Лучше всего, когда они покрыты тонким слоем водяных капель, словно вспотели: это значит, что молоко в бутылках свежее и холодное. Когда они покрыты инеем, это уже не так хорошо, потому что значит, что молоко замерзло и тебе придется оттаивать его на батарее, а это долго. Хуже всего бывало, когда с самого утра светило солнце и белая жидкость в бутылках становилась цвета сливочного масла. Это означало, что молоко будет теплым, словно вода в ванной, густым и похожим на творог.

– Не тратьте время. Я не буду подавать заявление. Ничего не случилось, понимаете?

– Даже если вы будете молчать, нет гарантии, что ваш сын останется в безопасности. Мы вам нужны, Ломакс.

Лучше всего в работе дежурной по молоку было то, что, раздав бутылки, я относила ящик обратно на игровую площадку, а потом представлялась возможность выпить молоко из ничейных бутылок. Они почти всегда оставались, потому что кто-нибудь из учеников почти всегда отсутствовал. В хорошие дни в ящике оставалось пять или шесть бутылочек. Поставив ящик на землю под карнизом, я пригибалась и протыкала пальцем бутылочные крышки. Забавнее было бы протыкать фольгу соломинкой, тогда получался приятный щелчок, но пить ничейное молоко нужно было быстро-быстро, а через соломинку получалось медленно-медленно. Я была дежурной по молоку всю весну и научилась пить очень быстро. Бутылка, палец, глоток, готово. Могла опустошить бутылку одним глотком. По правде говоря, я не очень любила молоко, но если выпить его много, то можно не волноваться о том, что после школы нечего есть. После окончания перемены приходилось сидеть за партой очень смирно, ведь живот был настолько заполнен, что я знала: если буду двигаться слишком быстро, стошнит. Наверное, поэтому мисс Уайт и позволила мне так долго быть дежурной по молоку — тогда после перемены я вела себя тихо.

Ломакс отвернулся лицом к стене.

Мама крикнула, чтобы я пошевеливалась, и я откинула одеяло, думая о том, что не пойти в школу — значит остаться без молока и без школьного обеда тоже. Это будет очень голодный день, но иногда так случается в жизни. Нужно только не опускать голову.

– Исчезните. Мне вам нечего сказать.

Выбравшись из постели, я посмотрела на простыню, покрытую желтыми пятнами, которые накладывались друг на друга. Такие же круги бывали у меня на руках, когда меня ели лишайные грибки: темные по краям, разной величины. Посередине постель была мокрой, а ночнушка оказалась холодной и липкой. Мама оставила флакончик с духами на подоконнике, и я побрызгала самые заметные пятна на простыне. Однако от этого она стала пахнуть не лучше, а даже хуже. Я прикрыла простыню одеялом и понадеялась, что к ночи она высохнет.

Мэтт посмотрел на него сверху вниз. Рана в плече снова кровоточила. Ломакса отсюда не скоро выпишут.

– Предложение остается в силе. Решите, что вам нужна помощь – звоните мне.

В кухне мама заплела мне волосы в тугие косы. Пальцы у нее были грубыми; она так дергала меня за волосы, что мне казалось, будто кожа на голове сейчас лопнет, но я не издала ни звука, потому что тогда она стала бы дергать еще сильнее. Закончив, мама положила ладонь мне на голову и прошептала:

* * *

Когда Мэтт вернулся в участок, то увидел, что Лили уже там. Она улыбнулась ему.

— Отче, защити меня. Боже, сохрани меня.

– Я слышала, что день у вас прошел бурно.

– Это просто животное! Настоящий зверь! Что с ним сделали?

Ладонь у нее была холодная, и пахло от нас обеих одинаково: цветами на поверхности и грязью под. После молитвы мама вытерла ладонь о бедро, словно избавляясь от прикосновения ко мне.

– Посадили в камеру. Он орет, не желает успокаиваться. Его зовут Коннор Брэнт. Сейчас за ним приедет кто-то из Лидса. – Она посмотрела на Мэтта. – Что-то еще случилось, о чем я не знаю?

Мэтт покачал головой.

Мы вышли из дома и вместе пошли по улице. Ее туфли издавали звук «клак-клак, клак-клак», точно копыта пони, а пальцы впились в мое запястье. Мы прошли мимо мальчишек, которые играли на углу со старой велосипедной шиной, но большинство детей торчали в школе. Я была недовольна. Хотела, чтобы они видели, как мы с мамой идем по улице в своих церковных платьях, почти держась за руки. Когда мы дошли до города, церковные туфли натерли мне пятки, но когда я замедляла шаг, мама дергала меня за руку, принуждая идти быстрее. Мы вышли на главную улицу и прошли мимо бакалейного магазина, мясного магазина и универмага «Вулворт». Я спросила маму, куда мы идем, но она не услышала или притворилась, будто не услышала, и когда мы почти дошли до конца улицы, она втащила меня в какую-то дверь так быстро, что я даже не заметила, что написано на этой двери.

– Я сам не знаю всех ответов. Предполагаю, что Брэнт работает на Вэддела.

За дверью оказался вовсе не магазин, как я думала. Там была приемная, такая же, как у детского врача или стоматолога. Я видела такие приемные в роликах, которые нам показывали в школе. Один из них назывался «Визит к терапевту», а другой — «Визит к стоматологу». Все в этой комнате было мягкого, неяркого цвета, а на стенах висели фотографии семей с широкими белозубыми улыбками, и я подумала, что это, наверное, кабинет стоматолога, а мама привела меня сюда, чтобы вылечить мой гнилой зуб. Она подтащила меня к столу, за которым сидела женщина, разговаривая по телефону. Когда женщина увидела нас, она положила трубку и улыбнулась так же широко, как люди на фотографиях, только зубы у нее были желтые и неровные, словно булыжники в мостовой, и даже наезжали один на другой. Я подумала, что люди с такими зубами не должны работать у стоматолога. И еще подумала, что людям с такими зубами вообще нельзя выходить из дома.

– Того самого Вэддела, который муж Каролины?

— Это моя дочь, — сказала мама. — Ее зовут Кристина. Ее нужно удочерить.

– Вэддел сейчас живет под фамилией Флэнаган, – пояснил Мэтт. – Это один и тот же человек. А мне начальство запретило им заниматься. Вэддел – это тот человек, который убил Полу и ранил меня. То есть, скорее, его подчиненные. – Мэтт задумался ненадолго. – Насколько я понимаю, это вполне мог быть тот подонок, который сейчас сидит в камере.

— Ну-у… — сказала женщина за столом.

– Я немного запуталась. Флэнаган – это на самом деле Вэддел, который должен ответить за то, что случилось с вами и вашим сержантом, и его ищут по тому делу. А мы его ищем в связи с убийством Эйнли и пропавшими девушками. Все правильно?

— Удочерить.

– Тэлбот обещал допустить одного из нас на допрос Вэддела. К этому времени коллеги из Лидса уже должны были его арестовать и посадить в камеру.

— Э-э-э…

Лили фыркнула.

— Кристину нужно удочерить.

– Я не удивляюсь, что Каролина от него сбежала. Кстати, я отнесла образец слюны ее матери в лабораторию. Мы очень скоро узнаем, чьи останки лежали в подвале, Эми или Каролины.

— Ты уже много раз это сказала, — вмешалась я.

– Но поможет ли это? – Мэтт посмотрел на доску информации по делу. – Если это Каролина, то это имеет какой-то смысл. Вэддел наконец до нее добрался и отомстил. Но тогда почему он ее так напряженно искал все последние дни? Если это Эми, то что она такого сделала, чтобы заслужить подобную смерть?

— Заткнись.

– И не забывайте о Поттере. Мы же из-за него ввязались в это дело. Что он сделал? Почему он привлек внимание Вэддела?

Я обводила узор на ковре носком своей церковной туфли. Лицо горело. Мама не понимала, что такое удочерить. Удочерить — это когда люди берут к себе не свою девочку, как мама Мишель приняла ее к себе от жестоких людей, живших в Лондоне, и оставила у себя, хотя Мишель по-настоящему-то не ее ребенок. Но я с самого начала мамин ребенок. Ей не нужно меня удочерять. Такие мамины ошибки я ненавижу. От них лицо горит. Когда я подняла взгляд, то увидела, как женщина за столом облизывает губы, и подумала, что сейчас она объяснит маме насчет удочерения; но вместо этого женщина обратилась ко мне.

У Мэтта не было ответов на эти вопросы.

– Кстати, ты Кейт слышала?

— Привет, зайчик, — сказала она. — Кристина — красивое имя. А меня зовут Энн. Может быть, ты присядешь, пока я немного поболтаю с твоей мамочкой? Если хочешь, могу дать апельсиновый сок.

– Нет. Я пыталась позвонить ей на мобильный как раз перед вашим возвращением, но он отключен. Предполагаю, что в том месте, куда она отправилась, просто нет сигнала.

Я села на одно из поцарапанных синих кресел у окна, и Энн принесла мне сок в пластиковом стаканчике. Он был таким жидким, что я решила: наверное, это просто вода, которую она налила в стаканчик, где когда-то был настоящий сок. Я смачивала в нем пальцы и рисовала узоры на подлокотнике кресла. Мама не смотрела на меня. Она стояла очень прямо, одной рукой обхватив себя за пояс, а второй сжимая полу пальто. Пальцы ее были белыми и скрюченными, словно когти.

Мэтт покачал головой.

Энн вернулась к столу и собралась уже заговорить с мамой — тихо, чтобы я не услышала, — когда дальше по коридору открылась дверь, и мы услышали плач. Это был приглушенный плач со всхлипами, как будто кто-то прижимал ко рту носовой платок, и почти сразу же по коридору прошла женщина, прижимающая носовой платок ко рту. Я подумала, что это она, должно быть, плакала. Платок раньше был белым, но теперь сделался серым и слишком мокрым, чтобы вместить еще больше слез, однако женщина продолжала проливать их. Когда она дошла до конца коридора и увидела в приемной маму и меня, то перестала плакать и покачнулась. Потом сложила платок пополам и высморкалась в него, сложила еще раз и вытерла под глазами. Моргнула много раз подряд.

– Она отправилась в Марсден поговорить с Мэри Солтер.

Она была красивой. Лицо ее было в пятнах оттого, что она плакала, макияж вокруг глаз размазался, но она все равно была красивой. Желтые волосы и пудра на щеках. Я посмотрела на ее ноги, затянутые в чулки того же цвета, что и кожа, отчего эти ноги были гладкими, как у куклы. Мамины ноги покрыты царапинами и шелухой, как и мои. Мама уродливая, как и я. А эта женщина не была уродливой. Она была как ангел.

Глава 29

Когда она сумела перестать плакать, то подошла к столу и сказала Энн:

— Ничего не получилось. Они разрешили матери оставить его. После всего этого… Это неправильно. Так нельзя поступать с людьми.

Кейт то приходила в сознание, то снова его теряла. В голове стоял туман, несмотря на все ее усилия. А она очень старалась, чтобы он рассеялся. Как только у нее получалось раскрыть глаза, она пыталась понять, где находится. Она лежала в сырой темной комнате, а единственный лучик света пробивался сквозь щель в ставнях, которыми было закрыто окно. Ей с трудом удалось различить рисунок на обоях. Этим обоям было несколько десятков лет. Кейт помнила, что у ее бабушки в спальне были похожие.

Энн наморщила лоб и начала говорить:

У нее болела голова. Она осторожно ее ощупала и обнаружила шишку на затылке, до которой было больно дотрагиваться, потом заметила темные разводы на пальцах – кровь. Кто-то ее ударил. Она постаралась вспомнить, кто.

— О, мне так…

Кейт обнаружила, что лежит на полу. Ей нужно по крайней мере попытаться принять сидячее положение. Память постепенно возвращалась. Она приехала сюда в поисках кого-то. Каролины, пропавшей девушки. И она ее нашла. Именно Каролина открыла дверь и впустила ее. Кейт помнила ее большие испуганные глаза. Но кто ее ударил?

Но моя мама перебила ее.

Кейт нужно было выбираться отсюда и рассказать коллегам о Каролине. К этому времени они уже явно задаются вопросом: а куда же она подевалась? Кейт с трудом поднялась на ноги. Покачиваясь, женщина стала ощупывать стены, пока не добралась до двери. Та оказалась заперта. Кейт потянула ручку на себя и закричала, призывая на помощь. Тишина. Никто не шел на ее зов. Никакого движения. Те, кто был в доме, уехали, и она осталась одна. Кейт опустила руку в карман куртки – телефона там не оказалось. Вероятно, они его забрали. Она ничего не могла сделать. Если повезет, Лили или инспектор прочитают ее записку, потом узнают у Джулии о том, что она заезжала в агентство недвижимости, и Джулия отправит их сюда.

— Вы хотите взять приемного ребенка? — спросила она.

Кейт прислонилось спиной к двери и съехала на пол. У нее кружилась голова, подташнивало, вероятно, у нее сотрясение мозга. Она закрыла глаза. Все происходящее казалось нереальным, скорее, частью какого-то ужасного кошмарного сна. Ей нужно надеяться на спасение. Теперь она понимала, что чувствовала та несчастная девушка, останки которой они нашли.

Красивая женщина скованно кивнула, беря из коробки на столе у Энн чистые бумажные салфетки. Мама быстро подошла ко мне и дернула меня за локоть с такой силой, что я вся облилась водянистым апельсиновым соком. Затем толкнула меня вперед, по направлению к красивой женщине, и сказала:

* * *

— Это Крисси. Она моя. Но ее нужно удочерить. Можете забрать себе.

– Если я тебе что-то скажу, то ты это передашь своей сестрице из полиции, – проворчала Карен.

Энн сказала «но», «подождите» и «нет», а красивая женщина сказала «но», «я» и «о». Мама положила руку мне на спину и сразу же отдернула, как будто коснулась чего-то очень горячего, или очень острого, или очень ужасного. Как будто она положила руку на кого-то, сделанного из разбитого стекла. А потом вышла. В приемной было тихо. Я слышала в голове голос мамы, произносящий: «Она моя». Никогда раньше не говорила такого обо мне.

– Кейт считает, что тебе угрожает опасность. Человек, которого она ищет, – псих. Что ты будешь делать, если он за тобой заявится?

Я посмотрела на свое церковное платье, мокрое от сока и обтрепанное по краю. Гадала, купит ли мне эта красивая женщина новое красивое платье, когда заберет меня к себе домой. Мишель была всего лишь толстым младенцем, когда ее мамочка приняла ее от тех жестоких людей в Лондоне, но все равно получила платьица, игрушки и красивые туфельки с мягкой подошвой. Я надеялась, что эта красивая женщина так же отнесется ко мне.

Зейн и Калеб сидели напротив Карен, которая устроилась на диване с малышом на руках.

— Я бы хотела новое платье, — сказала я на тот случай, если она постесняется предложить. — Можно купить его по пути к вам домой.

– А зачем ему? Я ничего не знаю. – Карен пожала плечами.

Она облизнула нижнюю губу, словно ящерица, потом повернулась и прислонилась к столу, чтобы поговорить с Энн. Я слышала «пойти за ней», и «явно что-то не так», и «боюсь, ничего не поделаешь», и «хотела маленького ребенка», и «слишком большая, да, слишком большая». К тому времени как женщина снова обернулась, я уже опять сидела в кресле. Она подошла ко мне, остановилась, несколько раз моргнула, облизала губы и произнесла:

– Знаешь. Ты знаешь, кто держал тебя под замком. Ты же говорила Калебу, что она пыталась сделать тебе перевязку, значит, ты должна была ее видеть, – заметил Зейн.

— Я… — Потом глупо хихикнула, еще глупее махнула рукой и выскочила за дверь в вихре пудры и желтых волос.

Карен гневно посмотрела на него.

Энн надела пальто, взяла свою сумку и принялась болтать — как болтают взрослые, когда думают, что могут удержать тебя от плача, забивая тебе уши бессмысленным шумом. Я хотела сказать ей, что не нужно этого делать, потому что я никогда не плакала, но у меня возникло забавное булькающее ощущение в глубине носа и в горле, отчего трудно стало говорить. Я подумала, что, наверное, простудилась. Энн пыталась взять меня за руку, но я сунула обе руки в карманы с такой силой, что прорвала подкладку. Тащилась за Энн вдоль по улице, шаркая носками церковных туфель по асфальту. Шел дождь, и люди шагали по улице, сгибаясь пополам. Энн постоянно останавливалась и поторапливала меня, но это лишь заставляло меня идти еще медленнее. Позади ковыляла какая-то старуха, и когда Энн в четвертый раз остановилась и поторопила меня, она сказала:

– Да уж, сделала. Я теперь таблетки должна пить. Она мне инфекцию занесла.

— Ты же не хочешь отстать от мамочки? Тогда не глупи и не тяни время.

– Колись, Каз. Кто она?

Я показала ей язык.

Карен Флетчер задумалась.

— Это невежливо, юная леди, — заметила она.

– Мне нужно подумать. Эти люди – все психи. Их ничто не остановит. Они ребенка не пожалеют. Мы оба можем словить пулю.

— Я не вежливая, — ответила я. — И не леди.

– Полиция на твоей стороне, – сказал Зейн. – Они тебя защитят.

— Ха. Что ж, это верно, ты не леди.

– Это ты так говоришь, а когда дойдет до дела, я останусь одна со своими проблемами. И так было всегда.

Когда мы отошли от города, мне пришлось идти впереди и показывать дорогу по улицам, потому что Энн не знала, где я живу. С ее стороны вообще было глупо приходить сюда и тащиться в полушаге позади меня с ее дурацкими кривыми зубами. Мы прошли мимо переулка; Энн посмотрела на тот синий дом, и я поняла, о чем она думает.

– Тебе в любом случае придется поговорить с полицией, – заметила Кристина Флетчер. – Откуда взялись деньги, которые они нашли у тебя в комнате?

— Знаете, а я была там, когда он умер, — сказала я.

– Я их заработала. У них не было права их забирать.

Ее брови полезли прямо под дурацкую челку.

Карен вручила ребенка матери.

— «Когда он умер»? — переспросила она.

– Как ты их заработала, Каз? – спросил Калеб.

— Ну, я была там, когда его нашли, а это почти так же круто, — поправилась я. — Я видела, как мужчина нашел его в доме и отнес вниз, к мамочке. Он был весь в крови. Она текла изо рта, ушей, отовсюду. Его мамочка плакала вот так. — Я завыла и запыхтела, как умирающая лиса, чтобы показать, как плакала мамочка Стивена.

Она пожала плечами.

Лицо Энн слегка посерело.

– Как я и сказала полиции. За то, что сообщила одной женщине, где Каролина. Но все пошло не так.

— Должно быть, тебе очень страшно думать о том, что случилось с тем мальчиком, — сказала она дурацким сладким тоном. — Это ужасно, что такое могло случиться с маленьким ребенком… Но ты ведь знаешь, что тебе ничего не грозит, верно? Полиция поймает того, кто убил его, и тот человек больше не сможет сделать ничего плохого никому из детей.

– Если Кейт покажет тебе несколько фотографий, ты попробуешь опознать среди них женщину, которая держала тебя взаперти? – спросил Зейн.

Внутри меня закипели лимонадные пузырьки.

– Пока не знаю. Я подумаю.

— Сможет, — возразила я.

– Сделай это, Каз, – встрял Калеб. – Мы не хотим, чтобы ты как-то пострадала. Полиция хочет тебе помочь. Ты можешь нам что-то еще рассказать?

— Что? — спросила она.

Зейн смотрел, как Карен теребит повязки на руках. Он пытался представить, о чем она думает, но догадаться было невозможно.

— Сможет сделать плохое другим детям. Тот, кто убил Стивена. Сможет сделать что-нибудь плохое.

– Ты не должна молчать. Вот его безопасность под угрозой. – Калеб кивнул на ее сына. – Скажи нам, Каз. Кто все это сотворил с тобой?

— Нет, не сможет. — Энн пыталась похлопать меня по плечу, но я отскочила, поэтому она похлопала то место, где меня не было. — Никто из детей больше не пострадает. Обещаю.

Она вздохнула.

Люди всегда обещали разные вещи, как будто «обещаю» не было просто глупым словом.

– Энсел. Вот кто это был.

* * *

— Вы не можете этого обещать. Вы не можете это прекратить. И никто не может.

Джулия Пауэлл стояла перед дверями агентства, как раз собираясь запереть дверь, когда ее окликнул Мэтт.

– Сюда приезжала мой сержант. Куда вы ее отправили?

Энн ослабила ворот своего дурацкого пальто вокруг своей дурацкой шеи. Капельки пота выступили у нее на носу, хотя было холодно.

– Она спрашивала об одном клиенте, с которым работал мистер Поттер. Я дала ей адрес домика, который этот клиент арендовал.

— Что ж, — произнесла она. — Я думаю, полиция станет беречь всех детей. Это очень важно. Важно, что тебе ничего не грозит.

– И она туда поехала? – спросил Мэтт.

— Я и не говорила, что мне что-то грозит.

– Наверное. Почему вы ей не позвоните и не спросите?

Хотела сказать, что с тех пор, как убила Стивена, я чувствовала себя в безопасности намного больше, чем когда-либо прежде, потому что стала той, кого нужно остерегаться, а быть той, кого остерегаются другие, — самое безопасное. Я решила, что она не тот человек, кому следует говорить подобное. Слишком глупая.

Мэтт не знал, что и думать. У Кейт были проблемы в семье. Она ездила проверить мать, а потом опаздывала из-за Зейна. Она опять пыталась использовать рабочее время для решения личных проблем?

Когда мы подошли к моему дому, Энн ступила на дорожку следом за мной. Я повернулась и стояла на месте, преграждая путь к двери.

– Клиента звали Пол Эйнли? – спросил Мэтт.

— Просто хочу зайти и поговорить с твоей мамочкой, Кристина, — сказала она.

Джулия кивнула.

— Нет, — ответила я.

– Да. Тот самый, которого на днях вытащили из канала.

— Тебе не о чем волноваться, — заверила Энн и попыталась пройти мимо меня. — Просто хочу сказать твоей маме несколько слов. Чтобы убедиться, что с вами обеими всё в порядке.

– Когда она уехала?

— С нами обеими всё в порядке. Но вы не можете поговорить с ней. Она занята. Она работает.

– Несколько часов назад, но там легко потеряться, даже если вам все четко описали.

— Дома?

– Хорошо, давайте мне адрес, и я поеду ее искать, – сказал Мэтт.