У нас ушло ровно два часа и семнадцать минут, чтобы собрать в наспех созданном виртуальном зале для совещаний всех штатных сотрудников «Известий постапокалипсиса»: блогеров, помощников блогеров, администраторов, системных администраторов и координаторов. В нашей системе конференц-связи одиннадцать каналов, и никому пока не удалось взломать одиннадцатый, самый надежный. Но их все создавала и кодировала Баффи, а мы больше не могли доверять ее работе. Мы хотели пригласить на совещание и модераторов-добровольцев (им тоже следовало обо всем рассказать), но их невозможно было вызвать по безопасным каналам связи. А незащищенные нельзя было ни в коем случае сейчас использовать.

Мы подключили Бекс, Алариха и Дейва, который наконец-то вернулся с Аляски (привез просто тонну материала и умудрился немного обморозиться). Вместе нам почти удалось то, чем раньше занималась одна Баффи. Дейв и Аларих проделали основную работу по созданию новой виртуальной конференц-комнаты, а Бекс в это время занималась материалами, которые оставила нам покойная сочинительница. Там было много всего.

Атмосфера на встрече поначалу царила довольно бодрая, хоть и, по понятным причинам, не совсем. Баффи погибла, а мы выжили, и каждый вновь подключившийся сотрудник первым делом спешил поделиться своими соображениями по этому поводу: нас поздравляли, нам выражали соболезнования. Тяжелее всего ее смерть восприняли сочинители, что неудивительно. Я очень обрадовалась, увидев, как Магдалена ободряет самых безутешных. Четверо из их братии, судя по IP-адресам, сидели сейчас у нее, в огромном фермерском доме, с настоящей военного уровня системой безопасности. Сочинители — самые общительные и самые параноидальные из всех нас. Но у Мегги настоящий талант: она может заставить их забыть о паранойе. Она уже давно могла бы создать свой собственный сайт и сделаться альфой, но ей хотелось работать с Баффи. К сожалению, больше такой возможности не представится. Я написала сообщение Рику, чтоб он не забыл предложить ей должность администратора раздела. Если ей сейчас так здорово удается их организовывать, она нам подходит.

Приблизительно через час собравшиеся начали ворчать. Все поздравления и соболезнования были уже высказаны, и стало очевидно: кое-кто из нас сейчас трудится над неким секретным проектом, а мы не собираемся ничего объяснять, пока не соберутся все сотрудники. Никаких исключений. Только не в этот раз.

Последней подключилась сочинительница из Канады по имени Андреа. Окошко с ее изображением пару раз дернулось, пока устанавливалась связь, и она забормотала что-то о хоккее и зимних любовных историях. Я даже не обратила внимания. У нас были другие неотложные дела.

— У всех безопасное подключение? — Я набрала на клавиатуре определенное сочетание клавиш, и на моем мониторе крошечные окошки с изображениями блогеров замигали желтым. — Если да, пожалуйста, введите защитный код, который сейчас появился внизу ваших экранов. Если нет, нажмите «ввод». Если мы не можем гарантировать безопасность, придется немедленно прервать это совещание.

Ворчание немного поутихло. Наши сотрудники сначала обрадовались, когда мы их вызвали сюда, потом удивились, когда им велели оставаться на связи, и, наконец, разозлились, когда поняли: что-то происходит, но им никто не хочет сообщать подробности. Мы еще и потребовали особых мер безопасности. Что-то явно затевалось. Маленькие окошки одно за другим вспыхивали белым, а потом зеленым — все вводили присланный мной код. Окошко Шона последним поменяло цвет, как мы заранее и условились. Он замкнет контур.

— Превосходно. — Я взяла в руки свой наладонник, на котором еще в самом начале встречи открыла почтовый ящик, и кликнула на «отправить». — А теперь проверьте, пожалуйста, почту. Там вы найдете извещение о расторжении контракта и чек — мы отправили на ваши банковские счета все причитающиеся с нас выплаты. Согласно калифорнийскому законодательству и в соответствии с повышенным риском вышеупомянутой работы, мы имеем право в любой момент расторгнуть контракт по своему усмотрению и не высылать при этом уведомления. Простите.

Все заговорили одновременно, перебивая друг друга. Возмущенные голоса слились в неразличимый гул. Молчали лишь Махир, Бекс, Аларих и Дейв, которые хорошо понимали, что мы что-то затеваем.

Шон, Рик и я молча ждали, пока уляжется волнение. Ждать пришлось довольно долго. Громче всех вопили ирвины, вестники почти не возмущались — они слишком хорошо меня знали и понимали: если уж я согласилась на подобные чрезвычайные меры (а они действительно были чрезвычайные), значит, у меня есть на то причина. Они доверяли мне и ждали объяснений. Хорошая команда. Я наняла правильных людей.

Когда все чуть успокоились, я отложила в сторону наладонник.

— Теперь никто из вас не работает на сайт. Никто из вас не имеет никаких юридических обязательств. Если в течение следующих пяти минут вы решите отсоединиться, я обязательно напишу вам рекомендательное письмо, в котором расскажу о ваших невероятных журналистских талантах. Работу вы найдете с легкостью, потому что я использую свои связи и прослежу за этим, и, прежде чем выгнать вас отсюда, устрою вас в другом месте. Ребята, настал час истины, все или ничего: если хотите уйти — уходите, но знайте: уйти придется насовсем.

Блогеры молчали, наконец Андреа спросила:

— Ты можешь объяснить почему?

— Баффи погибла, а теперь нас уволили, — вмешался Аларих. — Связь вполне очевидна.

— Я просто…

— Очевидна, но не для тебя.

— Дорогие мои, — вздохнула Магдалена, — сделайте мне одолжение и замолкните на минутку, чтобы ваша начальница могла все объяснить. У меня от ваших дрязг голова болит.

— Спасибо, Мегги. — Я вгляделась в экран, внимательно изучая каждое лицо. — Андреа, причина очень простая: мы не хотим, чтобы вы чувствовали себя обязанными оставаться на этом сайте. Уверена, все уже слышали о том, как кто-то позвонил в ЦКПЗ и сообщил о нашей якобы гибели?

Блогеры согласно закивали.

— Неизвестный позвонил до того, как мы сами связались с Центром и сообщили, что живы. Кто-то прострелил нам шины, на дороге мы были одни, и тем не менее вышеупомянутый звонок имел место.

— У вас есть временные отметки? — разволновался Аларих.

— Да.

Я сделала знак Шону, и он начал что-то печатать. Аларих отвернулся от камеры, чтобы просмотреть полученные файлы.

— Баффи погибла не в результате несчастного случая, ее убили. И убийца думал, что ему и нас удалось прикончить. Случилось много всего, но на данный момент это самая важная информация: Баффи убили. Ее убийцы спят и видят, как бы разделаться с нами троими. И я не могу гарантировать, что они и вас не захотят убить. Вот вам хорошая возможность уйти красиво до того, как я сообщу, почему на нас так ополчились.

Я снова взялась за наладонник.

— Проверьте почту. Там вы найдете новый контракт. Все, кроме тебя, Магдалена, и тебя, Махир. С вами мы поговорим в оффлайне.

Магдалена удовлетворенно кивнула — значит, явно ожидала чего-то подобного. А вот Махир удивился. Вполне ожидаемые реакции.

— Повторюсь, если вы хотите уйти — это нормально. Даю вам пять минут на принятие решения. Если по истечении этого времени вы не определитесь, я отсоединю вас. Если решите покинуть сайт — у вас будет двенадцать часов, чтобы удалить свои личные файлы с серверов. По истечении двенадцати часов ваш доступ будет аннулирован, и скачивать информацию в дальнейшем можно будет только при содействии одного из администраторов.

Я замолкла, давая им время высказаться. Но никто ничего не спросил.

— Хорошо. Пожалуйста, просмотрите контракты. Если вы соглашаетесь на эту работу — введите код безопасности, который указан под номером вашей лицензии. Если отказываетесь — хочу лишь сказать: нам было очень приятно с вами работать. Желаю вам удачи во всех будущих начинаниях.

Снова воцарилась тишина. Наши сотрудники открывали и просматривали свои новые контракты. Мы не стали почти ничего там менять — то же самое количество акций, тот же процент от продаж сувенирной продукции, те же дедлайны и правила журналистской этики. Но с другой стороны, поменялось практически все, ведь теперь они будут их подписывать, зная, что кто-то пытался нас убить. Мы не предлагали доплаты за риск и не могли гарантировать высокие рейтинги — вместо этого мы лишь подвергали их настоящей опасности, наградой за которую послужит возможность поведать миру правду. Правду, которая была важнее каждого из нас по отдельности. И снова первой заговорила Андреа:

— Я… Прости, Джорджия. Шон. Я просто… Я пришла сюда, потому что Баффи попросила. Я никогда не хотела ввязываться в такое. Я не могу.

— Все в порядке, — ласково успокоил ее брат (у него всегда такие штуки хорошо получались, кто-то же должен из нас двоих). — Спасибо тебе за хорошую работу.

— Простите, что не могу остаться. Я… Удачи вам всем.

Сочинительница вытерла слезы тыльной стороной ладони и отвернулась от камеры.

Ее окошко померкло, в верхнем углу монитора у меня теперь остался темный пустой квадратик.

Ее слова словно стронули лавину. Одни окошки вспыхивали белым — это люди соглашались подписать новый контракт, другие меркли — после того как блогеры, пробормотав свои извинения, отсоединялись. Некоторые ответы меня не удивили. Я знала, что Аларих и Бекс останутся. Шон уверял, что и Дейв тоже. Баффи теперь не было, и никто не мог поручиться за сочинителей. Я так и думала, что мы лишимся как минимум половины из них. Чего я не ожидала, так это что к ним присоединится столько моих вестников.

Луис выразила общее мнение:

— Я не сомневаюсь, что вы поступаете правильно. Я тебя знаю. Ты не можешь поступить по-другому. Но пострадают люди, а я не могу в этом участвовать. У меня семья. Простите.

И она отсоединилась, как многочисленные сочинители и большинство администраторов.

В конце концов остаться решило меньше половины сотрудников. Единственные, чьи окошки не мерцали теперь белым, были Магдалена и Махир. Я посмотрела на своего взволнованного бывшего заместителя и сказала ему:

— Я тебе перезвоню, когда мы тут закончим.

А потом прервала его соединение.

— А ты, Магдалена, можешь остаться, но на данный момент ты не являешься сотрудником сайта.

— Я полагаю, что сейчас вы будете обсуждать сложившуюся ситуацию. А меня не стали нанимать сразу же, потому что хотите предложить другой контракт: я должна буду выполнять обязанности Баффи, — совершенно спокойно пояснила Магдалена. — Я права?

— Абсолютно, — согласился Рик.

— Я останусь. Это не только ваша проблема, но и моя тоже. Я отвечаю за свой раздел и должна знать, что происходит.

— Спасибо. — Я действительно была ей благодарна, Мегги никогда не сможет заменить Баффи, но она явно готова попытаться, а это уже немало. — Рик, перешли файлы.

— Готово.

— Проверьте, пожалуйста, почту. Вы найдете письмо с вложением. Там все, что нам известно на данный момент. Тот, кто приказал убить Баффи, занимает высокий пост в правительстве. В дело замешан Тейт. Это не просто секретная информация — этой информации вполне достаточно, чтобы и за вами началась охота. Прочтите, сделайте копию и сотрите письмо. Будете вы помогать нам выяснить, что же на самом деле происходит, или нет — решать вам. Но если вдруг нас обвинят, скажем, в государственной измене, то знайте — вы только что сделались соучастниками. Добро пожаловать.

Я встала.

— Шон и Рик останутся и ответят на все ваши вопросы. Шон отвечает за ирвинов, а Рик как мой новый заместитель — за вестников. Спасибо всем. А теперь прошу меня извинить, мне срочно нужно позвонить.

И не обращая внимания на недовольные возгласы, я удалилась в ванную, выключила верхний свет и закрыла за собой дверь.

Пока Дейв и Аларих спешно сооружали новый канал для конференц-связи, мы с Шоном изолировали ванную — теперь она защищена специальным экраном, сквозь который могут прорваться только сигналы на одной определенной частоте. За этой дверью не будет работать большая часть моих коммуникаторов, но именно этого мы и добивались. Мне, безусловно, будет чертовски сложно сделать отсюда телефонный звонок, зато другие почти наверняка не смогут к нему подключиться.

В моем наладоннике были все нужные коды, но у меня все равно ушло почти пять минут, чтобы дозвониться до Махира.

— И что это такое было? — спросил он резким и обиженным тоном. — Я что, дал тебе какой-нибудь повод усомниться в моей преданности сайту? Я когда-нибудь делал что-нибудь наперекор твоим указаниям? Честно говоря, сейчас, мисс Мейсон, мне отчетливо дали понять, что я не очень ценный сотрудник.

— И тебе привет, Махир.

Я облокотилась о раковину и сняла очки. Мне вполне хватало мерцания экрана наладонника. От него все равно голова болела, но хоть что-то.

— Ты очень ценный сотрудник. Именно поэтому я тебя и уволила.

Махир надолго замолчал, переваривая услышанное.

— Боюсь, я не совсем тебя понимаю.

— Послушай, ситуация сейчас такова, что в любую минуту все может покатиться в тартарары.

Как бы я хотела, чтобы это не было правдой. Никогда в жизни еще так не хотела оказаться лгуньей.

— Мы оказались на чужой территории и играем теперь по чужим правилам. А мы к этому не готовы. И нам некого позвать на помощь. Мы либо найдем то, что ищем, либо потерпим сокрушительное поражение.

— Но зачем меня увольнять? Ты с большой радостью пригласила всех остальных присоединиться к этому самому сокрушительному поражению. Почему же мне отказала в праве купить билет на «Титаник»?

— Потому что мне надо, чтобы ты остался на береговой вышке и принимал наш сигнал.

Махир снова задумался, а потом осторожно сказал:

— Слушаю тебя внимательно.

— Если все пойдет прахом (а такое вполне возможно), нас, вероятно, убьют, а всех сотрудников сайта обвинят в государственной измене. Если неизвестный злоумышленник сумеет свалить ответственность за свой заговор на нас, то всех работников «Известий постапокалипсиса» могут обвинить по статье терроризм за использование живого вируса Келлис-Амберли.

— Боже мой… — ужаснулся Махир. — Об этом я не подумал.

— Я так и поняла, — мрачно отозвалась я.

Законопроект, принятый в 2026 году после процесса Раскина-Уотса, действует не только на территории Америки. Какая страна, даже самая нам враждебная, могла позволить себе проявить снисхождение в подобных вопросах? Никакая. В 2027 году все индустриализованные страны, подписавшие соглашение о выдаче международных преступников, единогласно заявили: любого человека, признанного виновным в использовании Келлис-Амберли в качестве оружия, выдадут соответствующей стране, чтобы он предстал перед судом. Так что, уехав из страны, ты все равно подпадал под ее законы. Конечно, не надо было переходить черту.

В наши дни в Соединенных Штатах почти никого не осуждают на смертную казнь. Исключение составляют террористы. Те, кто использует Келлис-Амберли в качестве оружия, должны умереть. Вот так, просто и ясно. Это всемирный закон.

— Джорджия, я ценю твою заботу, правда ценю, но не думаю, что уволив меня, ты этим спасешь остальных.

— А я и не собираюсь.

— А что ты тогда собираешься делать?

— Я собираюсь дать тебе время: скачай с сервера все, запиши на диски и поезжай в Ирландию.

Ирландия никогда не подписывала с Америкой соглашения о выдаче преступников. До сих пор.

— Если тебе удастся пересечь границу, ты сможешь надолго затаиться.

— И что? Надеяться, что все забудут? Что я международный террорист?

— Сделай так, чтобы мир узнал правду.

Снова долгое молчание. Наконец тихим и отрешенным голосом Махир сказал:

— Даже не знаю, то ли радоваться оказанному доверию, то ли печалиться по поводу того, что ты хочешь превратить мою жизнь в свой план Б.

— То есть ты не станешь этого делать?

— Ты с ума сошла? Конечно стану. Когда бы ты меня ни попросила — сейчас или через месяц. Это единственный выход. — Он на мгновение замолк, а потом продолжил с явным сожалением в голосе: — Жаль только, ты собралась браться за такое в одиночку. Рик — хороший парень, но я слишком мало с ним работал, не уверен, что оставляю тебя в надежных руках.

— Что не сможет Рик — сделает Шон. В полночь я закрою тебе официальный доступ к серверам и скопирую все наши материалы на старый адрес. Помнишь старый сервер?

«Старый сервер» мы брали в аренду у «Аргументов», когда еще работали на сайте «Мостостроителей». Сохраняли там запасные копии своих файлов во время путешествий, потому что «Мостостроители» не позволяли ничего публиковать без своего предварительного подтверждения. И не хранили информацию бета-блогеров дольше суток. Последний раз мы пользовались «старым сервером» еще до раймановской кампании. И почти никто не знал, что я все еще плачу за его аренду, только сотрудники «Аргументов». Не самое надежное место для хранения, но зато оно нам не принадлежит. Махир сможет его использовать, и никто его не засечет и не уличит в связях с нами.

— Помню. Полагаю, мне больше не стоит тебе звонить.

— Да, не самая лучшая идея. Я сама буду с тобой связываться, как смогу.

— Ладно. — Он усмехнулся. — Шпионские страсти.

— Добро пожаловать в журналистику.

— Точно. Джорджия Мейсон, я бы хотел с тобой встретиться вживую. Очень. Работать с тобой для меня было большой честью.

— Вполне возможно, что тебе представится еще возможность, Махир. Нас пока рано списывать со счетов. — Я надела черные очки. — Держи ухо востро. Твое имя в любом случае связано с «Известиями постапокалипсиса», тут я ничего не смогу поделать.

— Я бы и не хотел, чтобы было иначе. Ты тоже держи ухо востро.

— Постараюсь. Спокойной ночи, Махир.

— Спокойной ночи, Джорджия… и удачи.

Раздался щелчок, и мы разъединились. Этот звук прозвучал особенно зловеще. Я убрала телефон, выпрямилась, вздохнула и потянулась к ручке двери. Пора возвращаться к своей команде.

У нас впереди очень много работы.


С большим сожалением, но не испытывая никаких угрызений совести, вынужден сообщить, что покидаю этот сайт. Мы расстаемся не из-за расхождения во взглядах на политику или религию, а просто потому, что наши интересы лежат теперь в разных плоскостях. Хотелось бы пожелать Мейсонам всего наилучшего в их будущих начинаниях, я буду с нетерпением ждать вестей об их новых проектах.
Уверен, это будет что-нибудь грандиозное.
из блога Махира Гоуды
«Рыба, чипсы, новости»,
9 апреля 2040 года.


Двадцать три

Шесть недель — долгий срок для новостного сайта, даже если ты не работаешь над каким-нибудь крупным проектом. А предвыборная кампания — это крупный проект, который отнимает много сил и времени у целой команды блогеров. И подготовка нового администратора отдела — тоже крупный проект. Обычно сочинителям не требуется много внимания — они вечно болтаются без дела, беззаботные и радостные, рассказывают друг другу истории и страшно удивляются, когда кто-то еще выражает желание эти истории прочитать. А вот их начальник должен быть гораздо более собранным. А еще нужно было просматривать и подписывать контракты, выдавать разрешения, пересылать файлы и выполнять целую кучу мелкой административной работы, за которую никому не хотелось браться. И у всех перед глазами стояло мертвое лицо Баффи.

По ее милости, кстати, проблем у нас прибавилось. Погибшая девушка оставалась членом команды, хоть и не работоспособным. Бекс приходилось тратить уйму времени: она проверяла все закодированные сообщения и каналы и искала лазейки и жучков, которые оставила Баффи. Я даже и вообразить себе не могла масштабы паранойи нашей сочинительницы: мы отыскали больше тысячи записывающих устройств, а Бекс постоянно находила новые материалы с беспроводных подслушивающих жучков, запрятанных чуть ли не в каждом офисе, здании и конференц-зале, в которых мы побывали во время кампании.

— Реши она устроиться в ЦРУ, ее бы там с руками оторвали, — как-то проворчал Шон (в тот день Бекс подтвердила, что в Икли все еще функционируют несколько жучков).

— А стали бы они терпеть ее страсть к слащавым эротическим стишкам?

— Думаю, нет.

Бекс помогали Аларих и Дейв: девушка избавлялась от оставленных Баффи червей, а они латали получившиеся дыры в системе. Втроем наши блогеры почти справлялись с тем, что Баффи наворотила в одиночку, хотя на это уходили все силы, и они начали уставать. Правильно, на работу-то их брали журналистами, а не компьютерщиками. В списке неотложных дел у меня большими буквами значилось «нанять нового полевого системного администратора». А еще там значилось «раскрыть политический заговор», «отомстить за смерть Баффи» и «остаться в живых».

При всем при этом никто не собирался освобождать нас от основной работы, вернее, от нескольких работ сразу. Мы по-прежнему освещали кампанию Раймана-Тейта. А она набирала обороты — еще бы, ведь теперь интерес общественности подогревали не одна, и даже не две, а целых три связанных с ней трагедии. Нас постоянно привлекали традиционные СМИ и разные новостные сайты. К тому же нужно было выдавать бета-блогерам задания по обновлению материалов. Новости не будут ждать никого — ни отстающих, ни раненых. Это мне в них всегда нравилось, но это же и раздражало.

Две недели мы провели в Хьюстоне: старались, где только можно, отправлять на мероприятия Рика. А сами запирались в номере и пытались подготовить войну, в которой никогда не собирались участвовать. На чьей стороне Райман? Я думала, что не на стороне Тейта: ни один нормальный родитель не станет подобным образом жертвовать собственной дочерью. С другой стороны, нас Мейсоны усыновили только для того, чтобы продемонстрировать всем победу живых над мертвыми. И никогда не возражали, когда мы буквально лезли в пасть смерти, даже наоборот — всячески поощряли. Родители жили ради рейтингов — единственного, что осталось у них после смерти Филипа. Что вообще такое «нормальные родители»? Мы почти каждую ночь сидели допоздна в полной темноте: работали, строили планы, запасные планы, пытались найти выход из проклятого лабиринта, в котором оказались, сами того не ведая.

Шон делал вид, что не знает, как мало я сплю. А я делала вид, что не замечаю, как он молотит кулаком по стенам ванной. Кофеиновые таблетки и пластырь — именно они ассоциируются у меня с Хьюстоном. Кофеиновые таблетки и пластырь.

Дважды я пыталась поговорить с Райманом, а он трижды пытался поговорить со мной. Мы никак не совпадали в этих попытках. Я не могла доверять сенатору и не знала, заодно ли он с Тейтом, а он не понимал, почему мы так отдалились и почему постоянно измотаны. Даже Шон заметно сдал: не ездил больше на выезды со Стивом и его ребятами в свободное от репортажей время и выполнял свои обязанности скрупулезно, но без следа былого энтузиазма и жизнерадостности, к которым уже успел привыкнуть Райман. Мы все сильно сдали и ничего не могли с этим поделать. Мы не доверяли ему и поэтому не могли ничего рассказать ни про свои подозрения, ни про улики. А пока мы не расскажем все — как ему доверять? Получалась настоящая лента Мебиуса, бесконечная и замкнутая, я не понимала, как нам выбраться из сложившейся ситуации. Так что пока мы просто игнорировали Питера в надежде, что он все поймет, когда наступит время.

После Хьюстона предвыборный штаб снова пустился в путь и колесил по стране, как ни в чем не бывало. Хотя кое-что изменилось. Чак погиб, вместо него пришел какой-то бледный хмырь, который сразу же убегал, сделав свою работу, и не хотел даже словом ни с кем перемолвиться. Количество охранников утроилось, и Шону больше не разрешали выезжать без сопровождения. Брат с почти мстительным удовольствием таскался в самые мерзкие и опасные места, какие только встречались на пути, а его няньки вынуждены были таскаться следом. Хотя материал он иногда оттуда привозил просто потрясающий. В сообществе ирвинов поговаривали, что его в этом году выдвинут на премию «Золотой Стив», и не удивлюсь, если он ее получит.

Целый месяц мы колесили по гостеприимной западной Америке, а другие кандидаты в это время довольствовались телевизионным эфиром и оставались в крупных городах — якобы там гораздо проще защититься от зараженных. Да, вспомните только про Сан-Диего. Безрассудная храбрость приносила Райману новые голоса и позволяла удерживаться в сводках новостей, даже когда улеглись волнения по поводу последней трагедии. «Человек из народа сдаваться не собирается» — публика с радостью на это покупалась. Некоторые, конечно, вопили, что стремление Раймана провести кампанию «по старинке» явилось причиной трагедии в Икли, но гибель Баффи и Ребекки заставила их умолкнуть. Можно винить сенатора в происшествии в Оклахоме, но совсем другое дело — обвинить его в терроризме и в покушении на убийство. Америка — свободная страна, заселенная параноиками, но, слава богу, пока до подобных обвинений дело не дошло. Пока.

Через полтора месяца после Мемфиса мы, уставшие и заработавшиеся, подъезжали к шумному Сакраменто в Калифорнии — одному из самых важных и жестких торговых центров страны.

Мы с Шоном родились и выросли в Беркли, и логично было бы предположить, что нас обрадует визит в столицу собственного штата. Совсем наоборот. По сути, Калифорния — это несколько отдельных маленьких штатов, которые удерживают вместе политические связи, права на водные угодья и стойкое нежелание каждой такой отдельной области уступать кому-то прибыльное название «Калифорния». Сепаратистские движения здесь существовали еще до Пробуждения, их сторонники не призывали отделиться от Америки, но хотели отделить небольшие территории от собственно штата. В Сакраменто недолюбливают жителей побережья: у нас там хорошая погода, хорошие СМИ и прибыльный туристический бизнес. А у них? Правительство штата и куча фермерских хозяйств, которые чертовски трудно оборонять. Сказать, что между отдельными частями штата существовали взаимные обиды, значит почти ничего не сказать. Окончательно добрые чувства у жителей Сакраменто к остальной Калифорнии иссякли, когда им пришлось закрыть свою ежегодную ярмарку штата. Теперь тут танцевали под совсем другую мелодию: «спасайся и молись кто может».

Воздух был сухой и горячий, и у меня сразу же запершило в горле, как только мы вышли из аэропорта в специальную огороженную зону, где нас должны были встретить сотрудники службы безопасности сенатора. Яркое послеполуденное солнце резало глаза даже сквозь стекла очков. Я споткнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за Рика. Казинс вопросительно посмотрел на меня, но я лишь покачала головой. Мы все уже были на пределе, включая Шона. Если сейчас Рик что-нибудь спросит, брат весь остаток дня будет вокруг меня носиться. А у нас слишком много других неотложных дел.

Сенатор Райман, губернатор Тейт и большая часть советников прибыли еще вчера. Мы тоже должны были, хотя летели не на частном, а на коммерческом самолете. Но, к сожалению, из-за медицинской тревоги пришлось сесть в Денвере. Там мы вместе с сотней перепуганных пассажиров сидели и ждали, не объявят ли наш самолет закрытой карантинной зоной. Стыдно признаться, но мне в какой-то момент очень этого захотелось. Тогда, по крайней мере, мы смогли бы наконец выспаться. Я волновалась за брата: спать он теперь ложился, только если я пинками загоняла его в кровать.

К нам подъехала знакомая черная машина. Дверь открылась, и из нее, как всегда, вышел громила-Стив.

— Мисс Мейсон, — кивнул он мне.

— Рада видеть тебя, Стив. — Я криво улыбнулась. — Какие планы на сегодня?

— Я отвезу вас в Центр собраний. Наш караван отправится через полтора часа.

— Маловато времени, — поморщилась я и схватила наши чемоданы.

Стив помог перенести оборудование. Сегодня вечером сенатор Райман выступит с речью перед калифорнийскими республиканцами. Наверняка будет куча интересных высказываний, цитат и журналистов-конкурентов. Мы все должны быть там. Хотелось бы, конечно, хотя бы немного отдохнуть и не пить снова кофеин, но что поделать.

— Спасибо, что встретил.

— Не за что.

Подъехал второй автомобиль. Из него вышел Карлос и тоже бросился помогать нам с вещами. К нему присоединились наши няньки: бедняга Андрес и Хайди — женщина-телохранитель с непроницаемым выражением лица. Думаю, ее к нам приставили по одной-единственной причине: из-за ретинального КА мне требовалась отдельная персональная проверка, а они не хотели, чтобы я во время нее оставалась без сопровождения. Им пришлось провести целую ночь в аэропорту в нашей компании, и теперь они, видимо, уже совсем не питали к нам никаких дружеских чувств.

— Готовы? — спросил Стив.

— Готовы, — подтвердил Шон.

Мы залезли в приятную кондиционированную прохладу автомобиля. Стив поглядел в зеркало заднего вида (удостоверился, что мы пристегнули ремни), а потом включил мигалки и отъехал от тротуара.

Я подняла бровь. Шон мигом понял мой намек и поинтересовался у охранника:

— Друг, у нас какие-нибудь проблемы?

— В городе собралось очень много политиков.

Понятно. Сенатор беспокоится, что злоумышленники, виновные в произошедших трагедиях, попытаются воспользоваться ситуацией и завершить начатое. В конце концов, им удалось покончить только с Баффи, мы ведь выжили. Во мне поднялась волна черной злобы, но я постаралась взять себя в руки. Райман не знал, что предатель сидит в его собственном штабе и что следить нужно за Тейтом. Так какого черта тогда позволил нам лететь на коммерческом самолете?

Шон заметил, как я напряглась, и положил руку мне на плечо.

— Спокойно, — прошептал он.

— Как же.

Я откинулась на сиденье. Лоис вопила в своей переноске, которая стояла у Рика на коленях. Как же хорошо я сейчас ее понимала.

Наш небольшой караван благодаря мигалкам легко объехал пробку при выезде из аэропорта и направился в сторону города. Раньше в Сакраменто устраивали знаменитую ярмарку штата, а еще всевозможные родео и конноспортивные соревнования. А после Пробуждения все мероприятия на открытом воздухе пришлось отменить. В результате город лишился важной статьи дохода, и ему пришлось изыскивать другие пути добывания денег. Они чуть повысили налоги, попросили помощи у богатых спонсоров, заключили несколько выгодных контрактов в сфере безопасности и таким образом насобирали достаточно средств на строительство Центра собраний Сакраменто — нового места для проведения ярмарок и прочих увеселений. На огромной территории теснились разнообразные здания, временные удобства для автоколонн и караванов, четырехзвездочный отель, конференц-центр… и самое большое в стране открытое пространство, которое официально признали безопасным для проведения массовых сборищ. Если нужно выставить своего кандидата, чтобы он прочитал трогательную речь и встал в героическую позу на улице на фоне ярко-голубого неба — лучше Сакраменто для этого места не найти. Именно здесь зачастую решалось, кто станет президентом. Неважно, какая у тебя предвыборная программа, ведешь ли ты честную игру — в конечном итоге все зависело от того, как воспримут люди твое лицо на фоне голубого неба в Сакраменто.

Судя по нашему расписанию, мы проведем в этом городе неделю: сенатор и губернатор будут выступать с речами, встречаться с прессой и просить поддержки могущественных калифорнийских политиков. И не только республиканцев. Я уже знала, сюда приедут несколько влиятельных демократов и независимых кандидатов. Все они хотели сфотографироваться с человеком, который, как считали многие, вполне может стать нашим следующим президентом. Хотя, конечно, когда мы выведем Тейта на чистую воду, по его карьере будет нанесен серьезный удар.

— Господи! — Рик изумленно присвистнул, когда мы подъехали к Центру. — Вы по мелочам не размениваетесь, я смотрю?

— Добро пожаловать в Калифорнию.

Мы с Шоном уже закатывали рукава. Рик посмотрел на нас и нахмурился.

— Не волнуйся, — улыбнулась я. — И на тебя хватит.

Чтобы въехать на территорию, понадобилось сдать четыре анализа крови и позвонить в ЦКПЗ: они должны были подтвердить, что мой случай ретинального КА зарегистрирован официально. Теперь кровь у нас будут брать, если понадобится войти в здание или выйти за пределы зоны. А еще возможны внеочередные проверки, сколь угодно частые — два раза в час, раз в неделю — никогда не знаешь. Пока мы ехали к месту стоянки каравана, Шон развлекался тем, что отслеживал встречающиеся по пути камеры наблюдения и датчики движения.

— Попробуй только начать ходить как зомби — уже через минуту прибежит охрана, — удовлетворенно пояснил он.

— Только не говори, что уже проделывал подобное, — ужаснулся Рик.

— Я не такой дурак. — Шон попытался сделать оскорбленный вид, но у него не очень-то получилось.

— Кое-кто успел раньше него, — вмешалась я. — Сколько тот парень в итоге просидел в тюрьме?

— Два года, но он пошел на это ради науки.

— Ага, конечно.

Я собиралась еще что-то добавить, но тут наша машина свернула на узенькую дорожку, где стоял указатель «Автоколонна № 11». Я выпрямилась на сиденье и поправила очки.

— Приехали.

— Слава богу, — вздохнул Рик.

Все так же нестерпимо палило солнце. Я сняла пиджак, взяла свой ноутбук и принялась осматривать припаркованные автомобили и трейлеры. Обнаружив наконец искомое, я широко улыбнулась.

— Родной любимый грузовик, — проворковал Шон.

— Точно.

Я направилась прямо к нему. Оставшиеся чемоданы вытащит охрана. Основная часть оборудования все равно была в грузовике.

— Заторопилась? — меня нагнал Казинс.

Шон косо на него посмотрел, но Рик не обратил никакого внимания.

— Хочу проверить, как там у мальчиков дела. — Я приложила ладонь к сенсорной панели на дверях грузовика.

Снова иголки, спустя несколько секунд дверь распахнулась. Я оглянулась через плечо и спросила Стива:

— А в каком мы фургоне?

— В том, что с левого краю, там есть табличка с именем. А в соседнем — мистер Казинс. Полагаю, вам не терпится приступить к работе?

— Да, на самом деле… Черт, — спохватилась я. — Речь сенатора.

— Я все сделаю, — неожиданно предложил Шон и пожал плечами в ответ на мой изумленный взгляд. — Вполне могу нацепить костюм и прикинуться вестником. Никто и не заметит подмены, а в приглашении наверняка просто указано «Мейсон». Так, Стив?

— Да… — растерянно откликнулся охранник.

— Решено. Рик, пошли. Пусть Джордж займется работой. — Брат схватил оторопевшего Казинса под руку и поволок прочь.

За ними отправился ухмыляющийся Стив, а я осталась стоять возле фургона. Что это такое только что было? Хотя какая разница — дареному времени в зубы не смотрят.

Перед тем как погрузить автомобиль для транспортировки, мы забрали оттуда все важные системные компоненты: запасные диски с данными, файлы и, конечно, самое главное — карты памяти, с помощью которых можно разблокировать серверы. Я прошла по грузовику и не торопясь запустила все оборудование, последними включила внешние камеры. Я чувствовала себя снова дома. Один за другим вспыхивали экраны, которые в свое время с таким трудом устанавливала еще Баффи. На них под разными углами отображалась стоянка. Никого и ничего. Прекрасно. Теперь надо врубить систему безопасности. Она будет специально вырабатывать помехи, и за нами невозможно будет установить внешнее наблюдение. Разве что ЦРУ под силу через такое пробиться, но если мы имеем дело с ЦРУ — то наша песенка уже в любом случае спета. Я уселась за рабочий стол и открыла окно чата.

В наши дни общение в Сети в основном осуществляется на форумах (только текстовые сообщения, причем не в реальном времени) или по видеосвязи. Теперь уже мало кто помнит старые добрые чаты, которые раньше так любили в Интернете. И хорошо. Если оба собеседника используют свои собственные серверы, можно таким образом легко проскочить незамеченными.

Повезло. В Сети меня как раз поджидал Дейв.

«Что нового?» — набрала я.

«Джорджия? Назовись».

«Пароль „колокольный звон“».

«Принято. Проверяла почту?»

«Еще нет. Мы только приехали».

«Выходи из чата и иди читать. Ты должна сама это увидеть».

Я замерла, уставившись на ярко-белые слова на фоне черного командного окна.

«Насколько все плохо?»

«Плохо. Иди читай».

И я открыла почту.

У меня ушел почти час на то, чтобы просмотреть присланные Дейвом и Аларихом файлы. Еще двадцать минут потребовалось, чтобы прийти в себя. В конце концов я перестала задыхаться и взяла себя в руки, а потом закрыла ноутбук, положила его в чехол и встала. Нужно переодеться. Мне пора на вечеринку.


Я всегда знала, что буду журналистом. В детстве они казались мне почти супергероями. Они говорили правду, помогали людям. Через много лет мне предстояло узнать, чем еще занимаются журналисты: ложью, шпионажем, разными подлостями, взятками. Но к тому моменту было уже слишком поздно. Новости проникли мне в кровь. Подобно наркоману, я нуждалась в следующей дозе и никак не могла завязать.
С самого детства мне не нужно было ничего, кроме новостей и правды, я хотела сделать мир лучше. И я ни о чем не жалею. Вернее, не жалела до настоящего момента. Потому что по сравнению с этим я слишком мала, Шон слишком мал. Боже, я так напугана. Но я же наркоман, я не могу остановиться.
«Весточки со Стены»,
из неопубликованных файлов Джорджии Мейсон,
19 июня 2040 года.


Двадцать четыре

Я ужасно спешила, но, к сожалению, существовали определенные правила: на выступление сенатора и последующий прием гости должны были являться в вечерних нарядах, даже представители прессы. Скажем даже так, в особенности представители прессы — в конце-то концов, все остальные выложили по пятьсот долларов за возможность насладиться речью и поздороваться с сенатором Райманом. А мы нахально пользовались проклятой «свободой прессы». Если нас не пускать — мы разозлимся и начнем копать под них, поэтому они предпочитали делать вид, что контролируют нас: приглашали на подобные мероприятия, прикармливали и осыпали любезностями. Быть может, крупные скандалы им и не удавалось замять таким образом, зато мелкие пакости успешно оставались в тени.

Сотрудники сенатора аккуратно сложили наш с Шоном багаж в фургон, в котором мы с ним будем жить во время стоянки в Сакраменто. К сожалению, после этого здесь успел побывать мой братец — пронесся как ураган в поисках своего парадного костюма. Поверх моих чемоданов теперь лежала целая гора его одежек, оружия, документов и прочего хлама. У меня десять минут ушло, чтобы откопать сумки, и еще пять, чтобы выяснить, в которой же запрятано вечернее платье. Все это время я ругала Шона на чем свет стоит, чтобы хоть как-то отвлечься.

У мужчин очень практичный вечерний наряд — штаны, пиджак и широкий кушак. Даже галстук при желании можно использовать в качестве импровизированного жгута или удавки. Другое дело — дамские платья, которые не менялись с самого Пробуждения и будто специально придуманы для того, чтобы человека в них проще было укокошить. Ненавижу их. Мое сшито на заказ — на юбке сделаны специальные разрезы, в корсаж можно спрятать пистолет и диктофон, а на поясе есть специальный карман для патронов. Но, несмотря на все модификации, это самая непрактичная одежда в моем гардеробе. Вместе с платьем обычно приходится надевать чулки и туфли на каблуках. Хорошо хоть, современные чулки изготавливают из специальных полимеров, так что они очень редко рвутся.

Согласна на туфли на каблуках, согласна на чулки, даже нанесу блеск для губ (так будет казаться, что я сделала макияж). Но линзы надевать отказываюсь. Моя задача очень простая: подобраться к сенатору и моей команде, убедить их в том, что у меня важные новости, и отвести назад в Центр. Все еще ругаясь, я вытащила из бокового кармана дорожной сумки шаль, прицепила значок с удостоверением и вылетела из фургона.

Стив стоял на посту возле стоянки и лениво прослушивал каналы радиосвязи. При виде меня он распрямился, а потом заметил мой наряд, и у него просто отвисла челюсть. Глаза охранника, конечно, скрывали стекла черных очков, но он довольно явственно поводил головой — окидывал взглядом платье, шаль и, наконец, темные очки. Мужчина вопросительно поднял бровь.

— Куда-то собралась?

– Просто попрыгай, – повторил он.

— Да вот, хочу без приглашения явиться на вечеринку. Подвезешь девушку?

– Нет, – ответила я, – не хочу.

– Брось, Джоани, давай.

— Но ты же отправила вместо себя брата?

Он давно не называл меня Джоани и понимал, что это подействует на меня, как песнь сирены. Так и вышло. Что-то во мне всколыхнулось вопреки всему. Дура я, что опять купилась на его уловки. Что радовалась за него, готова была воспевать его, но я не могла иначе. У меня не сразу получилось, но в конце концов я неустойчиво встала на кровати.

— Выяснилось кое-что важное. Мне нужно быть там.

– Все это очень странно, – предупредила я его.

Стив внимательно посмотрел на меня. Невозможно было понять, о чем он думает. Я встретила его взгляд, тоже сохраняя бесстрастное выражение лица. Мы оба хорошо умеем играть в подобные игры, но в данный момент мне, в отличие от него, есть что терять. В конце концов Стив сдался и едва заметно кивнул.

Мы стояли лицом друг к другу и слегка пружинили. Естественно, ни о каком ощущении свободы, как в детстве, не могло быть и речи; мысль о том, что в следующий момент мое тело может оказаться неизвестно где, меня напрягала, и я рефлекторно скрестила руки на груди, чтобы груди не прыгали под рубашкой и не били меня по подбородку. Я протестировала матрас, попыталась приспособиться к его пружинистости, определить, как высоко меня подбросит. Несмотря ни на что, было все-таки приятно, хоть мы и делали это так неуверенно; когда мы подпрыгнули, атмосфера слегка переменилась.

— Джорджия, это как-то связано с Икли?

Там погиб его напарник. Мы все знали о заговоре. А что если служба безопасности замешана? Но тогда мы бы уже давно были мертвы. Разве нет? А жучки? Я ничего не могла поделать, мы приближались к развязке. Пора выложить карты на стол.

Вскоре телефон начал звонить беспрестанно, и все требовали его или спрашивали о нем. Но тут не было ничего нового. Я уже привыкла; Джо давно был знаменит, а слава всегда ведет себя одинаково независимо от ее масштаба и сферы применения; телезвезды с оскалом отбеленных лазером зубов, политики с начесами и запонками или знаменитости типа Джо в неряшливых свитерах и с вечным стаканом виски в толстых пальцах – они ничем друг от друга не отличаются.

— Да, это связано с Икли, и с ранчо, и с Чаком и Баффи. Пожалуйста. Мне нужно попасть на этот прием.

Скоро начнутся интервью и поздравления, и жизнь моя станет невыносимой. Со временем я начала это понимать. Я знала, что все это повлияет на меня очень плохо; что во мне разгорится зависть, худшая ее разновидность. Ощущая себя просто женой и больше никем, я буду очень одинока. Он будет торжествовать, распускать хвост и обсуждать свой триумф круглосуточно, раздувшись от восторга и ощущения собственной важности. Скоро на это станет невозможно смотреть. А еще мы скоро окажемся в самолете – этом самом самолете, сейчас; тот будет медленно снижаться сквозь толщу облаков, приближаясь к скандинавскому городку, в котором мы никогда не думали оказаться, и к краху нашей семейной жизни. Но тогда, прыгая на кровати, на миг нам с Джо показалось, что у нас все хорошо и мы так похожи – смешные старики в мятых пижамах, взлетающие ввысь, чтобы в конце концов снова вернуться на землю.

Стив обдумывал мои слова. Людей его комплекции часто принимают за тугодумов, но я всегда считала его сообразительным парнем. Просто сейчас выдала ему информацию, над которой наша команда трудилась месяцами, и ее надо было переварить. Когда он наконец собрался с мыслями, то уже не медлил ни секунды.

— Майк, Хайди, вы прикрываете ворота. Если меня кто-то вызовет по радиосвязи — скажете, что отошел в туалет и перезвоню потом. Говорите, съел на ужин тушеные бобы — вряд ли кто-то будет интересоваться подробностями.

Хайди нервно хихикнула, этот пронзительный смешок никак не вязался с ее суровой профессиональной внешностью. Майк непонимающе нахмурился:

— Да, сделаем, но зачем?..

Глава вторая

— Вас наняли уже после ранчо, так что я, пожалуй, не стану дубасить тебя за подобный вопрос. Есть причины. — Стив обернулся на меня. — Думаю, если бы можно было безбоязненно рассказать о них здесь, ты бы уже рассказала.

Я кивнула. И так выложила слишком много, но он сам упомянул Икли. Врать не хотелось, я же все-таки просила его о помощи. Лгать было бы неправильно.

М не неприятно об этом говорить, но когда мы с Джо познакомились, я была его студенткой. В 1956 году мы были типичной парой – Джо, весь такой серьезный, сосредоточенный, в твидовом костюме, и я, маленький попугайчик, порхающий вокруг него кругами. Мне становится стыдно, даже когда я вспомню, как мы одевались, по крайней мере сейчас, с высоты Олимпа прожитых лет: его пиджаки с замшевыми заплатками на локтях, которые, видимо, должны были превратить его из бруклинского еврея в типичного американского школьного учителя; мои длинные юбки в клетку и туфли без каблука, которые я носила, потому что он был маленького роста, а я высокой, и мне не хотелось, чтобы мой рост его отпугнул.

— Майк, просто сделай и все. — Хайди ткнула напарника локтем в бок, тот стоически выдержал удар, только чуть слышно крякнул. — Стив, мы все поняли. Останемся на воротах, будем прослушивать радио, никому не скажем, что ты ушел.

— Хорошо. Мисс Мейсон? Сюда.

И Стив, шагая поистине километровыми шагами, потащил меня к парковке, к небольшому модифицированном двухместному джипу, который походил на гигантского черного жука. Охранник вытащил из кармана ключ, машина пискнула и двери разблокировались.

— Прошу прощения, но дверь открывать тебе я не буду.

Впрочем, я зря тревожилась; я не могла его отпугнуть, он был очень уверен в себе и настойчив. Он добивался меня, а я отвечала на его ухаживания. То же самое делали сотни других студенток и профессоров по всей стране; их бурные и краткие совокупления были приятны и возмутительно безнравственны, а баланс сил в них – совершенно неравным. Я чувствовала, что, выбрав меня, он оказал мне честь; ощущала я и облегчение, так как наш роман вывел меня из затяжного ступора, в котором в 1956 году пребывали все студентки колледжа Смит, причем не по своей вине. Хотя многие девушки из моего общежития без умолку трещали, что выйдут замуж сразу после колледжа и купят дома в Олд-Лайме, Коннектикут, и подобных местах (Чэнси Фостер даже решила, какой именно дом она хочет – огромный тюдоровский особняк с прудом и золотыми рыбками в нем, хотя мужа еще не выбрала), мы не были глупышками, пустышками или теми, кто напрочь не замечает происходящего вокруг. В нашем общежитии были и девушки властные, интересовавшиеся политикой, и хотя они нравились мне и я всегда с радостью слушала их пылкие речи за ужином, я не принадлежала к их кругу. Я была умна, имела свое мнение, но робость и мягкость мешали мне его выражать. Я выбрала специальностью английский язык и литературу, интересовалась также социализмом, хотя в колледже, увитом плетистыми лозами с качельками на крыльце и мягкими булочками на ужин поддерживать интерес к социализму было почти невозможно; здесь все было омыто золотистым сиянием женственности.

— Конечно.

Это явно новая модель — наверняка, в ручки вмонтированы анализаторы, чтобы какой-нибудь злосчастный водитель не оказался вдруг в замкнутом пространстве вместе с зараженным. Рыцарский дух не умер, просто рыцарь хотел сначала убедиться, что я не зомби.

Мы, девочки, никогда не находились в гуще событий; в 1956 году нас все еще отгораживали от мира, где происходило что-то важное, мира напыщенных узколобых чиновников из сенатских подкомитетов с большими микрофонами и прилизанными волосами и мужчин в гостиничных номерах с их первостепенными потребностями. Нас хранили для какой-то иной цели, и мы по доброй воле согласились уйти на сохранение на эти четыре года, стать заспиртованными образцами.

Стив вел машину очень аккуратно, и это при том, что он явно нервничал — еще бы, покинул свой пост без разрешения и не отчитался о нашем местонахождении. По дороге к городу ни разу не нарушил скоростной режим и мигалки не стал включать. Они бы привлекли слишком много внимания, к тому же нас могли заметить члены предвыборного штаба сенатора. Конечно, камеры наблюдения зафиксировали наш отъезд, но эти записи официально можно будет просмотреть только в случае вспышки вируса.

Когда той осенью Джо приехал в колледж Смит, он поразился тому, сколько там было девушек; такого с ним не случалось с тех пор, как он жил в Бруклине в своем женском царстве. Но в этот раз, разумеется, все было иначе: эти девушки были юными, они сияли чистотой, были невинны, чрезвычайно восприимчивы и только и ждали, чтобы на них обратили внимание. По сути, он очутился в женской версии мужской тюрьмы, где все заключенные чувствуют, когда на территорию входит женщина. Ее присутствие ощущается физически; мужчины улавливают ее своим собачьим нюхом, и когда она проходит мимо, все, кто находится в камерах, трепещут как один. То же случилось с нами, когда Джо вошел в класс в Сили-холле [3] в первый день занятий в сентябре, опоздав на семнадцать минут.

Здание, где сегодня выступал сенатор, располагалось в центре города, в районе, который полностью перестроили после Пробуждения. Мы с Шоном несколько лет назад делали репортаж о «неблагополучных» районах Сакраменто — протащили камеры через посты охраны и снимали в тех местах города, которые после Пробуждения считались непригодными для жизни: растрескавшийся асфальт, выжженные скелеты домов, в окнах которых до сих пор болтались обрывки специальной ленты со значками биологической угрозы. Глядя на отделанный мрамором и хромом роскошный зал для заседаний, никогда и не подумаешь, что в Сакраменто существуют подобные трущобы. Только если сам там побываешь.

Девушки окружали его со всех сторон, и он легко мог отвлечь кого-нибудь еще от курсовых, хоккея на траве и субботних вечеринок, но он отвлек меня, и я пошла за ним без всякого сопротивления, только меня и видели. Другие девушки были повсюду, щебечущие, такие же доступные, хоть и менее импульсивные, чем я, – они все делали не спеша. Я распахивала дверь в ванную нашего общежития и видела девушку, которая стояла, положив на раковину ногу, окутанную пенным облаком, и вальяжно водила по ней бритвой. Такие девушки ходили по двору общежития стайками, и казалось, по одиночке они просто не могут держать равновесие. Воздух отяжелел от смеси трех самых модных духов; те перемешивались, как различные виды пыльцы, и весь наш студенческий городок напоминал пчелиный бар, где можно отведать разные виды нектара.

Чтобы добраться до фойе, понадобилось трижды сдавать кровь. Первый анализ у нас взяли на въезде на подземную парковку: к машине подошли швейцары в резиновых перчатках с анализаторами в руках. Этакая специальная форма вежливости: давайте сделаем вид, будто не видим вооруженных автоматчиков на посту охраны. У меня от них мурашки побежали по коже. Дело не в мерах предосторожности, а в том, как это все выставляли напоказ. Никто бы и слова не сказал, вздумай они нас пристрелить. У меня, конечно, работали камеры, но не было схемы расположения охраны, поэтому я не могла передать сигнал (вдруг случайно попаду на их частоту). Если бы Баффи была жива, точно раздобыла бы мне такую схему. Как же нам сейчас ее не хватало. Мы никогда не работали без нее.

Мужчины, к которым мы имели доступ, на самом деле мужчинами не были; теперь я понимаю, что они были чем-то вроде тренировочных манекенов – более мягкой и менее требовательной породой мужчин в сравнении с той, с которой нам в итоге пришлось столкнуться. Они тоже жили в огороженных студенческих городках и выходили из-за ограды лишь в выходные; тогда вся их братия с детскими личиками и толстыми шеями внезапно обрушивалась на город, они выпрыгивали из машин, как солдаты в увольнительной, улавливали запах пыльцы и следовали по оставленной им извилистой дорожке, а затем отводили нас в местные бары, на танцы или в постель.

Стив остался в гараже караулить машину. У меня-то приглашение и журналистское удостоверение, а у него нет, и реши он сунуться на прием — точно разразится скандал. А мы не могли этого допустить. Пока. В будущем мне предстояло еще много скандалов. Если, конечно, сенатор согласится меня выслушать и у нас вообще будет будущее.

Еще один анализ — чтобы попасть в лифт. И, как ни удивительно, еще один — чтобы из лифта выйти. Интересно, как я могла подвергнуться заражению за те десять секунд, что в нем провела? Загадка. Но раз они тратятся на подобные предосторожности, как минимум один подобный несчастный случай у них уже был. Индикатор загорелся зеленым, и двери распахнулись. А что случится, если в лифте одновременно окажутся несколько человек? Я вышла в холл и сразу же попала в мир, ничего не знающий о Пробуждении.

В девятнадцать лет мне не хотелось иметь ничего общего с этими детьми, с этими недомужчинами. Проведя пару вечеров в их компании, где я пила пенистые тропические коктейли с маленькими зонтиками, ела стейки и картофель в фольге и послушно поддерживала разговор о планах на жизнь после колледжа, слушаниях «Армия против Маккарти» [4] или о том, не слишком ли сурово обошелся судья Кауфман с Розенбергами [5], этой несчастной парочкой с нездоровым цветом лица (нет, не слишком, говорил обычно мой спутник, ударяя кулаком по столу с мрачной, скорбной уверенностью – жестом, скорее всего, перенятым у отца), я поняла – с меня хватит. Не хочу больше коктейлей. Не хочу надевать жемчуга и пушистые кардиганы, не хочу стоять перед зеркалом, сложив губки колечком и намазывая их помадой «Вкус Ксанаду»; не хочу, чтобы в холле общежития меня встречали долговязые мальчики с выпирающими кадыками. Не хочу, чтобы они лапали меня, чтобы груди вечно выпадали из лифчика на заднем сиденье машин этих долговязых мальчиков, чтобы они касались моих грудей своими мокрыми восторженными щенячьими лицами. Я знала, что если буду продолжать все это делать, рано или поздно начну исчезать, становиться менее значимой, а потом потеряю интерес для всех – для мужчин, для женщин, и когда наконец меня выпустят в мир, я буду ему уже не нужна.

Я всегда боялась быть незаметной и обычной. «Как может жизнь быть только одна?» – в изумлении спросила я мать, когда мне было двенадцать и я сидела в столовой в нашей нью-йоркской квартире после ужина и ела «хворост». Я тихонько похрустывала завитками жареного теста и пыталась заглянуть в окна других квартир в домах на противоположной стороне Парк-авеню.

Понятно теперь, зачем все эти повышенные меры предосторожности. Огромный роскошно обставленный зал словно переместился сюда из прошлого, того прошлого, где еще не орудовали зомби: ни у кого не видно было пистолетов или брони, разве что у нескольких человек на глазах красовались пластиковые блокираторы, характерные для больных с синдромом ретинального КА. Господи, у них тут даже окна до пола. Внимательно приглядевшись, я поняла, что это голограммы — слишком уж идеальный получался из них вид на город. Наверное, так вот и выглядел раньше Сакраменто. Хотя вряд ли, коррупция одолевала нас задолго до зомби.

Мать, тревожная худощавая женщина, посвятившая свою жизнь комитетам по организации благотворительных вечеров и балов в «Пьере» и «Уолдорфе», была неспособна меня понять, и мои внезапные приступы экзистенциальной тоски вызывали у нее панику.

– Джоан, что ты такое говоришь? – обычно отвечала она и уходила в другую комнату.

Тут, конечно же, была своя система безопасности. Как только я вышла из лифта, меня остановил человек с переносным сканером для штрих-кодов.

Когда я начала учиться в колледже, мне больше всего хотелось производить сильное впечатление, возвышаться над людьми и вызывать трепет; впрочем, это начинало казаться маловероятным, когда я понимала, во что превратилась – в худенькую опрятную девочку из колледжа Смит, которая ничего не знала о мире и не понимала, как узнать больше.

— Ваше имя?



— Джорджия Мейсон, «Известия постапокалипсиса». Кампания сенатора Раймана.

Курс основ литературного мастерства проходил в конце учебного дня по понедельникам и средам. Я слышала, что раньше его вела миссис Димфна Уоррелл; ее стихи о цветах («Веточка фрезии», «Бутон, что не желал цвести») печатали в журнале Садоводческого журнала Новой Англии, а на уроках она сосала леденцы и одинаково щедро хвалила работы всех студентов: «Какие у вас выразительные обороты!» Но миссис Уоррелл вышла на пенсию и поселилась в доме престарелых в соседнем Чикопи, а о новом учителе никто ничего не знал, кроме его имени, упомянутого в брошюре колледжа: мистер Д. Каслман, магистр.

Я вручила ему свой журналистский пропуск. Мужчина провел над ним сканером и нахмурился.

Я записалась на курс не потому, что считала себя талантливой, а потому, что хотела, чтобы это было так, хотя на самом деле никогда не пробовала писать, боясь, что меня назовут посредственностью. Кроме меня, записались еще двенадцать человек; в первый день занятий мы явились в аудиторию в Сили-холле и несколько минут обменивались любезностями; затем с надеждой открыли тетради на чистой странице, после чего наступила встревоженная тишина. Кем бы ни был этот мистер Д. Каслман, магистр, он опаздывал.

Когда же он ворвался в кабинет, опоздав на семнадцать минут, я оказалась совершенно не готова увидеть то, что увидела; да и все мы ждали чего-то другого. На вид ему было лет двадцать пять; худощавый, с взъерошенными черными волосами и ярким румянцем на щеках, красивый, но весь какой-то несуразный, как будто его наспех слепили из отдельных частей. Его учебники были небрежно перевязаны веревочкой, отчего он смахивал на рассеянного школьника. Профессор Каслман слегка прихрамывал, подволакивая одну ногу, прежде чем оторвать ее от пола.

– Простите, – сказал он, щелкнул застежкой портфеля, и его содержимое вывалилось на большой глянцевый стол. Он достал из кармана две горсти грецких орехов в скорлупе. Потом посмотрел на нас и произнес: – Но у меня уважительная причина. Моя жена вчера родила.

Я не сказала ни слова, но другие девушки принялись бормотать поздравления; одна умиленно вздохнула, а другая спросила:

– Мальчик или девочка, профессор?

– Девочка, – ответил он. – Назвали Фэнни. В честь Фэнни Прайс.

– Еврейской звезды водевиля? [6]

– Нет, Фэнни Прайс из «Мэнсфилд-Парка», – тихо поправила я.

– Именно, – кивнул профессор. – Молодец, девушка в голубом.

Он с благодарностью посмотрел на меня, а я потупилась; мне было неловко, что меня выделили. Девушка в голубом. Мой комментарий внезапно показался тщеславным, как будто я нарочно хотела привлечь к себе внимание; захотелось влепить себе пощечину. Но я всегда принадлежала к тем, кто читал книги с карандашом и делал пометки на полях, а потом раздавал эти книги всем попало, понимая, что они никогда ко мне не вернутся; мне просто хотелось, чтобы друзья прочли их и испытали такое же удовольствие. У меня были три издания «Мэнсфилд-Парка»; мне почему-то хотелось, чтобы он знал обо мне этот факт.

Д. Каслман, магистр достал из кармана маленькие серебряные щипцы для колки орехов и взял орех. Стараясь не шуметь, начал раскалывать орехи и грызть их. Почти машинально предложил орехов и нам, но мы покачали головами и промямлили «спасибо, нет». Несколько минут он просто грыз орехи, потом закрыл глаза и провел рукой по волосам.

– Дело в том, – наконец проговорил он, – что я всегда знал: когда у меня родится ребенок, я назову его – или ее – в честь литературного персонажа. Хочу, чтобы мои дети понимали, как важны книги. И вы должны это понимать, – добавил он. – С возрастом жизнь разъедает человека, как аккумуляторная кислота; все, что раньше нравилось, вдруг ускользает. А если и сохраняется вкус ко всему, что раньше приносило радость, предаваться этим удовольствиям некогда. Понимаете? – Мы не понимали, но с серьезным видом закивали. – Вот я и назвал свою дочку Фэнни, – продолжал он. – И когда вы, девочки, через пару лет превратитесь в автоматы по производству младенцев, надеюсь, вы тоже назовете своих дочек Фэнни, как и я.

Раздались смущенные смешки; мы не знали, что и думать, хотя чувствовали, что он нам нравится. Он ненадолго перестал говорить, расколол еще пару орехов, а затем уже более спокойным голосом стал рассказывать о своих любимых писателях – Диккенсе, Флобере, Толстом, Чехове, Джойсе.

– Джойс – мой идеал, – сказал он. – Перед памятником его гению – «Улиссом» – я преклоняю колени, хотя сердце мое навек принадлежит «Дублинцам». Ничего лучше «Мертвых» написать невозможно.

Затем Каслман сказал, что сейчас прочитает отрывок из «Мертвых», несколько последних абзацев, и достал книгу в мягкой обложке цвета морской волны. Когда он начал читать вслух, мы перестали теребить карандаши и крутить колечки на пальцах, и даже ленивая послеобеденная зевота разом прошла. Отрывки из этой повести, особенно ближе к концу, потрясали, все присутствующие в аудитории обратились в слух и замолчали. Он читал благоговейным тоном, а закончив, несколько минут рассуждал о смысле смерти несчастного обреченного Майкла Фюрея, который в рассказе Джойса стоял на улице холодной ночью, ожидая свою возлюбленную, замерз и умер.

– Я убить готов за способность написать хотя бы наполовину столь же хороший рассказ. Я не шучу, – сказал профессор. – Ну ладно, ладно, шучу, – он покачал головой. – Но если реально оценивать свои способности, я понимаю, что мне никогда не светит даже приблизиться к уровню Джойса. – Он замолчал, застенчиво отвел взгляд, а потом добавил: – Ну вот, кажется, сейчас самое время признаться, что я сам пытаюсь писать. Написал пару рассказов. Но сейчас, – поспешно спохватился он, – мы должны говорить не обо мне, а о литературе! – Последнее слово он произнес насмешливо, лукаво, и оглядел собравшихся. – Как знать, может, однажды кто-то из вас напишет великое произведение. С вами еще не все ясно.

Видимо, он подразумевал, что с ним-то уже все ясно, и ясно, что все плохо. Некоторое время он рассуждал, и самые прилежные девочки из группы конспектировали. Я украдкой заглянула в тетрадку Сьюзан Уиттл, рыжей девочки в мохеровом свитере, у которой была привычка краснеть по любому поводу. На странице тетради на пружинах та вывела своим каллиграфическим почерком:



Художественная проза = ИСКУССТВО ПЛЮС ЭМОЦИИ! Например, романы Вирджинии Вульф (Вулф?), Джеймса Джойса итд. Важен чистый опыт. Сравнения!! PS Забрать гирлянды и бочонок для вечеринки СЕГОДНЯ.

За высокими окнами Сили-холла небо постепенно тускнело; внизу какие-то девочки шагали по дорожкам, но я не их замечала; подумаешь, люди гуляют. Я взглянула на профессора Каслмана и увидела перед собой новоиспеченного отца, чьи жена и младенец сейчас лежали в тепле послеродового отделения местной больницы; эмоционального, умного человека, слегка прихрамывающего на одну ногу – скорее всего, ранение с корейской войны, подумала я, а может, последствия перенесенного в детстве полиомиелита.

Я представила десятилетнего профессора Каслмана внутри аппарата Энгстрема [7], круглой железной бочки: вот лежит он там, одна голова торчит, а добрая медсестра читает ему «Оливера Твиста». Зрелище было жалкое, и я чуть не расплакалась от сочувствия к бедному мальчику, которого в своем воображении отчасти уже начала ассоциировать с самим Оливером Твистом. Я вдруг прониклась к профессору Каслману простым человеческим теплом, и не только к нему, а и к его жене и маленькой дочке, трем звездам в хрупком созвездии Каслманов.

Когда занятие закончилось, многие девочки попытались наладить личный контакт с профессором, словно хотели приманить его: «Эй, сюда!» Не думаю, что все они представляли его своим любовником, ведь как-никак он был женат, но сам этот факт делал ситуацию даже более пикантной.

– Пишите о том, что знаете, – посоветовал он, дав нам первое письменное задание.