— Вряд ли он показывал вам то, о чем думаю я. Тут есть на что посмотреть.

— Меня не интересуют достопримечательности, автономник.

— То, что хочу показать я, вас заинтересует.

— Думаете?

— Думаю. Полагаю, что знаю вас достаточно, чтобы утверждать это. Прошу вас, Жерно Гурдже. Клянусь, вам понравится. Прошу вас. Вы ведь сказали, что все равно не будете спать, да? Так что же вам терять?

Поля автономника имели обычный зеленовато-желтый цвет: спокойствие и контроль над собой. Голос машины звучал низко, серьезно.

Гурдже сощурился:

— Что это у вас на уме, автономник?

— Прошу вас присоединиться ко мне, Гурдже. — Автономник подлетел к носовой части модуля, Гурдже встал, наблюдая за ним, — тот остановился у дверей гостиной. — Прошу вас, Жерно Гурдже. Обещаю, вы не пожалеете.

Гурдже пожал плечами.

— Ну ладно, ладно. — Он покачал головой. — Пойдем, поиграем, — пробормотал он себе под нос.

Гурдже последовал за автономником в носовую часть модуля. Здесь размещался отсек с двумя антигравитационными велосипедами, подвесными устройствами и кое-каким другим оборудованием.

— Наденьте, пожалуйста, подвесное устройство. Я сейчас.

Автономник оставил Гурдже надевать антигравитационный ранец поверх шорт и рубашки и через несколько мгновений появился, неся длинный черный плащ с капюшоном.

— Пожалуйста, наденьте это.

Гурдже надел плащ поверх антиграва. Флер-Имсахо накинул ему на голову капюшон и привязал так, чтобы спрятать лицо Гурдже с боков — спереди его скрывала тень капюшона. Под плотным материалом устройства не было видно. Свет в отсеке потускнел и выключился, Гурдже услышал какой-то шорох наверху. Он поднял голову и увидел прямо над собой квадрат тускловатых звезд.

— Я буду управлять вашим подвесным устройством, если вы не против, — прошептал автономник.

Гурдже согласно кивнул.

Он быстро поднялся среди темноты, но затем не провалился вниз, как предполагал, а продолжал подъем, окруженный пахучим теплом ночного города. Плащ тихо развевался в потоках воздуха, а город внизу раскинулся морем огней и казался бесконечной долиной, полной рассеянного сияния. Автономник маленькой, неподвижной тенью летел у плеча.

Они пустились в путешествие над городом — пролетали над дорогами и реками, огромными зданиями и куполами, лентами огней и башнями света, одеялами тумана, плывущего над темнотой и над огнями, вздымающимися строениями, в которых горели отражения и мерцали светлые точки, над подрагивающими темными водоемами, широкими темными парками с травой и деревьями. Наконец начался спуск.

Приземлились они в той части города, где было сравнительно мало огней, и оказались между двумя зданиями без окон. Ноги Гурдже коснулись земляной тропинки.

— Прошу прощения, — сказал автономник и подлетел под капюшон, забравшись ближе к левому уху Гурдже. — Идите сюда, — прошептал он.

Гурдже пошел по тропинке. Вскоре он споткнулся обо что-то мягкое и, еще до того, как перевернул предмет, понял, что перед ним — чье-то тело. Он присмотрелся к шевелящейся груде тряпья. Человек съежился под драными одеялами, положив голову на грязный мешок. Определить пол этого существа было невозможно — тряпье не давало никакого ключа.

— Ш-ш-ш, — предупредил автономник, когда Гурдже собрался было заговорить. — Это один из тех бродяг, о которых говорил Пекил. Один из тех, кого согнали с земли. Он отчасти пахнет перегаром, а отчасти самим собой.

И только теперь до носа Гурдже дошла вонь, поднимавшаяся от спящего азадианца. Гурдже чуть не вырвало.

— Оставьте его, — сказал Флер-Имсахо.

Они вышли из проулка. Гурдже перешагнул через двух других спящих. Улица, на которой они оказались, была погружена в полумрак, и на ней сильно пахло — видимо, пищей, решил Гурдже. По улице шли несколько человек.

— Ссутультесь немного, — сказал автономник. — Тогда вы в плаще сойдете за ученика-минанца. Только не откидывайте капюшон и не распрямляйте спину.

Гурдже сделал, как ему велели.

Он шел по улице под тусклым мерцающим светом редких одноцветных уличных фонарей. Еще одна груда тряпья у стены — видимо, очередной пьяница. Между ног верховника была лужа крови; еще одна темная, засохшая струя тянулась от головы. Гурдже остановился.

— Не стоит, — послышался тихий голос. — Он умирает. Наверно, подрался с кем-то. Полиция сюда заглядывает нечасто. А уж врачей тут вообще не вызывают. Видимо, его ограбили, так что им пришлось бы платить за лечение самим.

Гурдже оглянулся, но поблизости никого не было. Веки верховника чуть дрогнули, словно он пытался их поднять.

Потом дрожь прекратилась.

— Ну, вот и все, — тихо сказал Флер-Имсахо. Гурдже пошел дальше. Откуда-то с верхних этажей мрачного дома на дальнем конце улицы до него донеслись крики.

— Верховник лупит свою женщину. Знаете, здесь тысячелетиями считали, что женщины не оказывают никакого влияния на наследственность вынашиваемых ими детей. Но вот уже пятьсот лет им известно, что все наоборот. Вирус, аналог ДНК, изменяет гены женщины, в которую он проник. Тем не менее по закону женщина считается просто собственностью. Если верховник убьет женщину, то получит всего год каторги. Если женщина убьет верховника, ее будут медленно замучивать до смерти несколько дней. Смерть под воздействием химикатов считается одной из самых страшных. Не останавливайтесь.

В этом месте улицу пересекала другая, более оживленная. На углу стоял азадианец и кричал что-то на диалекте, незнакомом Гурдже.

— Он продает билеты на казнь, — сказал автономник. Гурдже поднял брови, чуть повернул голову.

— Я серьезно.

И однако Гурдже недоверчиво покачал головой.

Посреди улицы стояла толпа людей. Транспорт (примерно половина — автомобили, остальные — рикши) был вынужден объезжать ее. Гурдже подошел, думая, что благодаря высокому росту все увидит, но обнаружил, что люди расступаются перед ним, пропускают его ближе к центру толпы.

Несколько молодых верховников били старика-мужчину, лежащего на земле. На верховниках была какая-то странная форма, хотя Гурдже и догадался, что форма эта неофициальная. Они пинали старика с холодной яростью, словно это избиение было неким выступлением в конкурсе номеров боли и оценку им ставили не только за грубое мучительство и травмы, но и за артистизм.

— Если вы думаете, что это постановка, — прошептал Флер-Имсахо, — то ошибаетесь. И люди эти ничего не платят за зрелище. Старика действительно бьют, может, просто ради удовольствия, а люди предпочитают смотреть, а не вмешиваться.

Слушая автономника, Гурдже понял, что понемногу оказался в центре толпы. Два молодых верховника посмотрели на него.

Гурдже отстраненно подумал: что будет теперь? Два верховника закричали на него, потом повернулись и стали указывать на него другим. Их было шестеро. Все они стояли, не обращая внимания на стонущего старика позади них, и внимательно смотрели на Гурдже. Один из них, самый высокий, отвязал что-то от своих узких штанов с металлическими нашлепками и извлек оттуда полудряблую вагину в вывернутом положении. Широко улыбнувшись, он сначала протянул вагину Гурдже, потом повернулся и помахал ею перед толпой.

Ничего больше. Молодые одинаково одетые верховники некоторое время улыбались, глядя на собравшихся, а потом просто пошли прочь. Каждый, словно ненароком, наступил на голову скрюченному старику, лежащему на земле.

Толпа стала расходиться. Старик, весь в крови, валялся на дороге. Из разорванного рукава его куртки торчал серебристо-серый обломок кости, а вокруг головы на мостовой валялись выбитые зубы. Одна нога была странно вывернута — стопой наружу.

Старик застонал. Гурдже бросился вперед, склоняясь над ним.

Юн Ха Ли

— Не касайтесь его!

Цветок, милосердие, игла, цепь

Гурдже наткнулся на голос автономника, как на каменную стену.

— Если кто-нибудь из этих людей увидит ваши руки или лицо — вы покойник. У вас другой цвет, Гурдже. Послушайте меня. По мере истощения генов каждый год все еще рождаются несколько сот темнокожих детей. По закону их следует удушить, а тела за вознаграждение доставить в Евгенический совет, но кое-кто все же рискует головой и воспитывает таких детей, выбеливая им кожу по мере взросления. Если кто-нибудь решит, что вы — один из них, да еще в плаще ученика, с вас живьем сдерут кожу.

Гурдже отошел от старика, опустил голову и побрел дальше по дороге.

Распространенное заблуждение: в каждой вселенной из каждого отдельного мига расходится множество будущих. В некоторых вселенных, однако, детерминизм действует в обратном направлении: если дано состояние Вселенной s в момент времени t, то допустимо множество предшествующих s состояний. А в некоторых вселенных все мыслимые варианты прошлого стекаются к единственному фиксированному финалу, Ω.

Автономник указал ему на проституток — в основном женщин, которые отдавались верховникам за плату: на несколько минут, несколько часов или на всю ночь. Опять пошли темные улицы; автономник рассказывал, что в некоторых районах города есть верховники, которые потеряли конечности, но не могут себе позволить прививку рук или ног, ампутированных у преступников. Эти верховники продают свои тела мужчинам.

Если вы эсхатолог, можете называть Ω Армагеддоном. Если грамматик, вольны считать ее знаком препинания космологического масштаба.

Гурдже видел много калек, сидевших на углах улиц. Они продавали всякие безделушки, играли на скрипучих, визгливых инструментах или просто побирались. Некоторые были слепыми, другие — безрукими, третьи — безногими. Гурдже смотрел на этих инвалидов, и у него кружилась голова. Ему казалось, что грязная улица под ним дыбится и накреняется. На несколько мгновений ему представилось, будто город, планета, вся империя вращаются вокруг него, став безумным вихрем чудовищ, явившихся из ночных кошмаров, созвездием страдания и боли, сатанинской пляской агонии и уродства.

Если же вы в такой вселенной уродились философом, то, возможно, определите Ω как неизбежность.

Они шли мимо кричащих витрин с выставленным в них ярким, цветастым хламом, мимо аптек и винных магазинов, мимо лавок, где продавались религиозные принадлежности, книги, артефакты и всякая всячина, мимо киосков, предлагавших билеты на казни, ампутации, пытки и постановочные изнасилования (в основном из-за проигранных партий в азад), мимо лотков с лотерейными билетами, рекламками борделей и непатентованными лекарствами. По улице проехал автомобиль, набитый полицейскими, — ночной патруль. Некоторые из лоточников бросились в темные переулки, в нескольких киосках резко опустились ставни, но стоило машине уехать, как ставни снова поднялись.

* * *

В скверике они увидели верховника с двумя чумазыми мужчинами и одной женщиной — все трое на длинных поводках. Верховник заставлял их показывать всякие трюки, но у тех ничего не получалось. Вокруг стояла толпа и хохотала, глядя на эти кривляния. Автономник сообщил Гурдже, что эта троица — наверняка чокнутые, но лечение в сумасшедшем доме некому оплатить, а потому их лишили гражданства и продали этому верховнику. Оба некоторое время смотрели, как жалкие, грязные существа пытаются залезть на уличный столб или построиться в пирамиду, потом Гурдже отвернулся. Автономник сообщил ему, что один из десяти встреченных ими здесь раз в жизни лечился от душевной болезни. Пропорция была выше для мужчин, чем для верховников, а еще выше — для женщин. И один из десяти азадианцев пытался совершить самоубийство, что было запрещено законом.

Женщина обреталась на станции Черного Колеса с незапамятных времен, хотя она не здешняя уроженка. Существо это человеческой расы, но прямые длинные черные волосы и темно-коричневые глаза наводят на мысль о том, что и рода тигров или лисиц-оборотней она не чужда. Ее родной язык никому не знаком, ни здесь, ни где-либо еще.

Утверждают, что ее истинное имя несет коннотации серости, пепла и могилы. Если хотите, закажите ей выпивку, поднесите засахаренные лепестки или хаотические металлы, — разницы никакой. Своего имени она не откроет.

Флер-Имсахо свернул к больнице. Обычная больница, сообщил он, типичная для города, как и весь этот район. Больница существовала за счет пожертвований, и многие из работавших там не получали ничего за свой труд. Автономник сказал Гурдже, что его примут за ученика, пришедшего навестить кого-то из своих, но персонал в любом случае слишком занят, чтобы останавливать и допрашивать всех посетителей. Гурдже шел по больнице, как во сне.

Но это не останавливает взыскующих ее внимания. Сегодня перед нею мужчина с глазами как зеркала. Первый человек, какой повстречался ей за долгое время.

Он видел там, как и на улицах, людей без рук и ног, или с необычным цветом кожи, или покрытых струпьями и шрамами. Некоторые были худы, как щепка, — серая кожа, натянутая на кости. Другие лежали, хватая ртом воздух, третьих шумно рвало за тонкими ширмами, четвертые стонали, хныкали или кричали. Он видел людей в крови, ждущих своей очереди, людей, сложившихся пополам и харкающих кровью в маленькие чаши. Другие лежали, связанные, на металлических койках и яростно мотали головой, с их губ, пенясь, капала слюна.

Цветок Ариганы, говорит он.

Повсюду здесь были больные. Кровати, койки, матрасы стояли и лежали вплотную друг к другу, и всюду висел гнилостный запах плоти и резкий запах дезинфекции. Еще воняло испражнениями.

Это не ее истинное имя, но женщина вскидывает голову. Цветок Ариганы — оружие, которое у нее при себе. Незнакомец взял человеческое обличье, чтобы поговорить с ней, и его почти наверняка интересует ее пушка.

Пушка принимает множество форм, но в этом конце времен оригами удивляет больше отсутствием разнообразия, чем присутствием такового. Иногда оружие длинное и тонкое, порою тяжелое и тупоносое. Во всех случаях на прикладе имеется эмблема создательницы: цветок с тремя облетевшими лепестками и четвертым, который облетит вот-вот. В сердцевине цветка иероглиф, тоже напоминающий цветок, с заузленными корнями.

Значение иероглифа — секрет. Женщина его не выдаст, ну а создавшая пушку Аригана уже много поколений мертва.

— Всем известно, что именно у меня под охраной, — говорит женщина.

Эта была самая ординарная ночь, сообщил автономник. Больница была забита пациентами чуть больше обычного, потому что после славных побед недавно вернулись несколько кораблей с ранеными солдатами империи. Кроме того, накануне выплачивали жалованье, на следующий день можно было не работать, и многие по обычаю напивались и устраивали драки. После этого машина принялась сыпать цифрами — уровень детской смертности и ожидаемая продолжительность жизни, соотношение полов, типы болезней и их преобладание в различных слоях общества, средние доходы, количество безработных, среднедушевой доход в том или ином регионе, налог на рождение и на смерть, наказание за аборты и незаконные рождения; машина рассказывала о законах, регулирующих совокупления, о благотворительных взносах, о религиозных организациях, устраивающих бесплатные кухни, ночлежки и клиники первой помощи. Автономник был кладезем данных, и Гурдже казалось, что эта информация не оседает у него в голове. Он просто двигался по больнице — несколько часов, как казалось ему, — потом увидел дверь и вышел наружу.

— Мне известно, на что способна пушка, — отвечает он. — И еще известно, что ты из племени, почитавшего своих предков.

Ее рука на бокале с водой — два градуса до замерзания — застывает, потом скользит к поясной кобуре.

Он стоял в маленьком садике с тыльной стороны больницы, огороженном со всех сторон, темном, пыльном, заброшенном. На серую траву и растрескавшиеся камни брусчатки проливался желтый свет из мрачных окон. Автономник сказал, что хотел бы еще многое показать: Гурдже должен увидеть место, где спят бездомные, а еще можно добыть пропуск на посещение тюрьмы…

— Это знание опасно, — замечает она.

— Я хочу назад. Немедленно! — прокричал Гурдже, сбрасывая с головы капюшон.

Итак, он догадался. Историки ее народа называли «Цветок Ариганы» предковым ружьем. Это не имело касательства к возрасту.

— Хорошо, — сказал автономник, накидывая капюшон обратно.

Мужчина вежливо улыбается, но без приглашения не садится. Мелкие проявления вежливости важны для него, ибо он не человек. Может, его разум и гнездится под избыточным прикрытием плоти, но сложные вычисления, определяющие его, происходят из обширного внестранства.

— Едва ли я первый искусственный интеллект, — говорит мужчина, — который наносит вам визит.

Они взлетели, долгое время двигались по прямой, а потом взяли курс на отель и модуль. Автономник молчал.

Она качает головой.

Гурдже тоже помалкивал, смотря на обширную галактику огней — город, над которым они летели.

— Не первый.

Есть ли души у таких вот компьютеров? задумывается она. Ей кажется достоверным, что у него-то есть, а это источник потенциальных неудобств.

Наконец дверь в крыше модуля открылась перед ними, пропустила их внутрь, а когда закрылась снова, внутри зажегся свет. Гурдже немного постоял, пока автономник снимал с него плащ и антигравитационную систему. Когда она соскользнула с плеч, у него возникло странное ощущение наготы.

— Я не работаю по найму.

— Это важно, — говорит он.

— Я бы хотел показать еще только одно, — сказал автономник, двигаясь по коридору модуля к гостиной.

Как обычно. Им нужны мертвые канцлеры или генералы, брошенные любовницы или реинкарнации соперников, бодхисаттвы или начальники — все это старо и дешево, как мир. Люди, в узком и широком смысле термина. Репутация у «Цветка Ариганы» довольно специфичная, пускай и в основном ложная.

Гурдже последовал за ним.

— Правда? — говорит она.

Обыкновенно она вообще не удостаивает просителей вниманием. Обычно она их игнорирует на протяжении одного, двух, трех, четырех бокалов. Так ребенок на собственном трудном опыте постигает невозможность сосчитать до бесконечности.

Флер-Имсахо подлетел к центру помещения. Включился экран, и на нем возникла сцена совокупления верховника с мужчиной. Била по ушам музыка; все происходило в помещении, обитом бархатом, с подушками и тяжелыми портьерами.

Некогда пушку регулярно пытались у нее отобрать. Дуэлянтка и наемная убийца, вот кем была женщина, прежде чем судьба свела ее с «Цветком». Но у «Цветка» свои способы защиты; среди прочего он наделяет носительницу бессмертием, пока та его держит при себе. Женщину, среди прочего, порадовало, что администраторы Черного Колеса пообещали избавляться от всех трупов. Черное Колесо слов на ветер не бросает.

— Этот канал называется «Имперский избранный», — сказал автономник. — Уровень первый, несложная шифровка.

Мужчина некоторое время продолжает выжидать, затем говорит:

На экране возникла новая сцена, потом еще одна, и еще — показывали разнообразные соития, от одиночной мастурбации до совокупления представителей всех трех полов.

— Выслушаете меня?

— Тебе бы стоило меня бояться, — замечает она, — если ты и вправду знаешь то, что, как утверждаешь, тебе известно.

— Доступ к программам ограничен, — сказал автономник. — Посторонним их не показывают. Однако на рынке, выложив деньги, можно приобрести дешифратор. А теперь посмотрим немного каналы второго уровня. Эти — только для чиновников, военных, жрецов и крупных коммерсантов.

Другие посетители бара, все без исключения нелюди, уже обратили на них внимание; музыкант, играющий на инструменте из окаменелого дерева и шелковых струн, магистр с гривой из водорослей, инженеры, перед которыми чертежи парят в воздухе, — и скучающий звездолет на самой границе. Единственное исключение составляет татуированный странник в уголке — этот сладко сопит, и ему снятся далекие луны.

Женщина неторопливо извлекает «Цветок» и наводит на существо. Целится она не в отсутствующее сердце, а в левый глаз. Если нажать на спуск, прострелит мужчине фальшзрачок.

Экран ненадолго потускнел от затопившей его цветовой радуги, потом снова прояснился, и на нем появились несколько азадианцев, голых или почти голых. И опять упор был на секс, но тут уже присутствовал и другой элемент. На многих были странные, неудобные на вид одеяния, некоторые были связаны — их избивали, третьи отдавались в нелепых позах. Азадианки в форме помыкали верховниками и мужчинами. На некоторых Гурдже различил офицерскую форму Имперского военного флота. Другие носили разновидность обычной формы. Некоторые верховники были одеты в мужскую одежду, некоторые — в женские платья. Верховников заставляли есть свои или чужие экскременты, пить мочу. Масса других пангуманоидных видов, казалось, особенно ценилась именно за эту способность. Рты и анусы, животные и инопланетяне охаживались азадианцами — мужчинами и верховниками. Инопланетян и животных принуждали к совокуплению с особями различных полов, разные предметы (одни бытовые, другие — изготовленные специально) использовались как фаллические орудия. В каждой из сцен был элемент, как решил Гурдже, подчинения.

Музыкант продолжает извлекать печальные ноты на своем инструменте. Остальные при виде пушки на мгновение цепенеют и пялятся на нее, после чего опрометью сваливают из бара. Можно подумать, их это спасет.

— Да, — говорит мужчина с беззаботным видом, — вы, конечно, способны нанести моему роду заметный урон. Я в состоянии перечислить всех программистов в истории, вплоть до первых людей, которые вели счет камням и птицам.

Его ничуть не удивляло, что империя предпочитала скрывать программы, показываемые на первом уровне. Люди, которые так серьезно относились к чинам, протоколу, форме, по вполне понятным причинам не обнародовали такие вещи, какими бы безобидными те ни казались. Со вторым уровнем дело обстояло иначе. Гурдже решил, что этот уровень слегка намекает на игру, и мог понять их смущение в связи с этим. Было понятно, что удовольствие на уровне два было не удовольствием от чужого наслаждения и проецирования его на себя. Здесь оно достигалось от зрелища человеческого унижения: одни были жертвами, другие наслаждались за их счет. Уровень один был отдан сексу; второй — тому, что интересовало империю явно больше, хотя и от первого она никак не могла отказаться.

Пушка перемещается горизонтально, с идеальной точностью; теперь на прицеле правый глаз. Женщина отвечает:

— Ты убедил меня, что знаешь. Ты не убедил, что тебя не стоит убивать.

— А теперь уровень три, — сказал автономник.

Это не совсем блеф: она не станет применять «Цветок», не по такому поводу. Но ей известны многие способы убийства.

— Речь не обо мне, — говорит он. — Не хотел бы здесь об этом говорить, но... вы меня выслушаете?

Гурдже смотрел на экран.

Она отвечает единственным резким кивком.

Выгравированное серебром на языке, которым не владеет никто ни в письменной, ни в устной форме, сияет под ее ладонью слово предок.

Флер-Имсахо смотрел на Гурдже.

* * *

Была на свете вселенная, где любимая дуэлянтка императрицы получила пистолет из рук самой владычицы. У оружия приклад был украшен чернью по серебру, а эмблема создателя — обрамлена цветущей лозой. Пистолет уцелел во всех мятежах и переворотах четырех династий. Он странствовал в императорском арсенале с одного столичного мира на другой.

Глаза человека сверкали в свете экрана, неиспользованные фотоны отражались от радужки. Поначалу зрачки его расширились, потом сузились, превратились в точки. Автономник ждал, когда эти большие неподвижные глаза наполнятся влагой, когда крохотные мышцы вокруг глаз автоматически опустят веки, когда человек затрясет головой и отвернется. Но ничего этого не случилось. Экран притягивал к себе взгляд человека, словно бесконечно легкие частицы света с экрана отражались от стен, заставляя смотрящего подвинуться вперед и, слегка покачиваясь, держаться, перед тем как упасть. А пока человек впился в мигающий экран, похожий на замершую луну.

В архивах империи об этом древнем оружии наличествовали два утверждения.

Первое: Не использовать, ибо несет оно лишь погибель.

Крики эхом отдавались в комнате, отражались от формокресел и диванов, от низких столиков — крики верховников, мужчин, женщин, детей. Иногда они быстро смолкали, но обычно продолжались довольно долго. Каждый инструмент и каждая часть пытаемых издавали собственный звук: кровь, ножи, кости, лазеры, плоть, пилы, химикалии, пиявки, плотоядные черви, вибропистолеты, даже фаллосы, пальцы и когти — все они производили особые, хорошо различимые шумы, контрапункты к теме криков.

Второе: Это оружие не функционирует.

В финальной сцене, которую увидел Гурдже, участвовали преступник-психопат мужского пола, которому ввели большую дозу сексуальных гормонов и галлюциногенов, нож и готовая родить женщина, названная врагом государства.

В рационально устроенной вселенной справедливы были бы оба.

* * *

Глаза Гурдже закрылись. Руки устремились к ушам. Голова опустилась.

Мужчина следует за женщиной в ее номер на одном из приливных уровней Черного Колеса. В гостиной, уютной, но по меркам Колеса не роскошной, имеются кушетка, пригодная для людей, металлический стол, отполированный до размытого блеска, и ваза в углу.

— Хватит, — пробормотал он.

Еще здесь висят две картины — вероятно, на шелке, а не на каком-то менее древнем материале. Одна изображает гору в ночи, мрачную в своей безымянности среди стилизованных туч. Вторая, совершенно отличная по стилю, представляет кавалькаду теней, и лишь после нескольких минут созерцания из теней возникает лицо. Картины не подписаны.

— Садись, — приказывает женщина.

Флер-Имсахо выключил изображение. Гурдже откинулся назад на каблуках, словно его действительно притягивал горящий экран, создавая искусственную гравитацию: теперь она потеряла силу, и человек чуть не потерял равновесие.

Мужчина повинуется.

— Это прямая трансляция, Жерно Гурдже. Это происходит сейчас. В эти минуты. Глубоко в подвалах тюрьмы или казарм полиции.

— Тебе нужно имя? — спрашивает он.

— Твое или жертвы?

Гурдже поднял взгляд на почерневший экран, глаза его по-прежнему были расширенными, неподвижными, но сухими. Он смотрел, покачиваясь назад-вперед, глубоко дыша. На лбу у человека виднелись капельки пота, его трясло.

— Для таких случаев имя у меня есть, — отвечает он. — Чжэю Кэжан.

— Моим именем, — замечает она, — ты не поинтересовался.

— Третий уровень только для правящей элиты. Шифровка такая же надежная, как у стратегических военных сообщений. Думаю, понятно почему… И это не какая-то особая ночь, Гурдже. Не фестиваль садоэротики. Такое здесь каждый вечер… Вообще всего этого гораздо больше, но вы видели представительную выборку.

— Не уверен, что вопрос имел бы смысл, — говорит Кэжан. — Если не ошибаюсь, тебя не существует.

Гурдже кивнул. Во рту стояла сушь. Он с трудом сделал глотательное движение, несколько раз глубоко вздохнул, потер бородку и открыл рот, собираясь заговорить, но автономник опередил его.

Она устало роняет:

— И еще кое-что. То, что от вас утаили. Я сам не знал до вчерашнего вечера, пока корабль не сказал. После игры с Рамом ваши противники пользовались различными стимуляторами. Как минимум амфетаминами, воздействующими на кору головного мозга, но у них есть и куда более действенные наркотики, которыми они тоже пользуются. Их вводят подкожно или принимают с пищей: у азадианцев нет генно-закрепленных желез для выработки таких веществ. У большинства из тех, с кем вы играли, в крови было гораздо больше «химии», чем у вас.

— Да существую я, существую во всех практически важных смыслах. Занимаю объем, наделена массой и силой воли. Пью воду, которая каждый день на вкус одна и та же, какой и должна быть вода. Убиваю, если принуждена к тому. Я переписала смерть в историю Вселенной.

Автономник издал звук, похожий на вздох. Человек все глядел и глядел на мертвый экран.

Уголки его рта чуть поднимаются при слове переписала.

— И тем не менее, — говорит он, — твой вид никогда не развился. Ты говоришь на языке, который не то чтобы мертв, его никогда даже не существовало.

— Вот так вот, — сказал автономник. — Мне жаль, если вас расстроило то, что я показал, Жерно Гурдже. Но я не хотел, чтобы вы покинули эту планету с мыслью, что империя — это кучка почтенных игроков, внушительные здания и несколько прославленных ночных клубов. То, что вы видели сегодня, это тоже империя. А между двумя этими крайностями — много всего, чего я не могу вам показать. Все горести, достающиеся на долю бедняков и даже сравнительно зажиточных, происходят оттого, что они живут в обществе, в котором человек не свободен делать то, что хочет. Вы тут увидите журналиста, который не может опубликовать известную ему правду, доктора, который не может облегчить страдания больного, потому что тот принадлежит не к тому полу… и ежедневно — миллион вещей, не столь впечатляющих, не столь жестоких, как я вам показал, но все это — часть системы и ее последствия. Корабль вам сказал, что криминальная система не признает существования невиновных. А по-моему, признает. Она признает невинность ребенка, и вы видели, что с этой невинностью делают. Она в некотором роде даже признает «святость» тела… но только чтобы осквернить его. Повторяю, Гурдже, все сводится к обладанию, владению. Речь идет о «брать» и «иметь». — Флер-Имсахо прервался, потом подлетел совсем вплотную к Гурдже. — Прошу прощения, но я опять читаю проповеди, да? Недостатки молодости. Продержал вас допоздна. Может, теперь вы готовы немного поспать — такая длинная была ночь, да? Я вас покидаю. — Он развернулся и полетел прочь, но остановился возле двери. — Доброй ночи.

— Мертвых языков полно.

Гурдже откашлялся.

— Чтобы вымереть, сначала нужно возникнуть.

— Доброй ночи, — сказал он, отрывая наконец взгляд от темного экрана.

Женщина устраивается на кушетке рядом с ним, не очень близко, но и не слишком далеко.

Автономник нырнул вниз и исчез.

— Это старая история, — говорит она. — А у тебя какая история?

Гурдже сел в формокресло. Некоторое время он смотрел на свои ноги, потом поднялся и вышел из модуля в висячий сад. Занимался рассвет. Город казался каким-то вымытым и холодным. Слабо блестели тысячи огоньков — их яркость растворялась в спокойной голубизне бесконечного неба. Охранник на лестнице кашлянул и слегка топнул ногой — Гурдже не видел его, только слышал.

— Существуют четыре пушки Ариганы, — начинает Кэжан.

Он вернулся в модуль и лег на кровать. Так он и лежал, не закрывая глаз, потом закрыл и повернулся на бок, стараясь уснуть. Это ему не удалось, не получилось и выделить гормон, который усыпил бы его.

Глаза женщины сужаются.

Наконец он поднялся и вернулся гостиную, где был экран, попросил модуль войти в игровой канал и долго сидел, изучая свою игру с Бермойей. Он сидел молча и неподвижно, без единой молекулы секретированных стимуляторов в крови.

— Я думала, всего три.

«Цветок Ариганы» — последнее изделие оружейницы. Кроме него, женщине известны «Милосердие Ариганы», убивающее любую цель, и «Игла Ариганы», лишающая цель памяти о стрелке.

-

— Появился еще один экземпляр, — говорит Кэжан. — Иероглиф в эмблеме представляет окованный цепью меч. Эта пушка уже стала известна как «Цепь Ариганы».

Около конференц-центра стояла тюремная выездная амбулатория. Гурдже вышел из летательного аппарата и прошел прямо в игровой зал. Пекилу, чтобы не отстать, пришлось бежать. Верховник не понимал, что такое с инопланетянином, — тот отказывался говорить на пути из отеля в конференц-центр, тогда как люди в его положении обычно очень разговорчивы. И почему-то он вовсе не казался испуганным, хотя Пекил и не понимал, как такое возможно. Не изучи Пекил достаточно хорошо этого неловкого, довольно простодушного инопланетянина, он подумал бы, что бледное, бородатое, заостренное лицо Гурдже искажено гневом.

— Что она делает? — спрашивает она, зная, что он ей и так объяснит.

— Убивает командира цели, — говорит Кэжан, — если такой существует. Адмирала, министра, монаха. Школьного наставника. Это своеобразная проверка на лояльность.

Ло Принест Бермойя сидел рядом с Доской начал. Гурдже зашел на саму доску, поскреб бородку длинным пальцем и передвинул две фигуры. Бермойя сам делал свои ходы, но потом, когда игра распространилась на всю доску (инопланетянин пытался выкарабкаться из своего безнадежного положения), большинство ходов за судью стали делать ассистенты. Инопланетянин оставался на доске, делая собственные ходы, стремительно перемещаясь туда-сюда, как гигантское темное насекомое.

Она понимает.

Бермойя не понимал, чего добивается инопланетянин. Его игра, казалось, была лишена цели, он либо делал глупые ошибки, либо приносил бессмысленные жертвы. Бермойя добил часть разрозненных сил соперника. Прошло какое-то время, и ему показалось, что у его противника должен быть план, но в таком случае уж больно неопределенный. Может, этот самец-инопланетянин просто пытается хоть немного спасти лицо, пока он все еще самец.

— Вы хотите, чтобы я разрушила «Цепь».

Кто знает, какими странными принципами руководствовался в своем поведении инопланетянин в такой момент? Он продолжал делать свои ходы — неясные, нечитаемые. Сделали перерыв на ланч. Потом игра возобновилась.

* * *

Была на свете вселенная, где дуэлистка по имени Широн получила оружие в дар от императрицы, склонной к эмпиризму.

После перерыва Бермойя не вернулся на свое сиденье — он встал рядом с доской, пытаясь понять, какому сомнительному, неуловимому плану следует инопланетянин. Это напоминало игру с призраком, словно они играли на разных досках. Бермойе казалось, что он вообще утратил способность следовать за ходом мысли инопланетянина, чьи фигуры продолжали ускользать от судьи, двигаясь так, словно противник предугадывал ходы судьи еще до того, как он начинал их обдумывать.

— Не понимаю, — сказала императрица, — какой вред может получиться от оружия, которое не функционирует.

Что случилось с инопланетянином? Вчера он играл совсем по-другому. Неужели он и в самом деле получал помощь извне? Бермойя внезапно почувствовал, что потеет. С какой стати? Он все еще значительно опережал противника, все еще был нацелен на победу, но почему-то вдруг начал потеть. Он говорил себе, что беспокоиться не о чем, что это побочный эффект концентраторов внимания, принятых за ланчем.

И склонила голову к потному человеку, связанному моноатомной нитью; дернется в попытке к бегству — и сам себя расчленит.

Бермойя сделал несколько ходов, призванных все прояснить, выявить реальные планы инопланетянина, если только у него были планы. Безрезультатно. Бермойя сделал более решительные пробные шаги. Гурдже немедленно атаковал.

— Его в любом случае казнят, а имя вычеркнут из списка благородных. Посмотрим, сработает ли пушка.

Бермойя сотню лет провел, изучая азад и играя в него, и пятьдесят лет заседал в судах разных уровней. Он видел немало вспышек со стороны только что приговоренных преступников и наблюдал игры (а иногда даже участвовал в них), в которых совершались абсолютно неожиданные и яростные ходы. Но следующие несколько ходов инопланетянина несли в себе гораздо больше варварства и безумия, чем доводилось видеть Бермойе — в игре и вне игры. Не будь у него судейского опыта, он наверняка был бы потрясен.

Широн выстрелила.

Эти несколько ходов были как серия ударов в живот — в них содержалась вся яростная энергия, какую изредка демонстрировали лучшие из числа молодежи, но при этом упорядоченная, синхронизированная, направленная и высвобожденная, со стилем и дикой грацией, не доступными никакому новичку. При первом ходе Бермойя увидел, в чем может заключаться план противника. При следующем он проникся всем великолепием этого плана. После третьего он понял, что игра может затянуться до завтра, когда инопланетянин все же будет наконец побежден. Еще один ход, и Бермойя понял, что его собственная позиция вовсе не такая неуязвимая, как казалось… Еще два — и Бермойя увидел, что ему еще предстоит много работы, а потом стало ясно, что, возможно, все закончится в этот день.

И очнулась в незнакомом городе, жители которого общались на совершенно непонятном ей языке, а технология была знакома лишь по историческим драмам. Ну, хоть календарь прежний. Широн обнаружила себя на восемьсот пятьдесят семь лет раньше, чем должна была. Дальнейшие изыскания не изменили этой цифры.

Бермойя снова сам делал свои ходы, прибегая ко всем хитростям и стратагемам, освоенным за сто лет практики, — замаскированная фигура-наблюдатель, финт внутри финта с использованием атакующих фигур и карт, преждевременное использование элементов Доски становления, заболачивание территории с помощью комбинации Воды и Земли… но ничто не помогало.

Впоследствии Широн пришла к выводу, что родословная казненного восходила на восемьсот пятьдесят семь лет в прошлое к определенному человеку. Вероятно, этот предок отличился выдающимися деяниями, был удостоен титула и основал, по меркам народа Широн, собственный благородный род.

К несчастью, Широн сообразила, что к чему, уже после того, как случайно стерла человечество.

Он встал перед самым перерывом, в конце дневной сессии, и посмотрел на инопланетянина. В зале царила тишина. Инопланетянин-самец стоял в центре доски, безразлично взирая на какую-то второстепенную фигуру и потирая волосы на лице. Вид у него был спокойный, безмятежный.

* * *

Бермойя оценил собственное положение. Он был разгромлен, ничего сделать теперь было не возможно. Положение непоправимо. Все вместе напоминало плохо подготовленное, изначально проигранное дело или на две трети испорченное оборудование — проще выкинуть, чем пытаться запустить.

— Да, — говорит Кэжан. — Мне поручили предотвратить дальнейшие покушения. «Цепь Ариганы» — угроза, игнорировать которую я не смею.

Но Бермойя уже не мог пытаться что-то запустить сначала. Теперь его отвезут в больницу и выхолостят. Он потеряет принадлежность, делавшую его тем, чем он был, и ему никогда не позволят вернуть утраченное — никогда. Никогда.

— Почему же ты не явился раньше? — спрашивает Широн. — В конце-то концов, «Цепь» может еще пребывать в спящем режиме, но остальные…

Бермойя не слышал людей в зале. Он и не видел их, как не видел доски у себя под ногами. Видел он только самца-инопланетянина — тот стоял, высокий, насекомообразный, остролицый, угловатый, и скреб лицо длинным темным пальцем, под чуть выступающим ногтем которого кожа была светлее.

— Я видел «Милосердие» и «Иглу», — говорит он; то есть скопировал данные у тех, кто видел. — Они прекрасны.

Почему он выглядит таким спокойным? Бермойя подавил желание закричать. Из его груди вырвался тяжелый вздох. Он подумал о том, какой близкой казалась победа еще утром, как он был воодушевлен тем, что не только отправится на Огненную планету для игры в финале, но и окажет немалую услугу Имперской канцелярии. Теперь он думал, что канцелярия, видимо, учитывала возможность такого поворота и хотела унизить его и уничтожить (по неизвестной ему причине — ведь он всегда был верноподданным и честным работником. Ошибка. Нет, это явно ошибка…).

Он имеет в виду не красоту теней, что складываются в женский профиль, и не красоту солнечной жидкости в многогранном бокале при нужной температуре. Он говорит о красоте логических построений, крещендо последовательности аксиом и контрпримеров, что увенчана доказательством, о quod erat demonstrandum.

«Но почему теперь? — подумал он. — Почему теперь?»

— Любой огнестрел или осколок стекла проделают ту же работу, что и «Милосердие», — говорит Широн, начиная понимать его. — Располагая достаточным временем и навыками, можно выполнить работу «Иглы» с помощью наркотиков и скальпсонников. Но про «Цепь» такого, разумеется, не скажешь.

Почему именно в это время, почему именно так, на этой ставке? Почему они хотели, чтобы он сделал это, предложил эту ставку теперь, когда в нем было семя младенца? Почему?

Она встает снова, снимает шелковую картину с горой и туго скатывает ее.

Инопланетянин тер свое волосатое лицо, складывал трубочкой свои странные губы, внимательно разглядывая какое-то поле на доске. Бермойя на нетвердых ногах направился к нему, не замечая препятствий по пути, наступая на биотехи и другие фигуры, сминая насыпи.

— Я родилась на этой горе, — говорит она. — Некое подобие ее до сих пор существует, в мире, очень похожем на памятный мне. Но вряд ли кто-нибудь там работает в этом стиле. Возможно, найдется историк искусств, который уловит далекое родство. Я не художница, но я сама ее нарисовала, ведь никто больше не помнит того, что помню я. А теперь ты предлагаешь начать все сызнова.

Человек посмотрел на него, словно видел в первый раз. Бермойя замер. Он заглянул в глаза инопланетянина.

— Сколько пуль ты уже использовала? — спрашивает Кэжан.

И не увидел ничего. Ни жалости, ни сострадания, ни тени доброты или раскаяния. Судья смотрел в эти глаза, и поначалу ему припомнилось выражение, виденное им порой в глазах преступников, когда их приговаривали к быстрой смерти. Это было выражение безразличия — не отчаяния, не ненависти, но чего-то более равнодушного и ужасающего, чем то и другое. Выражение смирения, прощания со всякой надеждой — флаг, поднятый душой, которой уже все равно.

«Цветку» не нужны специальные пули, это оружие адаптируется даже к пустоте. Важно число.

И хотя в этот миг просветления Бермойя сперва вспомнил приговоренного к смерти преступника, судья тут же понял, что тут другое. А что именно — он не знал. И возможно, никто не мог узнать.

Широн смеется низким, почти сексуальным смехом. Она понимает, что верить Кэжану нельзя, однако нужно, чтобы сам Кэжан верил ей. Она извлекает «Цветок» из кобуры и показывает ему, умостив на ладонях.

Но потом Бермойя догадался. И внезапно, впервые в жизни, он понял, что означало для осужденных заглянуть в его глаза.

Он упал. Сначала на колени, ударившись о доску, сметая возвышенности, потом — вперед, лицом вниз. Глаза его оказались вровень с доской и впервые увидели ее в таком ракурсе. Бермойя смежил веки.

Три лепестка облетели, четвертый облетит вот-вот. Это не число, но ему не понять.

К нему подошли судья с помощниками и мягко подняли, санитары пристегнули его, тихо рыдающего, к носилкам и понесли из здания к тюремной санитарной машине.

Пекил стоял как ошарашенный. Он не думал, что ему когда-нибудь доведется увидеть имперского судью в таком жалком виде. Да еще на глазах у инопланетянина! Пекилу пришлось бегом догонять высокого человека, который выходил из зала таким же быстрым шагом, каким пришел, не обращая внимания на свист и выкрики с галерей вокруг него. Они успели сесть в летательный аппарат до того, как их окружила пресса, и немедленно поспешили прочь.

Пекил вдруг понял, что за все время их пребывания в зале Гурдже не произнес ни слова.



— Ты так долго хранишь ее, — замечает он, исследуя эмблему создательницы, но не касаясь пушки.

Флер-Имсахо наблюдал за человеком. Машина ожидала более сильной реакции, но человек ничего не делал — только сидел перед экраном, просматривая все сыгранные им после прибытия партии. Говорить он не желал.

— И буду охранять, пока в ледышку не смерзнусь, — говорит Широн. — Тебе может казаться, что «Цепь» несет угрозу, но, удали я ее, никаких гарантий, что существовать будешь ты…

Теперь ему предстояло отправиться на Эхронедал в числе ста двадцати победителей одиночного четвертьфинала. Как это и было принято после жестоких физических опций, семья искалеченного теперь Бермойи подала от его имени в отставку. Не переставив ни одной фигуры на двух оставшихся больших досках, Гурдже выиграл матч и место на Огненной планете.

— Я не стремлюсь к уничтожению «Цепи», — вежливо перебивает Кэжан. — Я говорю об Аригане. Неужели бы к тебе пришли за меньшим?

После игры против Бермойи оставалось около двадцати дней до отбытия императорского флота в двенадцатидневный вояж на Эхронедал. Гурдже пригласили провести несколько дней в имении Хамина, ректора правящего колледжа Кандсев и наставника императора. Флер-Имсахо советовал отвергнуть приглашение, но Гурдже принял его. Они должны были отправиться туда на следующий день — до острова во внутреннем море, где располагалось имение, было несколько сот километров.

Широн, ошеломленно помолчав, выговаривает:

— Значит, вам удалось отследить потомков Ариганы.

Гурдже проявлял нездоровый и, на взгляд автономника, даже извращенный интерес к тому, что о нем говорили новостные и пресс-агентства. Он, казалось, наслаждался клеветой и оскорблениями, которые ушатами выплескивали на него после победы над Бермойей. Иногда он улыбался, читая или слушая то, что о нем говорят, особенно когда дикторы (с потрясением и трепетом) сообщали о том, что стараниями инопланетянина Гурдже проделали с Ло Принестом Бермойей — мягким, снисходительным судьей, имевшим пять жен и двух мужей, хотя и бездетным.

Его молчание красноречиво.

Гурдже, кроме того, начал смотреть каналы, где показывали, как имперские войска побеждают дикарей и неверных, цивилизуя дальние части империи. Модуль по просьбе Гурдже декодировал военные передачи высоких уровней, которые, похоже, были рассчитаны на конкуренцию с развлекательными каналами двора, еще лучше зашифрованными.

— Их, наверное, много.

В передачах военного ведомства показывали сцены казни и пыток инопланетян. Иногда передавали, как взрывают здания и сжигают произведения искусства непокорных или мятежных видов. Такие вещи крайне редко демонстрировались по стандартным новостным каналам хотя бы потому, что инопланетяне в них традиционно изображались нецивилизованными монстрами, недоразвитыми идиотами или жадными предателями-недочеловеками, неспособными породить высокое искусство и подлинную цивилизацию. Порой показывали, как азадианцы-мужчины (но никогда верховники) насиловали дикарей, если к тому располагала анатомия.

«Цветок Ариганы» истребляет всех предков жертвы, изменяя прошлое, но так, чтобы не задеть стрелка. В анналах империи, которой некогда служила Широн, Аригану называли почетной гостьей. Широн уже давно выяснила, что Аригана никакой гостьей не была: оружейницу пленили и заставили трудиться на захватчиков. Никто не знает, каким образом удалось Аригане сотворить оружие с таким необычным принципом работы. Однако ясно, что «Цветок» — месть Ариганы народу, чьей государственной религией был культ предков.

Флер-Имсахо расстроился, видя, что Гурдже с интересом смотрит такие вещи, в особенности еще и потому, что сам показал ему эти зашифрованные программы; оставалось только утешаться, что они не заводят его сексуально. Гурдже не западал на них, как это случалось, насколько знал автономник, с азадианцами. Он просто смотрел, запоминал, потом переключался на что-нибудь другое.

Большую часть времени Гурдже по-прежнему изучал игры. Но закодированные передачи и плохие отзывы о нем в прессе снова и снова, как наркотик, влекли его.

Если потомки Ариганы существуют, то и саму Аригану можно уничтожить, а ее пушки — отменить. Широн перестанет быть изгнанницей на этой времялинии, но и вернуться на свою родную, конечно, не сумеет никогда.



— Но я не люблю кольца.

Широн наносит резкий удар по картине. Гора распадается, ну да она ее и так уже лишилась много жизней назад. Безмолвная молния рассекает воздух, извлекает Чжэю Кэжана из его человекообразной оболочки, облекает узорами тупиковой тесселяции уравнения, слагающие его суть. У картины это не единственное назначение, и у других предметов в этом номере тоже (Широн поклонница разнообразия), но в данном случае хватит и его.

— Вопрос не в том, любите вы их или нет, Жерно Гурдже. Отправившись в имение Хамина, вы будете за пределами модуля. Скорее всего, я не всегда смогу быть рядом. К тому же я не специалист по токсикологии. Вы будете есть их еду и пить их напитки, а здесь есть весьма умелые химики и астробиологи. Но если у вас на каждой руке будет по этой штуке — лучше на указательном пальце, — то вы защищены от отравления. Если чувствуете одиночный укол, это означает нелетальное вещество, например галлюциноген. Три укола — значит, кто-то решил разделаться с вами.

Тело Кэжана, обмякшее на кушетке, Широн оставляет в номере.

— А два укола?

Впервые за долгое время покидает она станцию Черного Колеса. Чего не унесла с собой, то купит по пути. Черное Колесо блюдет верность ей, ибо они знают — и понимают, что с ней шутки плохи; они продолжат поддерживать в номере чистоту и порядок, а вечер за вечером ее будут ждать на столике элегантные бокалы с почти замерзшей водой.

— Не знаю. Может, просто какое-нибудь расстройство. Ну как, наденете?

По собственному признанию, Кэжан лишь пешка. Если ему было известно то, что было известно, и он, располагая этим знанием, прожил достаточно долго, чтобы встретиться с ней, то могут знать — или выяснить — это и другие.

— Они даже не моего размера.

— А саван будет вашего?

Но Кэжан ее вообще не понял.

— Они меня щекочут.

Широн выбирается с тупиковой станции и отправляется в путь к одному из миров-концентраторов, где намерена начать поиск. Испытывай Широн потребность в мести Аригане, осуществила бы ее уже много лет назад.

— Пускай, но они действуют.

Но уподобляться Аригане Широн не желает. Не станет она уничтожать целую мировую линию, как бы чужды ни были ей эти существа.

— А как насчет волшебных амулетов, которые отводят пули?

Широн надеялась, что до этого не дойдет. Она признает собственную наивность. Но выхода нет. Придется отыскать и уничтожить каждого потомка Ариганы. Таким образом она должна защитить саму Аригану, накопленную сумму исторических событий, на случай, если в этот раз ее кто-нибудь все же перехитрит, отнимет у нее «Цветок».

— Вы серьезно? Я хочу сказать, если вы серьезно, то у нас на борту есть противоударный щит на пассивных сенсорах в виде кулона. Правда, они могут применить лазерники…

* * *

Гурдже взмахнул рукой (с кольцом на пальце).

Во вселенной, где детерминизм работает в обратную сторону и, что ни пробуй, все сходится к неизбежности, Ω, вероятность тем не менее значима, особенно если ты последняя хранительница неимоверно опасного оружия.

— Забудем об этом. — Он снова сел и включил военный канал со сценами казней.



Широн уже являлась мысль, что предложение Кэжана принять все же стоило — пожертвовать этой времялинией в обмен на ту, где не существовали ни Аригана, ни ее пушки. Но она отказывается. Ибо когда-нибудь придет тепловая смерть, и Широн начинает размышлять: если искусственный интеллект, компьютер, может иметь душу, то как насчет самой Вселенной, величайшего компьютера из всех?

Автономник обнаружил, что ему трудно говорить с человеком, — тот его не слушал. Машина попыталась объяснить, что, несмотря на все ужасы, увиденные им в городе и на экране, вмешательство Культуры принесло бы больше вреда, чем блага. Машина старалась внушить, что Контакт (а фактически вся Культура) похож на Гурдже — стоит, одетый в плащ, и смотрит, не в силах помочь калеке на мостовой, что они должны сохранять маскировку и ждать подходящего момента… Но либо доводы машины не доходили до человека, либо мысли его были заняты другим: он не отвечал и не вступал ни в какие дискуссии.

* * *

Флер-Имсахо в эти дни почти не покидал модуля. Он оставался с человеком и беспокоился за него.



В этой вселенной ее считают древней. Широн еще старше, чем можно подумать. На миллионах мировых линий прожила она до ветхого конца жизни. В каждом из этих финалов «Цветок Ариганы» был на месте, неотделимый, словно край от лезвия. Наука, конечно, не способна ничего доказать с абсолютной точностью, ибо сколь угодно большое, но все-таки конечное число экспериментов всегда уступает бесконечности их. Широн, однако, считает, что миллионов времялиний достаточно для доказательства.

— Мистер Гурдже, рад с вами познакомиться. — Старый верховник протянул руку, Гурдже пожал ее. — Надеюсь, вы хорошо долетели?

Без «Цветка Ариганы» Вселенная не может обновиться и начать новую историю. Возможно, других поводов Вселенной и не требуется. И Широн будет присутствовать при тепловой смерти столько раз, сколько понадобится.

— Да, мы хорошо долетели, — сказал Гурдже.

Широн отправляется в путь. Не первое это время, которое она убила, и едва ли последнее. Но печалиться она, спустя столько-то времени, уже не в состоянии.