Протянула руку. Он загородился тележкой:

Но так думало меньшинство. Согласно господствующему взгляду, в случае малых народов вообще и малых народов Севера в особенности равенство было лицемерием, а права человека — фикцией. «При равных условиях выигрывает всегда сильнейший и лучше знающий “правила игры”. А северные народы, увы, на своей родной земле пока таковыми не являются»^{1473}. Иначе говоря, индивидуализм и конкуренция аморальны, если одна из сторон не способна конкурировать на равных. Государство должно практиковать «разумное вмешательство»^{1474} и оказывать поддержку «не просто людям, живущим на далеком холодцом Севере, а именно народам в их стремлении к выживанию и сохранению этнической самобытности»^{1475}. Большинство сторонников свободы выбора имели в виду коллективный выбор (через избирательную систему или референдум) и коллективное национальное будущее и исходили из того, что этот выбор предусматривает некие формы защиты и обособления^{1476}.

– Уйди. Уйди. Уйди от меня.

С учетом широко распространенного убеждения в абсолютной важности национальной принадлежности (в культурном и биологическом смысле), казалось естественным защищать все формы «этнической уникальности». По словам Таксами, «каждый народ, независимо от его величины, уникален, и утрата хотя бы одного — незаменимая утрата для мировой культуры, для мирового сообщества в целом»^{1477}. Более того, по мнению большинства северных ученых и общественных деятелей, коренные народы Севера более уникальны и более незаменимы, чем другие.

Маринин муж догнал ее.


Этнографов, изучающих материальную и духовную культуру этих народов, всегда поражает ее самобытность и возможность адаптации к местным условиям, соблюдение благодаря ей принципа экологического равновесия в природе…; принцип коллективизма… необычайная простота, граничащая с гениальностью, и изящество форм жилых построек, одежды, обуви, яркость и образность мышления^{1478}.


– В чем дело? – строго спросил он.

– Миша, прости, нам с Константином Павловичем надо поговорить…

Эта «хрупкая цивилизация» противостоит «напористой, самодовольной, технократической»^{1479} культуре индустриального общества, которая, «подобно танку, проходится по телу непонятной и чуждой ей северной культуры»^{1480}. Политические и научные аргументы снова догнали художественную литературу — отчасти потому, что беллетристы (в первую очередь Санги, Айпин и Неркаги) превратились в активистов, а отчасти потому, что многие ученые выступали в качестве русских интеллигентов, т.е. в качестве защитников подлинной нравственности и интересов «народа». В дискуссиях о судьбе коренных народов царил Дерсу Узала, и большинство участников считали стихийную защиту окружающей среды наиболее драгоценным качеством традиционных обществ. «Нет сомнения, что культура коренных народов Севера, в особенности их экологическая культура, более целостна и органична, чем культура мигрантов, поскольку она отражает многовековой гомеостаз между человеком и северной природой»^{1481}.

– Полиция! – вдруг закричал охранник. – Помогите! Ненормальная! Психованная! Пристает! – и убежал в дверь с надписью «служебный вход».

Как объяснял Санги, «исторически так сложилось, что в течение многих веков европейцам приходилось вести войны, что-то захватывать, кого-то порабощать… Северные же аборигены в тот же период доводили до совершенства взаимоотношения с окружающей природой»^{1482}. Иными словами, резервации или этнические территории были нужны не только для того, чтобы утвердить подлинный суверенитет, не только доя того, чтобы обеспечить самостоятельное использование (или неиспользование) природных ресурсов, и даже не для того, чтобы сохранить этнические различия ради них самих, а в первую очередь для того, чтобы сохранить культуры, которые являются одновременно высшими в моральном отношении и неконкурентоспособными — в промышленном. Качества эти были, разумеется, двумя сторонами одной и той же медали.

Марина дернулась бежать за ним.

– Марина! – муж схватил ее за руку. – Что происходит?


Миропонимание европейское, миропонимание коренного населения — принципиально разные. И отношение к природе совершенно разное. Если европеец относится к природе как к партнеру, от которого надо получить «больше» и «подешевле», то коренное население живет в природе, вместе с ней и относится к самому себе как к продолжению природы^{1483}.


– Прости, – сказала она. – Ничего. Потом скажу.

Таким образом, цель создания резерваций заключалась в том, чтобы позволить коренным северянам «быть самими собой»: жить в традиционных поселениях, заниматься традиционной хозяйственной деятельностью, есть традиционную пищу, носить традиционную одежду, практиковать традиционные ценности и говорить на языке своих предков^{1484}.



Предложенное решение столкнулось с серьезной проблемой. Было известно, что тысячи молодых северян утратили свои этнические черты вместе с языком своих предков и традиционными хозяйственными навыками. Кто должен помочь им и их детям обрести их прежнее «я» (как его определяли этнографы и писатели)? Кто должен убедить их, что их прежнее «я» подлежит возрождению? Ответ был понятным, хотя и не всегда ясно изложенным: единственными проводниками позитивных перемен были Российское государство и русифицированная национальная интеллигенция. Как писали в своем письме к Горбачеву Владимир Санги, Юван Шесгалов, В. Ледков, Роман Руган, Е.Д. Айпин, В. Коянто и Г. Варламова,

Дома они долго молча ужинали. Потом она разговаривала с дочерями по скайпу – они были со своими классами на каникулах, старшая в Италии, а младшая в Германии. Муж тем временем сидел в гостиной напротив выключенного телеэкрана. Что-то читал на планшете.

Батареи квадроцикла были по-прежнему почти полностью заряжены. Я переключилась на электродвигатель – он работает тише. На бензине квадроцикл ездит быстрее, чем на электричестве, и это – еще одна причина сохранить остатки топлива, пока мы не вернемся в колонию с Виолой. Если чужаки погонятся за нами, придется удирать что есть мочи.

– Что ж ты у меня ничего не спрашиваешь? – сказала она, войдя в комнату.


что касается депутатов Верховных Советов СССР и РСФСР от районов проживания народов Севера, то было бы желательно избирать людей образованных, политически грамотных, с государственным мышлением, свободно владеющих родными языками и способных решать насущные проблемы экономического и социального развития сегодняшнего Севера на соответствующем уровне^{1485}.


Кора сидела молча. Она держала в руках электрошокер и внимательно оглядывала окрестности. Казалось, выдержка у нее на исходе, и она вот-вот сорвется и начнет стрелять во все, что движется. Мне так жаль, что я втянула ее во все это. Не будь я так заинтересована в том, чтобы произвести на нее впечатление…

– Из уважения к твоей частной жизни и личному пространству, – осклабился Миша.

При поддержке сочувствовавших им русских интеллигентов эти люди («культурное ядро нации»^{1486} и сами русские интеллигенты) должны были использовать парламент, Ассоциацию народов Севера и местные культурные организации для того, чтобы «вернуть [северные народы] к истокам, к их традиционному образу жизни, к привычным занятиям»^{1487}. Согласно Уставу общества Кетской культуры, например, важнейшей задачей членов этого общества было «научить кетский народ и другие народы уважать язык, историю, культуру, хозяйственные традиции кетов, пропагандировать историческое, культурное и языковое наследие кетского народа»^{1488}.

– Я все равно расскажу.

– Как хочешь, – Миша был явно обижен. – Я не настаиваю.

– Перестань так думать, – вдруг проговорила она негромко – так, что голос было едва слышно за гулом мотора.

Это означало, что Северу нужны музеи, книги, клубы, вузы, преподаватели, учебники и издательства, что необходимо снова открыть централизованный Институт народов Севера для подготовки национальной элиты и что крупные школы-интернаты следует заменить небольшими школами, возможно, «полукочевыми» или с неполным учебным графиком, где дети коренных народов учились бы навыкам, необходимым в традиционном хозяйстве^{1489}.

– Это я настаиваю! – сказала она, садясь на диван рядом с ним. – Давай прямо сразу резко. Я погубила этого человека. Сломала ему жизнь, прости за пафос. Но это так и есть. Двадцать один год назад.

Я едва не слетела с дороги.

Миша помолчал, помотал головой, посчитал в уме и спросил:

– Что-что? – переспросила я.

Иными словами, большинство северных реформаторов надеялись, что государство внесет существенный вклад в дело защиты и возрождения коренных народов — отчасти по финансовым причинам, отчасти потому, что аборигенные народа не способны защитить себя сами, и отчасти потому, что никто не хотел, чтобы в резервациях (или суверенных республиках) сохранялся status quo: отступление назад, как и путешествие в будущее, требовало больших усилий. Отсюда попытки Ассоциации стать частью российского правительства (ее лидеры, получившие российское образование, намеревались стать посредниками между своими народами и государственной машиной, повышая образовательный уровень первых и направляя «разумное вмешательство» со стороны последней). Отсюда, наконец, попытки некоторых активистов, включая лидеров Ассоциации и видных северных парламентариев, воскресить Комитет Севера, закрытый полвека назад, когда культурное своеобразие (равное отсталости) было «окончательно преодолено»^{1490}.

– В пятнадцать лет? – потом усмехнулся и добавил: – Типа рассказ Бунина «Легкое дыхание»? Правда, там ее какой-то мужик застрелил в конце.

Она мрачно ухмыльнулась.

– Типа гораздо хуже, – сказала Марина. – Я жива, как видишь. А он охранник в магазине. Отсидел. А был главный инженер в московском филиале английской фирмы. Это мой отчим. Женился на маме, когда мне было тринадцать. Я в него через пару лет влюбилась. Пыталась соблазнить. Он меня послал подальше. Он же порядочный человек. А я сказала маме, что он меня изнасиловал. Мама как раз была в командировке. Работала на выборах Ельцина. А мы с ним дома, одни, целую неделю. Я мимо него хожу по-всякому, он никак. Мне жутко обидно, я же красивая. Правда я красивая? Нет, ты скажи?

– Нет, мысли читать я не умею, если тебя это волнует. Но у тебя всегда такой вот взгляд, когда ты волнуешься, что я слишком хороша для тебя, что ты втянула меня во что-то, что мне не по душе… Блин, ты действительно думаешь, что я потащилась бы с тобой, если бы не хотела этого? Если бы я в этом… не нуждалась? – Она покачала головой. Ветер трепал ее кудри. – Знаешь, как я поняла, что ты все время смотришь на меня в классе? Потому что я тоже на тебя смотрела. Это всегда было взаимное чувство. Я поцеловала тебя первой, не забыла?

– Правда, – сказал Миша. – А ты его до сих пор любишь? Только честно. Я не обижусь. Я знаю, так бывает. Ничего.

– Но… ты же пришла в гости только потому, что хотела узнать, существует ли Виола…

В чем бы ни заключалась государственная помощь, природа отношений между Москвой и различными местными организациями оставалась неясной. Коренные народы Севера были суверенными народами, но они нуждались в помощи Российского государства, чтобы заявить и сохранить свой суверенитет. Эта дилемма лежала в основе реформистской идеологии. Если многообразие предпочтительнее общности, если подлинное многообразие основано на этичности; если все этнические группы равны и если все равные народы суверенны, то коренные северяне имеют право на национальное государство или, по крайней мере, на автономную административную структуру, равную аналогичным структурам других республик. Но это не представлялось возможным потому, что коренные северяне являются незначительным меньшинством на своей территории, и потому, что в их культуре есть своеобразные черты, которые делают их неконкурентоспособными в современном обществе. Более того, если культура аборигенных народов «качественно отличается» от большинства других и если это различие проявляется в неспособности адаптироваться к постиндустриальной социальной среде (в противоположность доиндустриальной окружающей среде), то формальное равенство может привести к разрушению этой культуры, а значит, если эта культура достойна сохранения, то заниматься этим сохранением должен кто-то за пределами традиционного сообщества — будь то Российское государство, коренная интеллигенция, получившая русское образование, или (скорее всего) сочетание того и другого. Что, разумеется, противоречит общепринятым принципам народного суверенитета и подлинной демократии.

– Что ты, что ты, – торопливо сказала Марина. – Честно, нет. Я люблю тебя, Дашу и Алису и память о покойной маме. Мне хватает. Так вот, значит. А в предпоследний день я к нему в комнату пришла, с бутылкой коньяка «Мартель», и спросила, что такое означают эти буквы на этикетке: V.S.O.P.

– Ну да. – Она посмотрела на меня как на дурочку. – Если бы ты солгала насчет нее, я бы поняла, что ты лгунья. Я не стала бы водить дружбу с лгуньей. Мишель, храни его небо, подкинул мне отличный повод сходить на разведку. Может, мы бы поняли, что не подходим друг другу. На это ведь тоже нужно время… – Кора смотрела на горизонт, на быстро приближавшуюся линию гор. – Время, – повторила она.

– Я знал, но забыл, – сказал Миша. – Типа возраст, как у нас звездочки.

Разные авторы решали эти проблемы по-разному, но большинство исходило из одних и тех же принципов. Война против отсталости и национального «содержания» завершилась. Будущее народов Севера лежало в прошлом.

Я поняла, что она права, поэтому промолчала, продолжая вести квадроцикл.



– Да, – сказала Марина. – А я тогда честно не знала. А он засмеялся и говорит: «Виноградный сок особого приготовления». Я ему: «Раз сок, давайте выпьем?» Он мне: «Нет, это же коньяк, ты что». Ну, я стала к нему прислоняться. А он так строго на меня посмотрел и сказал: «Прекрати немедленно. Ты ненормальная? Психованная? Еще раз рыпнешься – маме скажу. Иди отсюда». Ну я и пошла, на дискотеку. Морду кошечкой накрасила, и вперед. В сто двенадцатую школу. Как раз были майские праздники. Ну и там прямо на верхней лестнице, у дверцы на чердак, дала Мишке Зайцеву.

То, что мы на правильном пути, подтвердила огромная туша львиного червя. Возможно, это тот самый, что пытался напасть на Кору на нашем первом свидании. Брюхо вспорото от пасти почти до кончика хвоста, внутренности раскиданы по земле, медленно остывая. Я остановила квадроцикл и осмотрела тушу.

– Кому? – муж ее Миша вскочил с места. – Кому-кому?

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В экосистеме Загрея львиные черви – высшие хищники. Убить такого мог только кто-то очень большой и сильный.

– Мишке Зайцеву из десятого «Б» сто двенадцатой школы, – захохотала она. – Где тебе помнить! У тебя таких было по три в день! Тем более что у меня была морда кошечкой накрашена. Потом уже поймала тебя в «Трансгазе».

И этот кто-то поистине ужасен.

– Погоди, – Миша никак не мог поверить. – Правда, что ли?

– Что с ним случилось? – прошептала Кора.

– Ну, чем тебе поклясться? Здоровьем Даши и Алисы? Памятью мамы?

— Знаешь, Китти, если ты помолчишь хоть минутку и послушаешь меня, я тебе расскажу все, что знаю про Зазеркальный дом. Льюис Кэрролл. Сквозь зеркало и что там увидела Алиса[116]  
– На него напал кто-то еще более крупный, – ответила я. Жуткие следы когтей на шкуре червя не могли быть оставлены местным хищником; его определенно убили те пришельцы. – Мы на верном пути.

– Не надо! – сказал суеверный Миша. – Верю, верю, верю. А почему молчала?

Кора вздрогнула.

Эта книга — история чуждости. На протяжении своего знакомства с народами Севера русские считали их радикально отличными от себя. Иноземцы, инородцы, язычники, дикари, дети природы, первобытные коммунисты, национальные меньшинства или вымирающее туземное население — коренные северяне всегда были чужаками. Даже после того как Советское государство формально отменило все различия «по содержанию», официозные писатели, теоретики и администраторы продолжали рассматривать «пережитки» былой чуждости как важную, хотя и преходящую, реальность, с которой следует считаться, пока «национальная форма» и «социалистическое содержание» не поменялись местами и различия не заявили о себе под знаменем суверенитета. Иноземцы прошли полный круг; более того, оказалось, что они никогда не переставали быть иноземцами.

– Не знаю, хватит ли мне духу идти дальше.

– Да так. Зачем болтать. Ты хоть рад, что ты мой первый мужчина? Чего молчишь? Хочешь спросить, кто был второй, третий и так далее? Да никто! Ни-кто! Потому что меня тошнит от всего этого.

Как бы ни изменялись определения, объяснения и окончательные решения, одно оставалось неизменным: отличие подразумевало иерархию. Отсталые племена или мудрые хранители окружающей среды, народы Севера всегда были «лучше» или «хуже», «над» или «под», «более» или «менее»; чужеродность всегда предполагала моральное суждение. Альтернативу этому подходу предложили сами коренные северяне в неоднократных спорах со своими российскими наставниками. Как сказал чукотский шаман,

– Но нам нужно идти дальше, помнишь?

– А зачем тогда я?


вы люди русские, Бог дал вам и веру русскую и лошадей; потому у вас и вера русская, и ездите вы на лошадях, а сам Бог на небе. Мы люди-чукчи, Бог дал нам и веру чукоцкую и оленей; потому у нас и вера чукоцкая, и ездим мы на оленях, а сам Бог на небе. И так вы, русские, веруйте по-русски и оставайтесь со своими лошадями, а мы, чукчи, будем веровать по-чукоцки и останемся с нашими оленями^{1491}.


– Черт возьми, да. Нужно. – Кора бросила еще один тревожный взгляд на горизонт и повернулась ко мне. – Можно спросить тебя кое о чем прямо сейчас? Хочу, чтобы ты ответила сразу.

– А ты – моя судьба. Первый мужчина, я же говорю… Ну, прости. Прости. Я тебя люблю, правда. Вот, – она замолчала, глядя в окно.

– Давай. – Я снова завела квадроцикл. Что-то в туше львиного червя меня смутило. Чего-то с ней не так. Может, дело в том, как она выпотрошена? – В чем дело?

Понятно, что подобная симметрия — еще одна версия принципа «отдельный, следовательно, неравный». В мире «чукотской веры» настоящими людьми считались только члены своего сообщества; «чукчи» и «люди» означало одно и то же; а смысл любого действия определялся тем, совершил ли его друг (сородич) или враг (чужеземец)[117]. Обычаи и духи были «истинными», если они были своими; существовало столько же истин, сколько народов.

Наверное, спросит, верю ли я в то, что мы выберемся отсюда живыми. Или хочу ли я остаться на Загрее. Или…

– А дальше? – спросил Миша.

Русские крестьяне и казаки, поселившиеся на Севере, жили в том же мире. Обычное право и обыденная мораль не были полностью применимы за пределами общины: границы группы единоверцев, связанной узами взаимных обязательств, по большей части совпадали с крестьянской общиной или казачьим поселением. То, что дома считалось нечестностью, в отношениях с государственным чиновником было дипломатией, а в отношениях с местным охотником — торговлей. «Азиаты» имели право на свои традиции и верования, потому что таков «их языческий обычай». Они были чужими и ничего другого от них не ждали.

– Ты возьмешь меня с собой?

– Ага! – засмеялась она. – Интересно стало? То-то же! Ладно. А дальше все как по нотам. По статьям в газетах и журналах. Пришла домой, сунула в машинку свои трусы, и простынку, и пододеяльник. Специально, чтоб следователю сказать, что я со страху все застирала. А утром Константин Павлович на работу ушел, а через час мама из командировки. Я к ней со слезами: он меня изнасиловал! Его прямо с работы в СИЗО повезли. У мамы были связи, она же в штабе Ельцина. Закатали на десять лет, кажется. Меня на суде не было, чтоб не травмировать мою хрупкую детскую психику. Но следователю я рассказала про коньяк. Что он меня спаивал. И говорил, что это «виноградный сок особого приготовления, видишь, девочка, написано – V.S.O.P». Убедительно, правда?

Но были и другие, «западные» россияне, которые верили в универсальные ценности и равенство и потому с подозрением относились к многообразию и двойным стандартам. Немецкие ученые XVIII в. и их русские ученики рассматривали мир как гармоничное целое и приравнивали отличия к неполноценности, в то время как церковь — не всегда с одинаковым рвением — выполняла свою вселенскую функцию, применяя одно и то же мерило ко всем чадам Божьим. В обоих случаях терпимость по отношению к «чукотской вере» была грехом — против прогресса или против божественного откровения. Когда абсолютная моральная последовательность (отождествление себя с другим) оказывалась невозможной, ученые и миссионеры оправдывали уступки релятивизму, причисляя туземцев к детям. Таким образом, их можно было считать в полной мере людьми (не вполне чужими), но людьми, временно не готовыми к тому, чтобы к ним относились, как ко всем остальным.

Мне с трудом удалось сдержаться и не вдарить по тормозам. Я вертела головой, глядя то на дорогу, то на Кору. Вообще-то никакой дороги тут не было – стоило отвлечься, и все могло закончиться плохо. Кора, конечно, нашла самое подходящее время.

– Правда, – сказал Миша. – Ну и что теперь?

– Что?!

– Он все потерял. Мама с ним развелась, понятно. Так одна и доживала, ты знаешь.

Попав в эту категорию, малые народы вступили в большую и разнообразную группу невинных, которая всегда сопровождала «великую цепь бытия». Рост, прогресс и развитие могли представлять собой либо улучшение, либо упадок, и после временного пребывания ссыльных романтиков во глубине сибирских руд замерзшие «младенцы человечества» превратились в детей природы, встав в один ряд с обитателями Золотого Века, Авалона, Эльдорадо, Утопии, Эфиопии, Америки и прочих Аркадий^{1492}. Они остались чужаками, но их место в иерархии изменилось. Они были лучше благодаря их неполноценности; цивилизованнее по причине неиспорченности цивилизацией; вернее «нашим» ценностям, чем «мы» сами^{1493}. Это был вид снисхождения — дети невиннее взрослых, пока они инфантильны, и их совершенство по определению не может быть полным (как в случае первобытных коммунистов Маркса, варваров Ницше и первичных орд Фрейда)^{1494} — но, если следовать ей в административной политике, любовь к благородному дикарю могла иметь очень серьезные практические последствия. Собственное возвращение к былой невинности могло быть неосуществимым, но политика протекции по отношению к тем, кто еще не испорчен, могла представляться одновременно реалистичной и благородно-искупительной.

– Я знаю, что ты улетишь, как только вернешь Виолу. Ты должна. Твои родители… – она помедлила. – Они, ну умерли, и правление не позволит остаться здесь андроиду, и я бы на твоем месте не осталась. Даже я тут не хочу оставаться, честно. Ты возьмешь меня с собой?

– Почему одна? – возразил Миша. – Мы ее любили! У нее были внучки!

– А как же твоя мать?

– Да, да, – отмахнулась Марина. – Я, честно, думала, что он вообще пропал. Или что его блатные убили. На зоне педофилов не любят. А он вот как. Ужасно. Все потерял. И все из-за меня. Из-за тупой и злобной мести – а за что? Ни за что. Горе какое. Миша! Ты меня любишь?

Вера в линейный прогресс и противоречивое отношение к его моральным последствиям находились в центре интеллектуальных дебатов XIX в., и «туземный вопрос» в интерпретации областников, народников и прочих «прогрессивных» интеллектуалов был в первую очередь попыткой согласовать не совместимые друг с другом романтические и рационалистические аргументы. С одной стороны, прогресс и равенство требовали, чтобы туземцы повзрослели и чтобы к ним относились с уважением, подобающим взрослым, а это, если исходить из постоянства «человеческой натуры», означало, что к ним следует применять универсальное моральное мерило. С другой стороны, применение этого мерила обнаруживало чистоту и невинность, которые заслуживали защиты как от прогресса, так и от равенства. Большевики попытались разрешить эту дилемму: согласно их теории, ничто не заслуживало защиты от прогресса и равенства и никто не мог избежать прогресса и в конечном счете равенства. Некоторые «старые большевики» с глубокими народническими корнями возражали против универсального применения этого подхода, но, когда Сталин и его соратники в деле культурной революции поставили вопрос ребром, «коренным племенам северных окраин» пришлось без промедления присоединиться к современному (взрослому) миру. Но представления о различиях пережили культурную революцию, и когда в 1960-е годы благородные дикари вернулись, они нашли свои семейные традиции нетронутыми. Благородство приходило, уходило и возвращалось вновь, но различия как форма неполноценности сохранялись.

Кора медленно покачала головой.

– Да, – сказал Миша и обнял ее. – Да, люблю тебя, люблю, ты ни в чем не виновата, ты была глупая, маленькая, глупый подросток, забудь!

– Надо что-то для него сделать. Иначе я просто сдохну. Я не могу вернуть ему двадцать один год. Но что-то надо.

Едва ли можно сомневаться, что изменения в восприятии были связаны с представлениями русских о самих себе. Пока природа русскости определялась в терминах православного христианства, народы Севера рассматривались как язычники, подлежащие спасению путем крещения, а после появления оппозиции между культурными и отсталыми народами русская интеллигенция (которая сама была порождением этой оппозиции) неизменно оценивала страну, «народ» и всяческих азиатов и европейцев с точки зрения всемирной эволюции. Народы Севера можно было любить или презирать, жалеть или уважать в зависимости от того, что участники дебатов думали о прогрессе и развитии, но неизменным оставалось то, что они всегда думали о прогрессе и развитии. При этом нельзя сказать, что все представления русских о коренных народах Севера (и вообще колониальные представления) были «самодостаточными фантазиями, не имеющими никакого отношения к реальности» (не считая тех, которые Эдвард Сайд назвал «реалиями господства»)^{1495}. В некоторых случаях представления менялись, потому что политика, основанная на прежних представлениях, не приводила к ожидаемым результатам, и коренные народы отказывались играть предложенную им роль, не будучи в состоянии продемонстрировать, например, что у них имеются полноценные священнослужители, военачальники или пролетарии.

– Она любит меня. Знаю, что любит. Но Загрей она любит не меньше. Ей хочется все тут устроить так, как она говорила. Она хочет стать тем самым человеком, что воплотит мечту в жизнь. Отец потому и ушел от нас – не мог смотреть, как она сама себя сживает со свету.

– Хочешь, твоей мамы квартиру на него перепишем? Вот эту, двушку на улице Волгина?

И теперь эти существа с исследовательского корабля сживают со свету Загрей. Было бы ужасно смешно, не будь так грустно. Я прикусила губу.

Неверным кажется и утверждение, что все колониальные представления в конечном итоге обусловлены «грубым политическим фактом» колониального владычества^{1496}. Даже вечно популярный образ неполноценности северных народов (включая их превосходство в силу мудрой простоты) не был неизбежным следствием имперской гегемонии. Перемены, которые происходили в северной жизни, не имели прямого отношения к определенным русским представлениям, потому что они не затрагивали принципы, на которых эти представления были основаны. Если все общества оцениваются в соответствии со степенью их «вестернизации» — а именно так они оцениваются в России по крайней мере с XVIII столетия, — то реально «значимые» перемены должны заключаться в зримом приближении к Западу, т.е. в выполнении определенных экономических, социальных и культурных условий. То, что этого не произошло в субарктической Евразии, Африке и России, не значит, что этого, к счастью или к несчастью, не может произойти никогда и ни с кем. Эстонцы, которые в России XIX в. обычно изображались как «убогие чухонцы», превратились в олицетворение западной развитости и «культурности» после их повторного присоединения к империи в 1940 г. «Тест на развитость» можно, конечно, оспорить, но совершенно очевидно, что от него никогда не отказывались. Иначе говоря, малые народы Севера обладали определенной сущностью, которая не ставилась под сомнение с начала XVIII в. и которая налагала строгие ограничения на характер суждений об их жизни. Пришельцы из дальних стран могут быть чем угодно и кем угодно, от снежного человека до И-Ти и от гуигнгнмов до мистера Спока, но охотники и собиратели тайги и тундры должны оставаться дикарями, благородными или не очень, пока они остаются охотниками и собирателями.

– Хочу.

– Наш шаттл – далеко не премиум-класс, – наконец сказала я. – Там достаточно места – он рассчитан на четверых, – но только впритык. И мы не сможем развернуться на половине пути. Если ты передумаешь, придется тебе найти кого-то другого, кто отвезет тебя домой.

– А не жалко? Мы ж ее для Дашки держали.

– Я все это прекрасно понимаю, – ответила она. – И все равно хочу лететь с тобой.

Взаимоотношения между этими образами и туземной администрацией проявлялись на множестве уровней и действовали в обоих направлениях. С одной стороны, последствия правительственной политики могли привести к изменению восприятия и появлению новой политики, как случилось, когда провал попыток обнаружить классовое расслоение привел к открытию женского пролетариата. С другой стороны, понятия, рожденные в совсем другом контексте — по большей части в сфере оппозиции «Россия — Запад», — применялись к народам Севера и часто воплощались в политические действия, как случилось, когда северянам пришлось последовать за русскими в деле построения социализма (и по ходу дела изменить теорию «скачка через стадии развития»). По меньшей мере в двух случаях — при Сперанском и Смидовиче/Скачко — немецкий романтизм и его наследник, русское народничество, достигли вершины имперской иерархии и превратили благородного дикаря в строгого судью законодательной практики. Если русские были носителями морального разложения, а народы Севера были достойны восхищения в той мере, в какой они были не похожи на русских, то лучшим колониальным правительством было наименее активное колониальное правительство, что часто означало, в интересах «опеки», более бюрократическое колониальное правительство. Уставы 1822 и 1926 гг. включали несколько совершенно неромантических практических положений, Сперанский и Скачко оставались верны принципам эволюции, а русские поселенцы продолжали вмешиваться в жизнь местного населения, но не подлежит сомнению, что государственная политика неторопливого патернализма имела ощутимые последствия в деле ограничения идеологического прозелитизма, экономического развития, призыва в армию и сбора налогов. Впрочем, в большинстве случаев позиция Российского государства была гораздо менее терпимой, и вопрос заключался не в том, насколько туземная культура достойна опеки, а в том, стоит ли беспокоиться об опеке народов, чья культура не имеет достоинств. Эпохи, когда государство отвечало на этот вопрос утвердительно, были столь же нечастыми, сколь драматичными. Понадобилась модернизация Петра I, русификация Александра III и сталинское сочетание того и другого, чтобы имперское правительство полностью отождествило себя со своими собственными универсалистскими претензиями (в конечном счете эгалитарными и потому не терпимыми к различиям).

– И еще пенсию пятьдесят тысяч в месяц, – сказала Марина.

Похоже, она уже все решила. Я попыталась хоть на мгновение взглянуть на все это с ее точки зрения. Она хорошенькая, и популярная, и забавная, а еще она в ловушке. Заперта в этой захолустной колонии, где положение ее матери означало, что за ней будут следить, что бы она ни делала, и осуждать, чем бы она ни занималась. Кора всегда будет в тени своей матери. От нее ждут, что она будет держать марку, что станет настоящим лицом Загрея.

– А это еще зачем?

Каждый раз, целуя ее, я ощущала странный привкус машинного масла. Она разбиралась в машинах, хоть и хотела это скрыть. Я влюбилась в тот образ, который она создавала на публике, в ту роль, которую ей приходилось играть. Но теперь настоящая Кора постепенно проступала из-под маски – и она нравилась мне еще больше.

Но эти эпизоды продолжались недолго. Как и в заполярных районах Скандинавии, Гренландии и Северной Америки, природные и социальные условия русской Арктики не способствовали интервенционизму. Земледелие было по большей части невозможным; промышленное развитие — невыгодным; а стратегическая важность региона до XX в. — минимальной. В результате этого долгосрочная иммиграция была ограниченной, а периоды интенсивного культурного и экономического реформаторства — относительно непродолжительными. Торговля пушниной, самое важное и часто единственное связующее звено между северными народами и мировой экономикой, не требовала отчуждения земли и использования принудительного труда. В Сибири, как и в Канаде, она опиралась на сохранение охоты и звероловства, ограничивала приток некоренного населения (за исключением торговых посредников) и требовала больших адаптационных усилий от южных поселенцев, чем от северных звероловов. По иронии судьбы, когда в середине XX столетия представления об экономической роли полярных территорий резко изменились, в моду снова вошел примитивистский канон (в качестве полезной иллюстрации ошибочности теории прямой связи между экономическим «базисом» империализма и его риторическими оправданиями). Идеология экспансии выдохлась еще до начала реальной экономической экспансии, и правительство вернулось к традиционной политике признания фактического неравенства на фоне ритуальных предсказаний неминуемого стирания всех различий.

– А затем, – Марина выпрямилась, – что иначе я пойду в прокуратуру и расскажу, как было дело. Типа явка с повинной.

– Тебе придется попрощаться с матерью. Я не хочу, чтобы ты возненавидела меня, когда поймешь, что сделала что-то… необратимое. И, прошу тебя, относись к Виоле без каких-то предубеждений. Она моя сестра. Я почти всю жизнь знаю такую Виолу – не из плоти и крови, но с добрейшим сердцем. И если тебе будет неприятна сама идея…

– Срок давности, – криво улыбнулся Миша.

– Оливия, я толком не знаю ее, – перебила Кора. – И если буду в ее отношении слегка осторожной – то только поэтому, а не потому, что считаю ее ненастоящей. Конечно, она – человек. Она твоя сестра. И только это важно. А все эти вопросы о том, кто настоящий, а кто нет, оставь философам. Если ты говоришь, что она настоящая, значит, так и есть, и я с этим согласна.

Но насколько обязательно приносить различия в жертву равенству? Все ли отличия иерархичны? Является ли тождество единственной альтернативой неравенству? Таковы центральные вопросы большинства книг о «репрезентациях» — вопросы, на которые большинство авторов отвечает оглушительным «нет» и которые они ставят перед читателем как моральный вызов. Согласно Иоханнесу Фабиану, которого в первую очередь интересуют проблемы «временной чуждости», «отсутствие Другого в нашем Времени до сих пор было формой его присутствия в нашем дискурсе — как объекта и жертвы. Вот что следует преодолеть»^{1497}. (В такого рода литературе «Другой» означает незападное человечество, а «наше» относится к Западу в целом и антропологии — как западной науке о Другом — в частности.) Согласно характерно четкой формулировке Эдварда Сайда, «самая важная задача из всего названного — это… выяснить, каким образом возможно изучение других культур и народов с либертарианской или нерепрессивной и неманипулятивной позиции»^{1498}. Таким образом, вопрос состоит не в том, возможно ли такое изучение, а в том, «каким образом» им заниматься — при том, что выдвинутый теми же самыми авторами тезис о тождестве знания и власти заранее обрекает все такие попытки на неудачу^{1499}.

– Тогда в Фейсбуке расскажу. Попрошу расшарить. Представляешь, в каком говнище мы все будем, включая детей?

Я кивнула.



– Тогда можешь лететь с нами.

Самая решительная попытка примирить различия с равенством была предпринята антропологами-постмодернистами, которые использовали полифонию, диалог и «единовременность» в интересном, но в конечном счете неудачном эксперименте по созданию авторских текстов без авторитета автора^{1500}. Стивен А. Тайлер заходит дальше прочих в отрицании современности, «для которой другие — лишь призраки из романтизированного прошлого, вызванные как аборигены из дальних стран, чтобы оправдать и узаконить отчуждение [западного мира] своей чрезвычайной чуждостью» — ради того, как выясняется, чтобы вызвать духов романтизированного будущего, в котором «оральность подразумевает в качестве ключевых понятий соучастие, совместные усилия, здравый смысл, взаимность, коммуникацию и общность (communis) в противоположность нашей “буквенной” эпистемологии бытия, познания и репрезентации, основанной на отчужденных и безличных наблюдениях трансцендентального, паноптического эго»^{1501}. Постмодернистский рай совпал с первобытным коммунизмом.

Константина Павловича уговорили переехать в двушку на улице Волгина. Миша принес ему конверт с пятьюдесятью тысячами и обещал, что так будет каждый месяц.

Кора улыбнулась. Она открыла рот, собираясь что-то сказать, когда впереди показались склоны гор. Кора так и осталась с открытым ртом, глядя на жуткую картину впереди.

Сходным образом Джоан Скотт утверждает, что равенство «означает игнорирование различий между людьми с определенной целью и в определенном контексте», но отказывается отнести женщин к общей категории «человечества» (поскольку это ведет к утрате чисто женского опыта) и отвергает бинарную оппозицию половых различий (поскольку это приводит к игнорированию различий внутри категорий). Решение, согласно Скотт, состоит в том, чтобы «отказаться противопоставлять равенство различиям и постоянно подчеркивать различия: различия как условие индивидуальной и коллективной идентичности, различия как постоянный вызов любым попыткам закрепления этой идентичности, история как повторяющиеся иллюстрации игры различий, различия как глубинный смысл равенства»^{1502}. Таким образом, равенство предполагает подавление различий, но торжество различий ведет к равенству и окончательному исчезновению различий. Когда все сущности и все понятия будут подвергнуты этой процедуре, мир останется без власти и, следовательно, учитывая постулаты самой Скотт, без знания, без коммуникации, без бытия.

Когда Миша ушел, Константин Павлович спустился в магазин напротив, купил две бутылки коньяка «Мартель» V.S.O.P., выпил их и умер от инсульта.

Я остановила квадроцикл и тоже застыла от изумления.

Осенью Марина с Мишей поехали во Францию.

Как большинство разновидностей романтизма, эта философия видит зачатки (или следы) совершенства по нашу сторону зеркала. Если «наша культура» — это «безудержная, агрессивная, подавляющая» культура «крови, смерти и ужаса», «в которой социальные и культурные связи оказываются разорванными, а ивдиввды, внезапно вырванные из своего человеческого и духовного контекста, не в состоянии осознать и реализовать самих себя»^{1503} (не говоря уже о способности уважать различия), то наше спасение — в «других», которые по определению являются противоположностью смерти и отчуждению. В зависимости от того, кто такие «мы», эта группа может состоять из крестьян, женщин или пролетариев, но над всеми ними царят далекие «дикари», обладающие наиболее долгой историей благородства и экзотичности. Они — естественные существа, живущие «по ту сторону хронологического времени» как истинные «включенные наблюдатели Природы» (в противоположность западным «вуайеристам»): «чуждые догмам, опирающиеся на опыт, интегрированные в целостный образ жизни, охватывающий окружающую среду и родственные отношения»^{1504}. Mutatis mutandis, они также самые последовательные деконструктивисты. Шаманы, например, мобилизуют колониальную «инаковостъ» в

Шаттл врезался в землю примерно в десяти ярдах от входа в пещеру. Ударься он о скалу – взорвался бы и избавил нас от смертоносного груза. Вместо этого он, похоже, проехал днищем по земле, разбрасывая в стороны камни и вырывая с корнем кусты, потом наконец остановился и загорелся.

Марина убежала от него, несколько лет маялась, пока получила гражданство, потом перешла в католичество и постриглась в монахини ордена Святой Клары и теперь живет в строгом затворе под духовным руководством известной аббатисы Юлианы, которая изредка пишет ей письма.


творческом использовании импровизированного созидания и преобразования неоколониальных ритуалов исцеления, в которых судьба исторгается из рук Бога и транскрибируется в царство случайности и вероятности. Взамен согоустаноаленного порядка и нерушимой устойчивости его означающего/обозначений, где божественное и природное сливаются воедино, царство случайности выдвигает на передний план эпистемологический мрак колдовства, в котором противоречия и двусмысленности социальных отношений подрывают божественную устойчивость в столпотворении знаков, отрывающих божественное и природное друг от друга и разбивающих их на образы, из которых вступает в игру то, что Барт назвал третьим или приглушенным смыслом^{1505}.




Земля кругом почернела и обуглилась – отличный фон для маскировки. Тут могла затаиться дюжина пришельцев, а мы их даже не заметим. Трава сгорела, большие кусты и деревья превратились в угли. Ничего живого здесь больше нет и уже не будет. Местность походила на спутник какой-нибудь планеты, который покинули работники месторождения, так как полезных ископаемых больше не осталось.

Если «знание и власть — одно», то туземец знал об этом задолго до Фуко; если «догма о нейтралитете исследователя» «наивна, неуместна и неправдоподобна», то он с гневом ее отвергает; и если главной человеческой ценностью является пропаганда многообразия и «утверждение Другого», то на него можно положиться как на самого пламенного и стойкого ее приверженца^{1506}. Как пишет Марианна Торговник, «Тарзан, который мне наиболее по душе, это Тарзан, исполненный сомнений, готовый учиться у черных и у женщин, готовый задавать и искать ответ на вопрос “Что такое человек?” …Он вериг, что обезьяны достойны уважения, любви, страха и внимания (как мы все верим, что этого достоин “наш вид”)»^{1507}.

Но это я пошутил, конечно!

Кое-где на копоти виднелись следы ужасных когтей и гигантских туловищ. Все они вели к самой большой пещере, сходясь вместе у входа.

Неужели все попытки спасти туземцев от чуждости-как-неполноценности приводят к триумфальному возвращению благородного дикаря? Может быть. Может быть, это «вечный момент в развитии человеческой культуры»^{1508}. Может быть, до тех пор, пока мы не достигли полной цельности — а значит, остаемся немного дикарями, — кому-то другому придется нести на себе бремя нашей отсталости.

Осенью Марина с Мишей продали всю свою недвижимость и купили в Риге хорошую квартиру вместе с видом на жительство.



Я выудила из рюкзака пару склянок с плотной желтоватой пыльцой, которые прихватила в родительском кабинете.

У них всё более или менее неплохо. Можно даже сказать – относительно хорошо.

– Держи, – шепнула я, передавая одну из них Коре.

Она побледнела и вытаращила глаза.

и идут по той дороге люди

– Зачем? – шепнула она в ответ.

ОТЛОМОВ И ВРЕТИХИН

Я откупорила свою склянку и вытряхнула пыльцу на одежду. Размазала ее по лицу, рукам, волосам.

– Ваша честь! – сказал адвокат судье. – Мой доверитель требует компенсации морального вреда. Он испытывает тяжелые нравственные страдания. Эти страдания выражаются не только в душевных переживаниях, таких как обида, возмущение, горе, – но и в бессоннице, которая влечет за собой головную боль, удушье, головокружение, жжение в области сердца и тошноту.

– Не знаю, сработает ли на них пыльца, но если да – мы выиграем время, – пояснила я.

– Понял, – сказал судья. – Ответчик, что вы имеете сказать по существу поданного против вас иска?

Судя по тому распотрошенному львиному червю, вряд ли пыльца поможет. Сомневаюсь, что чудовища охотятся по запаху. И все же я готова была сделать что угодно, лишь бы унять этот животный страх в глазах Коры. Все, что угодно – лишь бы она не думала, что мы идем на убой.

Ответчик поднял глаза на адвоката истца, потом на самого истца, который мрачно сидел рядом.

Жуткий, безумный день. Он круто переменил мою жизнь далеко не в лучшую сторону, но зато теперь я уверена, что люблю Кору. Люблю еще как. Да, сейчас я на адреналине, и, возможно, я не буду любить ее так завтра или на следующей неделе, но сегодня мне хотелось, чтобы она осталась со мной навсегда, и мне стыдно за то, что свою сестру я люблю больше. Не будь этого, я бы развернула квадроцикл и погнала прямиком в космопорт, села в шаттл и вместе с Корой рванула в безопасное место.

– Вот! – сказал истец. – Опять смотрит! И молчит!

Но я люблю и Кору, и Виолу, и я собиралась спасти их обеих – или так, или никак. Я должна хотя бы попытаться – это меньшее, что я могла им предложить.

– Вот! – сказал адвокат истца. – Моему доверителю это приносит тяжелые моральные страдания! Моральный вред, проще говоря.

Кора обсыпала себя пыльцой с ног до головы и стала похожа на вооруженный электрошокером призрак, нарисованный желтым карандашом. Я осторожно заткнула пробкой склянку с остатками пыльцы и распихала по карманам еще несколько пузырьков. Надеюсь, они не понадобятся.

– Позвольте, ваша честь! – воскликнул адвокат ответчика. – Но мой доверитель ничего не делает! Он и тогда ничего не делал!

Мамин увесистый пистолет в руке немного успокаивал.



– Готова? – шепнула я.

Месяц назад активист Вретихин стоял в одиночном пикете, а спецназовцу Отломову приказали его разогнать. Он подошел и сказал: «Гражданин, сверните плакат». Пикетчик взглянул на спецназовца, потом сложил вчетверо свой плакат размером в лист писчей бумаги, сунул его в карман. «Пройдемте в автозак», – сказал Отломов. Вретихин опять поглядел на Отломова и без лишних слов повиновался. В автозаке он сидел смирно и время от времени взглядывал на Отломова. Приехали. «На выход!» – скомандовал Отломов. Вретихин, сопровождаемый Отломовым, вылез из фургона и проследовал в отделение полиции.

– Ага, – отозвалась Кора.



Она дрожала как осиновый лист. Нет времени выяснять – нужно идти. Я спрыгнула с квадроцикла и зашагала по выжженной земле к входу в пещеру. Кора поспешила за мной и вскоре догнала. Дальше мы идем в ногу. И вскоре зияющая скалистая пасть Загрея проглотила нас обеих.

– Он молчал и на меня смотрел! – сказал истец. – С немым, блин, укором! Как будто мученик какой. Я, конечно, извиняюсь перед верующими! Как будто я виноват. А я выполняю приказ. И при этом не превышаю. Я его пальцем не тронул.

– Вот! – сказал адвокат истца.

Глава шестнадцатая

– Нет, это я говорю «вот!» – сказал адвокат ответчика. – То есть ответчик не оказывал сопротивления, так? Подчинялся законным распоряжениям представителя власти, так? В чем проблема?

Во тьму

Солнечный свет освещал только первые десять футов пещеры. Дальше было холодно, темно и пахло плесенью, гнилью и затхлостью. Кора прильнула ко мне, когда стало совсем уж темно. Я чувствовала, как она дрожит. Похлопала по плечу свободной рукой, пытаясь успокоить. Стоило предвидеть заранее, что так и будет, а сейчас – поздно что-либо говорить.

– Если бы оказывал и не подчинялся, тогда было б уголовное дело! – сказал адвокат истца. – А у нас гражданский иск. В гражданском процессе. Своим нарочито покорным молчанием и укоризненными взглядами ответчик вызвал у моего доверителя чувства вины, обиды, возмущения, горя, а также бессонницу, головную боль, жжение в области сердца, головокружение и тошноту.

Биолюминесценция – гораздо более распространенная штука, чем может показаться. Даже мы, люди, ею наделены. Да, технически мы светимся в темноте, просто настолько слабо, что наши собственные глаза не видят этого свечения, вот и кажется, что его нет вовсе. Днем все животные на Загрее, как и на других планетах, тщательно маскируются. Однако ночью…



Может быть, все потому, что самые крупные местные хищники – слепые, а может, просто дело в том, что природа – большая чудачка и не любит, когда ей говорят, что делать… Так или иначе, биолюминесценция на Загрее цветет пышным цветом.

Судья решил, что Вретихин должен выплатить Отломову сто тысяч рублей.

Мы свернули за угол и очутились там, куда не попадал солнечный свет. И вдруг оказалось, что стены вокруг нас сияют. Кора ахнула.

Через месяц Вретихин снова встал в одиночный пикет. Отломов снова его разогнал.

При других обстоятельствах ее реакция меня бы позабавила, но сейчас это опасно. Я укоризненно покосилась на нее. Она потупилась.

На этот раз пикетчик смотрел на спецназовца дерзко и агрессивно.

Да, зрелище крутое: стены не просто светились, они переливались уймой различных оттенков зеленого, синего, красного и желтого. Разноцветные полосы закручивались спиралями и кое-где пересекали друг друга. Это разные виды мха соперничали за территорию. Цвета те же, что у трав снаружи. Папа часто говорил, что это, вполне возможно, и есть та же самая трава, просто приспособившаяся к другой среде.

В третий раз – холодно и презрительно.

Эта мысль заставила меня остановиться и приглядеться, следуя за узорами. Наконец я нашла несколько небольших оранжевых пятен. Оранжевая трава – хищная. Может, и оранжевый мох – тоже. Я не знала, как мне поможет это знание, но знание – сила, и сейчас у меня ее так мало, что всякий обрывок кажется мне ценным.

В четвертый – ехидно и насмешливо.

Кора стояла рядом со мной, но теперь выглядела менее испуганной – скорее изумленной. Прямо сейчас ей открылась новая, невиданная сторона планеты, на которой она прожила большую часть жизни. Немного грустно смотреть на этот ее детский восторг. Сколько у Загрея еще секретов? Сколько из них мы никогда уже не узнаем?

Всё это вызывало у Отломова тяжелые нравственные страдания, сопровождаемые бессонницей, покраснением и нервным зудом кожных покровов, головной болью, а также чувствами обиды, возмущения и горя. И всякий раз судья присуждал ему крупную денежную компенсацию морального вреда.

Я наступила на что-то мокрое и остановилась, глядя на землю. Под ногой у меня – большая лужа неправильной формы, около дюйма в глубину, и я сразу поняла, что это за жидкость – еще до того, как наклонилась и коснулась ее кончиками пальцев. Это человеческая кровь, успевшая подсохнуть. Ничто другое не обладает такой консистенцией. Выпрямившись, я решительно кивнула Коре.

На пятый раз Вретихин на него вовсе не смотрел.

Мы на верном пути.

– Ваша честь! – сказал адвокат Отломова. – Получается, что мой доверитель, находящийся при исполнении, вовсе как бы не существует для ответчика? Он для него пустое место? Это, не побоюсь такого слова, дегуманизация! Мой доверитель переживает тяжелые чувства одиночества, беспомощности, ненужности, неполноценности, а также бессонницу и головную боль! Это уже пахнет разжиганием вражды и ненависти!

По идее, я должна чувствовать себя увереннее, но на деле я словно оцепенела, будто все это происходило не со мной, а с кем-то другим. Может статься, мать Коры была права, и я все-таки андроид. Я изо всех сил ухватилась за эту мысль. Вполне разумно, не так ли: искусственный двойник умершей дочери, абсолютно здоровый и сильный – его не страшно отпускать за ворота, в отличие от настоящей, живой дочери, прикованной к постели из-за болезни, унесшей ее близняшку?

Судья подумал-подумал, переквалифицировал дело и дал Вретихину реальный срок. Но отказал Отломову в компенсации морального вреда. «Уж что-нибудь одно», – сказал он, закрывая заседание.

Генетический недуг Виолы – той, изначальной, – был реален. Могу сказать с полной уверенностью: я видела ее медицинские документы. Мама с папой впервые показали их мне, когда нам исполнилось пятнадцать – они тогда решили заняться нашим половым воспитанием. Все было достаточно прозаично: предохраняйтесь, даже если не думаете, что можете забеременеть, не делайте ничего, что вам не по душе, даже если вам станут говорить, как сильно вас любят, а еще у Виолы генетическое заболевание, и мы до сих пор не знаем, откуда взялась эта напасть, так что, если вы решите завести детей, будьте очень осторожны и готовы ко всему.

И как я тогда не заметила, что генетические тесты были сделаны тогда, когда нам было по три года? Столько всего открылось мне только теперь.

Отломов попытался поймать взгляд Вретихина, но тот отвернулся к конвойным.



Вообще, хотела бы я быть андроидом. Хотела бы убедить себя, что я неубиваемая, что в любом случае спасу свою сестру и доставлю ее на шаттл, увезу Кору с Загрея и все это проверну с уверенной улыбкой – ну я ж бессмертная! Но это, увы, не так, а я – девушка из плоти и крови, только что в лужу этой самой крови наступившая. Может, это кровь моей матери или одноклассника, и как бы я сама себе зубы ни заговаривала, лучше от этого не сделается.

Тогда на следующий день Отломов уволился, а через месяц сам вышел и встал с плакатиком. Чисто по приколу. Его стали разгонять. Он нанес двум разгоняющим телесные повреждения средней тяжести. Ему дали хороший срок.

Мы прошли еще один поворот, и все окончательно пошло под откос.

Он мечтал встретить на зоне Вретихина и поговорить с ним, но не случилось, не совпало. Велика Россия, и много в ней желтой крапивы и сухого плетня.

На стене висел Мишель. Он был заключен в что-то похожее на гамак из студенистой на вид субстанции – одновременно вязкой и твердой. Как будто его окунули в монтажную пену и дали просохнуть. Его глаза были закрыты, голова безвольно поникла. Он не двигался. Я убеждала себя, что он уже мертв и мы ничего не можем для него сделать, но была одна маленькая проблемка: трупы не кровоточат… а Мишель истекал кровью. Медленная, устойчивая струйка бежала из уха, стекала по шее, капала на пену, удерживавшую его в подвешенном состоянии. Если бы виной всему была просто сила притяжения, ручеек бы уже иссяк. А если кровотечение не останавливалось, значит, сердце еще билось.

достовернее ли стала история с тех пор, как?

Я бросила взгляд на Кору. Она, кажется, напугана… но также и опечалена, как будто молча оплакивала того, кого знала почти всю свою жизнь. Она не поняла, что значит эта струйка крови. Я не хотела ей говорить.

ПЛАН «Б»

Я не обязана ей говорить.

В октябре 1975 года в одной из московских школ перед восьмиклассниками выступал ветеран войны, пожилой, но очень бодрый отставной старший лейтенант, пенсионер, бывший инспектор пожарной охраны Григорий Павлович Рыбак. Весной вся страна отметила тридцатилетие Победы, и визит ветерана в школу был делом обычным, но вместе с тем приятным.

Мишель ранен, и ранен серьезно. И еще весь вымазан в какой-то субстанции, какую я никогда раньше не видела, и касаться этой дряни не хочется – вдруг так монстры узнают, что мы здесь? Если чудовища пока что не объявились, никаких гарантий на то, что они так и не появятся, нет. Если мы попытаемся отлепить Мишеля от стены, он только замедлит наше передвижение.

Григорию Павловичу было без году шестьдесят, он был родом из Белоруссии, участвовал в партизанском движении, потом воевал в пехоте, после войны прослужил еще пять лет в Восточной Пруссии, ныне Калининградская область, поступил в пожарное училище, а потом, женившись на командированной ревизорше, переехал в Москву. Он все это рассказал школьникам, прохаживаясь перед классной доской, на которой в честь такого случая был кнопками приколот плакат «С днем Победы!».

Чувство вины распустилось у меня в груди, как ядовитый цветок. Если я не скажу Коре, что Мишель еще жив, то с таким же успехом могла бы убить его сама. Он мне не друг. Я ему ничего не должна. Но Кора…



Любить кого-то и лгать – вещи взаимоисключающие. Если я солгу ей сейчас – положу конец нашим отношениям в дальнейшем. Неважно, как сильно мы рискуем – я должна сказать ей правду.

Это был крепкий старик с маленькими веселыми голубыми глазами. Пиджак с неширокой орденской планкой и медалью к столетию Ленина. Зачесанные назад редеющие волосы. Когда он улыбался, во рту посверкивали два золотых зуба – по краям.

Наклонившись к Коре, я шепнула ей на ухо:

– Он жив.



Она опешила. Я коснулась своей шеи, затем показала на него, обращая ее внимание на стекающую кровь.

Он рассказывал:

Кора, уловив мою мысль, медленно кивнула и одними губами спросила:

– Как быть?

– Послали нас двоих, с напарником, значит, по деревням за пропитанием. Мяса раздобыть для ребят. Голодно было. Зима. Всё подъели. Ну, корову пригнать или овцу забить, притащить. Опасно было. Могли вполне попасться фрицам или полицаям. Командир наш, товарищ Дубовой, дал нам план «Б». Поняли, ребята? По плану «А» – достать мясца, и к своим. А по плану «Б» – если поймают – сдаться в плен, войти в доверие к фрицам, пойти в полицаи, установить связь с отрядом и вообще с подпольем и продолжать диверсии… Шли долго. Снег, мороз. В общем, нас обложили. Пытались отстреляться. Поймали. Ведут. Привели. Я-то помню про план «Б» и напарнику напоминаю шепотком. А он всё орет «смерть немецким оккупантам». Его, понятно, бьют. У меня прямо сердце кровью! А что делать? Посадили нас в закут. Я ему сто раз объясняю про план «Б», а он все свое хрипит. Интеллигент паршивый, извиняюсь, конечно. Я интеллигенцию очень уважаю, у меня супруга окончила московский финансовый, но этот какой-то полный дурак попался. Я ему говорю: «Что родине нужнее? Твой труп в петле? Или десять трупов немцев? Хочешь помереть с толком? Запишись в полицаи, дадут тебе автомат, зайди в столовку или в штаб и дай очередь по фрицам! Вот тогда и ори “смерть фашистам!” Тогда от твоего трупа будет родине польза!» Не понимает. Вроде образованный, а тупой. И еще очень чахлый. Простуженный. Ну вот, – Григорий Павлович вздохнул, – такое, значит, дело… Потом я получил оружие и обмундирование. И, значит, мог свободно передвигаться по району. Приметил одну учительницу, поговорил душевно, все понял, она сначала не поверила, но я предъявил ей пароль от товарища Дубового. Хорошая была девушка. Погибла, когда готовила взрыв дома культуры. Она меня связала с мельником Тарасом. Он был, – Григорий Павлович поднял палец, – он был законспирированный секретарь подпольного райкома партии! Потом немцы его расстреляли. Мы наладили связь с отрядом…

Мне, пожалуй, должна льстить ее уверенность в том, будто на все вопросы у меня есть ответы. Честно говоря, немного стремно, ведь ответов у меня нет. Только мамин пистолет и пропавшая сестра. А еще на нас в любую минуту могла напасть стая кровожадных чудовищ.



Я не могла бездействовать, ведь Кора смотрела на меня с такой надеждой! Я осторожно шагнула к Мишелю. На мое приближение он никак не отреагировал – кажется, даже не осознавал, что в пещере есть кто-то еще. Чем ближе я подходила, тем тверже казалась субстанция, в которой был заключен Мишель. Мое первоначальное впечатление оказалось довольно-таки точным: выглядела эта штука, как закрытый со всех сторон полупрозрачный гамак из органических нитей. А еще, если смотреть слишком пристально, начинали болеть глаза… Поэтому я старалась не смотреть.

Григорий Павлович рассказал несколько партизанских историй. Как отравили столовую немецкого полка, как пустили под откос эшелон, как он лично отвлекал полицаев от того леса, где базировался отряд товарища Дубового. Отважный был человек и огромной души. Героя получил посмертно.

Я сосредоточилась на Мишеле. Кровь все текла и текла – значит, он не умер, как бы мне того ни хотелось. Осторожно протянув руку, я нащупала пульс. На удивление устойчивый – хоть и немного слабее нормального. Парень держится.

– Ну а потом, когда фронт приблизился, я прорвался к своим. А на прощанье взорвал ихний штаб. Воевал в пехоте, штурмовал Кёнигсберг. Был списан по ранению, так что до Берлина, ребята, не дошел, – он развел руками и улыбнулся. – Но остался служить в Восточной Пруссии.

Над его левой бровью зиял глубокий порез. Уголки рта были порваны, как будто его насильно раскрыли слишком широко и удерживали так какое-то время. Я легонько хлопнула Мишеля по щеке – ноль реакции, только звук эхом разнесся по тоннелю. Я замерла. За спиной заметила Кору, тоже застывшую столбом. Что если на этот звук сюда явится нечто ужасное?

– Можно вопрос?

Ничего не произошло. Все тихо. И в тишине я услышала слабенький шепот, скорее напоминающий вздох:

– Какой разговор! Нужно!

– Бегите.

– А вот вы в ликвидациях принимали участие?

Я оцепенела. Пульс учащается, дыхание перехватывает. Мне не составило труда узнать этот голос: голос сестры я знала лучше своего собственного. Знала, как звучит ее прерывистое дыхание – пусть даже это всего лишь задумка инженеров-проектировщиков. Виола здесь. Здесь, в этой пещере, и она в сознании. Пришельцы не разорвали ее на части. Она ждала меня, и все, что мне нужно сделать, – пойти и отыскать ее.

Вопрос задал румяный белобрысый мальчик, толстощекий и курносый. Рядом с ним сидел очкастый, курчавый, с грустными глазами – казалось, что такой вопрос должен был задать именно он, но вот поди ж ты.

Я сделала шаг в глубь пещеры. Кора схватила меня за руку, останавливая. Я сильнее, чем она, но я не посмела вырваться – не сейчас, когда мы знать не знаем, где укрылся враг. Любой шум может привлечь чудовищ, и тогда мы все умрем здесь, и никто не придет, чтобы спасти мою сестру – никогда.

– Насчет ликвидаций, – сказал Григорий Павлович Рыбак. – Я помню две ликвидации. Фашисты и их приспешники уничтожали мирных советских граждан еврейской и других национальностей. Я личного участия не принимал. Вообще близко не подходил. Первый раз я заболел, отравился, валялся в избе с температурой сорок, а второй раз сидел на гауптвахте за потерю личного оружия. Которое, кстати говоря, передал той самой учительнице. Подпольщице. Татьяне Мирошняк.

Мысль эта напугала меня не на шутку. Я не знала, как долго андроиды могут протянуть без еды – в смысле, без подзарядки. Но если Виола ранена – точнее, пострадала, она не будет много двигаться, и на полную выработку ресурса могла уйти вечность. Тут я попыталась вспомнить, как долго она проводила без своих «аппаратов жизнеобеспечения». Черт, да она могла обходиться без них целые недели. Машины, позволявшие ей притворяться больным человеком, наверняка заряжали ее энергией, и я не замечала никаких странностей…

– Ясно, понял, – сказал румяный мальчик и поглядел на Григория Павловича светлыми глазами особиста. – А вот если бы вы тогда не болели? Если бы вас фашисты привели на ликвидацию, дали бы автомат и скомандовали «огонь»? Что тогда?

Похоже, она может пробыть в пещере, кишащей монстрами, не день и не два, а целые месяцы… возможно, годы. Трудно сказать точно – у меня не было времени вчитываться в инструкции, а теперь уже слишком поздно. Одно я знала: бросать ее здесь нельзя. Она моя сестра, и я за нее в ответе.

– Алексеев! – крикнула учительница. – Как бестактно! Хватит!

Я попыталась вырвать руку из хватки Коры. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и слегка покачала головой. Я кивнула и снова потянула руку. Она не отпускала. Вместо этого она подошла ближе, наши губы почти соприкоснулись, и я ощутила тепло ее кожи и запах пыльцы в волосах. Больше ничего: пыльца отлично маскировала ее собственный запах. Интересно, поможет ли это? Надеюсь, что да. Передохнуть бы, да обмозговать все как следует…

Ага, конечно. После всего того, что произошло сегодня, не думаю, что у нас будет такая возможность.

– Ничего, Надежда Семеновна, – сказал Григорий Павлович. – Ничего. Молодежь, она такая. Хочет правду знать…

– Мишелю нужна наша помощь, – шепнула Кора.

Он подошел к румяному мальчику, обнял его, расшебуршил его светлые волосы, заглянул в глаза.

Но мы его все равно не спасем. Он еще дышал, но как снять его со стены? Даже если бы мы сумели, мы не окажем ему медицинскую помощь, в которой он явно нуждался. Я чувствовала себя чудовищем из-за подобных мыслей, но… правда, не уверена, что его можно спасти. Возможно, самое благоразумное – застрелить его перед уходом. И даже эту медвежью услугу мы оказать не сможем, если нас самих поймают и убьют, пока мы торчим здесь.

– Что тогда? – прошептал он. – Тогда очередью по фашистам, и последнюю пулю себе в лоб. Вот что тогда.

Как нарочно, что-то зашуршало в глубине пещеры. И тут раздался голос Виолы – громкий и раздраженный:

Он снова подошел к учительскому столу.

– Ну и куда это ты направился, уродец вонючий? Опять проголодался? Ты хоть ешь? Или вы просто подвешиваете запасы? Эй? Я с тобой разговариваю!

– Еще вопросы?

Кора побледнела. Я поняла, что пыталась сделать Виола, схватила Кору за руку и потащила ее туда, где, как мне показалось, мы могли бы спастись: к Мишелю. Кора не сопротивлялась, даже когда я подтолкнула ее к странной штуковине, опутавшей его.

– А как звали вашего напарника? – спросил грустный мальчик в очках. – Которого сразу расстреляли?

Кокон висел прямо перед входом в другой туннель, поуже, перекрыв его почти полностью. Места едва хватило, чтобы пролезть мне самой и протащить следом Кору. Когда дело сделано, я зажала ей рот ладонью и крепко прижала к себе. Слишком тесно, нечем дышать… кажется, это конец.

– Не расстреляли, а повесили, – вздохнул Григорий Павлович. – Как звали, не помню. Фамилия Сотников.

– Ни звука! – шепнула я. Мне пришла в голову одна мысль. Мы не знаем, как охотятся эти твари: если все-таки по звуку, мы ничем не скроем наше сердцебиение, хоть близость кокона с Мишелем и может сбить монстров с толку. Но некоторые хищники чуют углекислый газ, образующийся при дыхании, – и так находят жертв. – Не дыши, – добавила я и сделала глубокий вдох. Затем я оттеснила Кору назад, прикрыв своим телом, – и стала ждать.

в петле

– Не уходи, побудь со мною! – кричала Виола. – Мне будет скучно без тебя, чудище, ошибка эволюции!

И ВСЕ-ТАКИ – КАКОЕ «ТАКОЕ» БЫЛО ВРЕМЯ?

Шорох приближался. Может, пришельцы и достаточно умны, чтобы устраивать засады и идти по следу, но вряд ли понимали, что кричала Виола. Видимо, решили, что она – плохая добыча, и издаваемые ею звуки ничего не значат.

Я снова про слова «не нам их судить». Потому что, оказывается, «время было такое».

Я не дышала. Мы с Корой сидели, прижавшись друг у другу в узкой расселине, позади жуткого кокона, куда запихнули Мишеля. Одной рукой я закрывала Коре рот, другой – судорожно сжимала рукоятку маминого пистолета. Выпущенные из него пули пробивали сталь. Если нас заметят – открою огонь. Я буду стрелять до последней пули, а последнюю приберегу для Коры, потому что мне противна сама мысль, что ее сунут вот в такой вот кокон, как съестные припасы.

Вообще-то трудные и жестокие времена случаются чаще, чем легкие, нежные и беззаботные. Но бывают времена совсем уж тяжелые.

Никто не придет, чтобы нас спасти: ни испуганные неумехи-колонисты, ни мои родители, ни какой-нибудь волшебник. Корпорации плевать на участь Загрея, не то уже выслали бы нам на помощь военных. Либо мы разрулим все сами, либо поминай как звали.

Например, нацистская оккупация. На оккупированной немцами территории СССР в течение двух – трех лет жило примерно 70 миллионов человек. Население крупной европейской страны, страшное дело! И конечно, нельзя осуждать всех этих людей за то, что не стали партизанами и подпольщиками или не бросались с перочинным ножом на немецкий патруль.

Монстр показался из-за угла, едва различимый через узкую расселину. Кора, застыв возле меня, не издавала ни звука.

Около 20 миллионов людей так или иначе «работали на немцев» – или прямо на немцев, или под надзором оккупационных властей. И опять же нельзя осуждать их всех за то, что они стояли у станков или подметали улицы, играли в театре, лечили больных или учили детей. Хотя бы потому, что в противном случае они бы умерли с голоду либо были бы расстреляны за саботаж.

Пришелец двигался медленно, вальяжно, будто ему все нипочем. Может, осознав, что круче его на этой планете чудовищ нет, он позволил себе расслабиться.

Но! Но были люди – около 2 миллионов (то ли чуть меньше, то ли чуть больше), – которые служили немцу преданно, истово и даже «с превышением». Охранники в лагерях смерти, каратели, доносчики, осведомители, подручные в гестапо и в айнзацкомандах и те, кто воевал на стороне врага.

«Ножи, которые вышли на охоту» – снова вспомнила я последние слова жителя поселка. Черт, как же точно сказано! Сами очертания твари – от извилистого изгиба позвоночника до острых когтей и длинного хвоста – так и кричали: перед нами идеальная машина для убийства. Я начала задыхаться, но я не могла отвести взгляд от монстра, надвигавшегося на нас. Как же он прекрасен! Красивый и жуткий одновременно. Смерть, отлитая в изящных формах. Хотелось достать блокнот и зарисовать чудовище во всех подробностях, чтобы потом, на досуге, досконально изучить.

Их-то с полным правом и называют предателями. И ни у кого не повернется язык сказать со всепонимающим вздохом: «Время такое было…»