Келтон медлит с ответом. А мне больше ничего и не надо. Я толкаю его спиной на машину.

– Ты вонючий урод. Вшивая поганка! – ору я.

– Алисса! Это было в восьмом классе!

– Нет срока давности для вонючего отстоя!

– Это было всего один раз!

– Неважно, сколько это было раз. Важно то, что ты сделал это!

– Алисса!

– Забудь мое имя! – не унимаюсь я. – Даже не думай о нем!

Я убегаю, потому что если бы я осталась, меня было бы не унять, и мы разбудили бы всех людей, спящих поблизости, и они прибежали бы, и эта история приобрела бы статус события федерального значения, какового она не заслуживает. В моем сознании идет битва.

Одна часть меня хотела бы отключиться от этой истории и, может быть, вернуться к ней, когда закончится кризис. Брат Келтона мертв. Будет еще немало опасностей, с которыми нам придется столкнуться лицом к лицу.

Но во мне есть и другая часть, которую нельзя ни заставить замолчать, ни проигнорировать. Моя нормальная часть, которая не позволит закрыть глаза на то, что сделал Келтон, только на том основании, что нынче есть дела и поважнее. Неважно, что происходит вокруг нас, я имею право на то, что я чувствую!

Я возвращаюсь к своей машине. Я хочу пить, и я просто вне себя от ярости. А может быть, стоило все-таки остаться наедине со своими кошмарами? Это лучше, чем то, о чем сказал Генри.

И он, легок на помине, – появился в моем окне.

– Алисса! Прости, я не хотел тебя расстраивать…

– Как раз и расстроил! – отзываюсь я резко.

И сразу же чувствую, как мне стыдно. И говорю более мягко:

– Я знаю, нечестно ругать того, кто приносит плохие вести, и все-таки этого непросто избежать.

– Я понимаю, – говорит Генри и кладет руку на дверную ручку. – Можно мне войти?

Несколько мгновений я размышляю. Нет, теперь лучше отставить все, что касается человеческих отношений, и на время забыть про них.

– Увидимся утром, – говорю я.

– Хорошо, – кивает он головой. – Спокойной ночи.

Но мы оба знаем, что покоя не будет.

Часть 4

Убежище

День шестой

Четверг, 9 июня

30) Келтон

Алисса со мной не разговаривает, Гарретт даже не смотрит в мою сторону, а Жаки, похоже, все это находит забавным.

– Мы – единая семья, – говорит она. – И весьма неблагополучная.

Генри ничего не говорит и только молча крутит баранку.

Гарретт признался, что рассказал Генри про то, как я подглядывал за Алиссой, и Генри сразу же использовал это как оружие против меня. Теперь мои мозги заняты тем, что я пытаюсь придумать, как побольнее его задеть, когда мы приедем в убежище. Вывихнуть ему другое плечо, сломать руку или выбить коленную чашечку? Дай же мне повод, гад! То, что он рассказал о моих грехах Алиссе, – повод достаточно веский, но, наверное, это все-таки моя карма, и я должен перетерпеть ее уколы. Как бы мне этого ни хотелось, но я не стану нападать на Генри, пока он не докажет, что опасен, как я и подозреваю. Но я не имею права полагаться на ощущения. Особенно сейчас, когда Алисса доверяет ему гораздо больше, чем мне.

Полчаса назад мы оставили маленькую дорожную коммуну Агаты. На рассвете свернули наш лагерь, сложили простыни и вернули их хозяевам. Это приятно – складывать простыни. Чувствуешь себя приличным человеком. Странно, но в недавнем прошлом это было самой ненавистной из моих домашних обязанностей. Попрощались с теми, с кем успели подружиться во время нашей короткой остановки – с рукастым байкером Максом, например. А в конце Водяной ангел проводила нас, одарив горстью зефирных пирожных и обняв на прощание. Это было так необычно – чувствовать себя в объятиях этой женщины. Я вновь почувствовал себя ребенком, и мне не хотелось уезжать.

Я знаю, что и Алиссе не хотелось уезжать. Меня удивило то, что она не осталась просто для того, чтобы от меня отделаться. Здесь бы она получила воду, или, по крайней мере, не страдала бы так от жажды. Но, может быть, ей не хотелось, чтобы я, доехав до убежища, добрался до воды раньше, чем это сделает она? А может быть, она просто не хочет расставаться с Генри? Может, не стоит ломать ему конечности? Просто взять, да и врезать по носу, чтобы тот впечатался в мозг!

Нам пришлось перенести наш ящик «Аква Виты» назад в кузов, чтобы все могли поместиться в кабине грузовика. И это было непросто сделать – мы же могли вызвать подозрения. Перед этой операцией между нами разгорелась негромкая дискуссия – а не достать ли пару бутылок и не выпить ли их. Даже я был не против. Но открыть ящик – это значило показать Агате и ее подопечным, что у нас есть вода.

– Стоит им увидеть, – сказала Жаки, – вы знаете, что произойдет. Она объявит это собственностью коммуны, поделит между своими фаворитами, и наш неприкосновенный запас улетучится.

Я ждал, что Алисса примется спорить с Жаки – альтруизма в ней достаточно, чтобы смириться и с таким вариантом. Но она промолчала. Может быть, злясь на меня, она распространила свою злость и на весь остальной мир?

Мы согласились, что можно будет остановиться и открыть ящик, когда мы отъедем достаточно далеко. Но теперь, когда колеса шуршат по асфальту, Генри наотрез отказывается делать привал.

– Мы же почти доехали. Что толку тормозить? Еще часик продержимся, а?

– Конечно, можно и подождать, – неожиданно говорит Гарретт, который как-то незаметно переметнулся на сторону Генри.

А поскольку никто не хочет показать, что он слабее десятилетнего ребенка, все принимают предложение Генри.

– Но если ожидание растянется больше, чем на час, я буду долбить тебя по башке, пока ты не остановишься и не дашь нам выпить воды, – заявляет Жаки.

Я был бы счастлив, начни она делать это прямо сейчас, но предпочитаю не высказываться на этот счет.

Я смотрю в окно машины. В воздухе висит густая едкая дымка. Вся Южная Калифорния укрыта одеялом дыма от пожаров. Рассвет агрессивно-малиновый, а солнце, поднявшееся над кромкой гор, бордового цвета – скорее кровавая луна, а не солнце.

Музыку мы не включаем. Вместо этого переключаемся со спутниковых на местные станции. Большинство из них либо не выходят в эфир, либо передают только экстренные сообщения, по сути, одно и то же. Все это мы уже знаем. Эвакуационные центры загружены на полную мощность, и люди вынуждены направляться в резервные. Одним словом, обычный треп. Но мы продолжаем слушать радио, потому что мне интересна локализация пожаров. Три пожара бушуют далеко на востоке, причем один полностью заблокировал дорогу на Большое Медвежье озеро. Два пожара в Кастайке угрожают перекрыть пути к тамошнему озеру, куда устремились миллионы людей из Лос-Анджелеса.

Одно сообщение касается помощи, которую власти собираются сегодня оказать прибрежному населению. Но трудно предсказать, насколько успешной будет эта новая попытка. Я представляю себе, что это Вторая мировая война и берега Нормандии штурмуют американские морские пехотинцы, но с водой вместо оружия. Чтобы организовать такую операцию, нужны месяцы. Планы – это одно, возможности – совсем другое.

– Если на берегу есть свежая вода, может, стоит поехать туда? – предлагает Генри, не знающий, через что каждому из нас уже пришлось пройти.

– Рули и не оглядывайся, – говорит Алисса, которой не хочется ничего объяснять.

В акведуке мы провели не больше получаса, после чего выбрались на бегущую у подножия гор дорогу, достаточно далеко от цивилизации и блокпостов. Наконец мы подъезжаем к знаку, который гласит: «НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЗАПОВЕДНИК АНДЖЕЛЕС». Ниже – красный плакат: «Высокая опасность возгорания». Они еще нам объясняют!

Похоже, совсем недавно здесь был блокпост – стоят пластиковые барьеры и конусы, но все сдвинуто в сторону, и не видно ни одного солдата. Вероятно, их перебросили туда, где в них больше нужды. Мы продолжаем ехать, а дорога начинает петлять.

– Теперь недалеко, – говорю я. – Миль десять. Смотри, слева будет грунтовка. Езжай помедленнее, ее легко прозевать.

– У меня голова болит, – жалуется Гарретт, словно голова болит у него одного.

– Это от дыма, – говорит ему Алисса, хотя головы у нас болят, скорее всего, от обезвоживания. – Приедем, дам тебе таблетку от головной боли.

– В убежище такие есть, – говорю я, обращаясь в ее сторону, но она даже не реагирует. Ей противно находиться со мной в одной машине.

Конечно, если бы все было наоборот и она подглядывала за мной с помощью дрона, мне было бы приятно. Если бы она, конечно, надо мной потом не смеялась. Хотя, наверное, мне бы тоже было не по себе.

Дай она мне по башке за эти старые дела – и на этом бы все закончилось. Но, как мне кажется, сейчас ей не до этого. Как, собственно, и мне – у нас дела поважнее, и глупо волноваться из-за того, что было сто лет назад. Но уж такой я есть – глупец, да и только. Идиот.

– Мы эту дорогу ищем? – спрашивает Жаки через пятнадцать минут.

– Да, – отзываюсь я, хотя на сто процентов и не уверен. Но скоро мы все узнаем. –   Поворачивай, – говорю я Генри.

Тот сворачивает с асфальта на узкую грунтовку. Грузовик едва проходит между стволами деревьев, а сама дорога – сплошные кочки и выбоины. Рессоры поглощают худшие из толчков, но, все равно, мозг, кажется, колотится о внутренние стенки черепа. Гарретт стонет, умоляя Генри ехать помедленнее, но Генри и так не гонит.

– Что ищем? – спрашивает Генри.

– Переедем через гребень холма, потом спустимся в долину, – говорю я. – Будет каменистая гряда – речные отложения. Около нее поворачиваем направо и едем около трех километров.

– И там мы все увидим?

– Мы ничего не увидим, – отвечаю я. – В этом вся фишка. На то оно и убежище, чтобы его не было видно.

Через десять минут мы добираемся до речных отложений, и я облегченно вздыхаю – грунтовую дорогу я выбрал правильно. Генри поворачивает, и мы едем по каменистой тропе, огибая валуны и рытвины. Наконец подъезжаем к вывороченному стволу дерева – в его мертвых переплетенных корнях я вижу красную ленту. Лента не просто застряла, она привязана. Это – знак.

– Стоп! – говорю я Генри. – Приехали.

Мы выбираемся из машины, и я веду всех вверх, на берег высохшей реки. Мы углубляемся в лес, и через сотню ярдов я останавливаюсь.

– Пришли, – говорю я.

– Куда? – спрашивает Жаки. – Я не вижу ничего, кроме деревьев.

– Оно что, под землей? – спрашивает Гарретт.

– Нет, – отвечаю я.

Я стою и жду – кто же все-таки заметит первым.

Первой заметила убежище Алисса. Она негромко вскрикивает и показывает рукой:

– Вон там! Оно отражается.

И бежит вперед, ярдов десять. Мы следуем за ней.

По мере того, как мы подходим, иллюзия рассеивается, но только потому, что зеркало загрязнилось.

Вход в наше убежище представляет собой небольшую конусообразную конструкцию; ее зеркальные стены наклонены так, что отражают не приближающегося человека, а стволы деревьев. В высшей степени удачный способ маскировки.

– Слушай, – говорит Жаки. – А оказывается, твоя психованная семейка достойна любви и обожания!

Как и дома, здесь есть надежно запрятанный ключ. Он в дупле, образовавшемся на месте выпавшего сучка, но мне приходится потратить несколько минут, чтобы найти нужное дерево, забраться в дупло и, повоевав с засевшим там паучком, вытащить ключ.

Наконец с видом триумфатора я подхожу к двери, которая также выстлана зеркалом, и вставляю ключ в замочную скважину.

– Добро пожаловать в замок Макрекенов, – говорю я.



31) Жаки

Сколько жизней успела я прожить с того момента, когда на морском берегу люди превратились в стадо зверей и принялись убивать друг друга? Я привыкла к тому, что вокруг меня все может измениться в одно мгновение, но с того дня, когда иссякли источники воды, каждое из этих мгновений несет в себе угрозу. Я теперь живу совсем не так, как жила вчера, и пустота, которая привыкла издеваться надо мной, превратилась в движущуюся цель, отчего я окончательно утратила ощущение пространства и цели.

Но теперь мне не до этого. Все, что я хочу, – это долгий и прочувствованный глоток воды. Пусть вода будет тепловатой. Главное, чтобы она была водой.

Наша компания случайно сошедшихся вместе бойцов за выживание стоит снаружи убежища семьи Макрекен, а Келтон делает из простой процедуры открытия двери настоящее представление.

– Добро пожаловать в замок Макрекенов!

– Ну, пускай нас, в конце-то концов! – просит Гарретт.

Наконец Келтон поворачивает ключ и широко открывает дверь.

Ничего себе замок! Не убежище, а убожество! Внутри царит хаос. На полу – банки, повсюду разбросана одежда. Пустые коробки из-под крупы валяются на боку. Само помещение крохотное, но кажется еще более крохотным из-за мусора, которым оно завалено. Ощущение такое, что все это натворил медведь, пробравшийся внутрь через замочную скважину.

– Что за черт? – недоумевает Келтон. – Мы же оставили все в полном порядке.

– И когда вы были здесь в последний раз? – спрашивает Генри, изучающий ложку с прилипшими к ней потеками арахисового масла.

– Может быть, год назад? – отвечает Келтон, но звучит это скорее как вопрос, а не ответ.

Похоже, я – единственная, у кого достает смелости озвучить очевидное:

– Похоже, сюда кто-то вломился.

Но Келтон качает головой:

– Никаких следов взлома. Замок не вскрывали. Он в порядке.

– А мне кажется, вскрывали, – не соглашается Гарретт.

– Согласен, – кивает Келтон. – Но не так, как это делают грабители.

Он принимается исследовать убежище и открывает дверь в спальню. Там – две кровати. Одна из них в беспорядке, другая – прибрана. На полу – комиксы.

Похоже, Келтон сейчас выскочит из кожи.

– Нет! – почти кричит он. – Нет! Не может быть!

Он бросается назад, едва не отбрасывая нас к стенам, и распахивает двери шкафов. Шкафы почти пусты.

– Не может быть! Нет! – стонет Келтон.

Он падает на колени, открывает люк погреба и прыгает вниз. Келтон в панике, и я делаю все, чтобы эта паника не захватила и меня. Он мечется по погребу. Я слышу, как грохочет какая-то пластиковая посуда. Наконец Келтон выбрасывает наверх две пластиковые канистры. Я заглядываю вниз – их там горы. Но они все пусты. Все!

– Если это не взлом, то что здесь случилось? – спрашиваю я.

– Случился здесь мой брат, – отвечает Келтон с таким отчаянием в голосе, что я отворачиваюсь. – Так вот где Брэди жил все это время! Мы знали, что он потерял работу и исчез. Никто из его приятелей не знал, где он. Мы думали, что он живет у своей девушки. Нам и в голову не приходило, что он может заявиться сюда. Он знал, что здесь есть и еда, и вода – на несколько месяцев.

Не «есть», а «была». И разница между двумя этими словоформами – как разница между жизнью и смертью.



32) Алисса

«Это не конец света, – говорю я себе. – Это просто непредвиденное затруднение». И теперь я благодарна Генри за то, что он был так непреклонен в отношении того ящика с «Аква Витой», что остался у нас в машине. Чтобы спасти обезвоженный штат, мобилизованы огромные силы, и скоро потребности в воде будут наконец удовлетворены. Наша «Аква Вита» поможет нам продержаться это недолгое время. Многие люди – их, действительно, будет много – столько не продержатся, но нас среди этих людей не будет. И все – благодаря Генри. Он страшно хотел стать героем. И вот он стал им!

Келтон продолжает рыскать по всем углам и полкам. В поисках хотя бы капли воды он осматривает каждую канистру, но все они открыты, и даже если там и была какая-то влага, она давно испарилась.

– Неужели это Брэди? – продолжает стенать Келтон. – Он же знает, что это за запасы.

– Знал, – поправляет его Жаки, и я бью ее в плечо. Жаки свирепо смотрит на меня, и я возвращаю ей взгляд.

Неужто она забыла, сколь ужасной была смерть Брэди? Или она настолько очерствела душой, что ей все равно?

Жаки поворачивается к кухонному шкафу и принимается выбрасывать оттуда пластиковые стаканы с сухой лапшой «Топ Рамен».

– Неплохо! – говорит она. – По крайней мере, у нас вдоволь лапши с ароматом курицы. Нужно только плеснуть кипятку – и все о’кей!

Келтон стонет.

Я поворачиваюсь к Генри, который все это время держится необычайно спокойно. Он улыбается мне слабой улыбкой, выдающей боль и нерешительность, и я решаю избавить его от необходимости принимать решение.

– Немного алкалиновой, настоянной на ягодах годжи минеральной воды нам сейчас не повредит, верно? – говорю я.

– Что верно, то верно, – отзывается Генри с непонятным мне смешком.

– Келтон, прекращай! – кричит в глубины погреба Жаки. – Ты же видишь, в убежище пусто. Возвращаемся к грузовику.

Но тот медлит. Вновь и вновь перебирает уже исследованные канистры, словно пытается найти в них что-то еще. Наконец он сдается. Выбирается из темноты и в отчаянии пинает валяющиеся на полу бесполезные сосуды. Некогда содержавшие воду. Они издают печальный стук, словно церковные колокола, обмотанные одеялом. Оставив дверь распахнутой, мы уходим из убежища. Какой теперь смысл ее закрывать?

Мы возвращаемся к грузовику, который по-прежнему ждет нас возле вывороченного ствола. Жаки прыгает в кузов и, разбрасывая все на своем пути, добирается до ящика. Подхватывает его и спускает вниз, на землю. Уголки ящика немного помяты, но сам он – в целости и сохранности. Жаки пытается сорвать ленту ногтями, но лента слишком прочная, да к тому же намотана в несколько рядов.

– У кого-нибудь, случайно, не завалялся в кармане швейцарский армейский нож? – спрашивает она, обернувшись к Келтону. – Может быть, разберешься с этим, коммандос?

– В убежище есть ножи, – отвечает Келтон, но ни один из нас, и менее всего Жаки, не желает ждать так долго.

– Я схожу, принесу, – вызывается Генри, но Жаки его останавливает.

– Оставь, – говорит она.

И, протянув руку, требует:

– Ключи!

Генри делает шаг назад, словно в ее раскрытой ладони прячется невидимое оружие, но Жаки, выразительно пошевеливая пальцами, настаивает. Я понимаю, почему Генри не хочет возвращать ключи Жаки – как только она ими завладеет, назад он их уже не получит. В конце концов, он сдается и передает ключи Жаки.

Интересно, а почему он сам не взялся открывать ящик? В конце-то концов, это же его вода! Но мысль выскальзывает из моего сознания еще до того, как я успеваю ее обдумать.

Жаки берет ключ с самой острой кромкой и принимается рвать, пилить и протыкать ленту.

– Ну, давай же! – бормочет стоящий рядом с ней Гарретт.

Жаки едва не рычит в бешенстве:

– Какой идиот ее так замотал?

Наконец она делает в ленте отверстие, потом расширяет его настолько, что можно просунуть руку. С усилием тянет и срывает с ящика верхнюю картонку. И застывает, глядя внутрь ящика – вместо того, чтобы сунуть в него руку и достать воду.

– Это что, шутка? – недоуменно тянет она. – Ка- кого черта?

– Что? – спрашиваю я. – Что там?

Вместо ответа Жаки опрокидывает ящик, и из него выскальзывают брошюры, сотни брошюр.

«Аква Вита»! Элегантно и в высшей степени полезно!

На обложках – стройные счастливые люди на фоне сияющего брызгами горного родника. Как бы мне хотелось быть одной из них!

Правда – как ядерный взрыв. Волна радиации прошивает меня насквозь, но я понимаю, что самые тяжелые последствия еще впереди. Но не слишком далеко. Я думаю о пустых канистрах, оставшихся в убежище. Потом вспоминаю людей на футбольном поле, за оградой. Они так отчаянно хотели воды, что готовы были душу заложить за единственный глоток. Потом мысли мои возвращаются к тому, как странно спешил Генри, когда выручал ключи от грузовика. Как торопился отчалить, пока солдат не открыл ящик. И я понимаю, что это – не трагическая ошибка. Генри знал, что в ящике ничего нет. Знал все это время.

И поэтому я не удивлена, когда Гарретт говорит:

– А Генри-то исчез!



33) Генри

Человек обязан иметь стратегию выхода из любой, даже провальной, ситуации. Я всегда знал это, я даже жил этим. Но данные обстоятельства, увы, застали меня врасплох. Мне и в голову не приходило, что убежище Макрекенов может оказаться пустышкой. Как бы меня ни тошнило от этого рыжего психопата, но я верил, что он нас спасет. Поделом мне! Нечего было расслабляться!

В более совершенном мире никому бы не понадобилось открывать этот ящик. Он остался бы чем-то наподобие кота Шредингера в известном парадоксе из квантовой механики. Пока ящик закрыт, вода в нем есть. По крайней мере, в сознании тех, кто так считает. А кто возьмется утверждать, что их картина реальности отличается от моей?

Но когда ящик открыли, всякая определенность исчезла. Будь у меня голова на плечах, я должен был бы, как только обнаружилось, что никакой воды в убежище нет, выскользнуть наружу, сесть в грузовик и улизнуть. Следовало плюнуть на все надежды относительно того, что мне выпадет честь стать славным спасителем этой несчастной компании неудачников, подбить баланс и смотать удочки. Но я колебался. И, колеблясь, потерял все. Теперь я вынужден продираться сквозь лес пешком, мучимый жаждой. Я помню, как мы попали сюда и как далеко от цивилизации забрались – если, конечно, можно назвать цивилизацией то, что мы оставили. План мой прост – вернуться к Агате и ее коммуне, стать незаменимым членом этого дорожного сообщества и получить достаточно воды, чтобы выжить. Это будет долгий путь, и хотя остаются определенные сомнения касательно того, что мне удастся его проделать, я просто обязан попытаться. Рисковать так рисковать, в этом изменчивом мире выбор у меня небольшой.

Но не успеваю я даже выбраться на дорогу, как кто-то с силой опрокидывает меня и впечатывает спиной в каменистую лесную подстилку. Первая моя мысль – это медведь. Но на поверку все оказывается гораздо хуже.



34) Келтон

Люди, пытающиеся сбежать, действуют не самым умным образом. Пример тому – Генри не-Ройкрофт. Он отправился прочь от грузовика кратчайшей, прямой дорогой – вверх по склону в лес. Но чтобы выйти на дорогу, Генри, добравшись до вершины, должен будет повернуть направо, а потому я, как настоящий охотник за тупоголовыми четвероногими, мысленно прочерчиваю треугольник его маршрута и отправляюсь на перехват по гипотенузе.

Бросая Генри на землю, я больно ударяюсь костяшками пальцев, но это приятная боль. Она позволяет мне сфокусироваться на объекте моего гнева.

Я фиксирую колено на мечевидном отростке его грудины, не давая ему ни вздохнуть, ни двинуться. Быстро захватываю горло большим и указательным пальцами правой руки. В демонстрационных роликах я видел этот прием и теорией владею, но на практике все оказывается немного не так. Дыхательная трубка колеблется, ускользая из-под пальцев, и мне требуется несколько мгновений, чтобы удостовериться, что я ее поймал. Я знаю, что у меня все получается, потому что не слышу его дыхания. Я выдавил коленом весь воздух из его легких, и буквально через десять секунд Генри потеряет сознание. Через двадцать его мозгу будет нанесен непоправимый урон. Через тридцать он умрет.

Активизированы все мои бойцовские навыки, стократ усиленные овладевшей мной яростью и терзающей меня жаждой. Мне остается решить – какой из трех сценариев выбрать.

– Келтон! Прекрати!

Голос Алиссы заставляет меня очнуться и отпустить горло Генри. Я благодарен ей за то, что она оказалась рядом и приняла верное решение. Приняла за меня – сам бы я не смог этого сделать. Генри со свистом хватает ртом воздух, его душит кашель. Ни бойца, ни беглеца теперь в нем и близко нет. Лишь бесполезная тряпичная кукла – как тогда, когда с вывихнутым плечом он валялся на полу дома своих родителей.

– Оттащи своего чертова питбуля, – хрипит он, обращаясь к Алиссе.

– Все, Келтон, хватит! – говорит Алисса. – Он не убежит.

Я отпускаю Генри. Не потому, что хочу этого, а потому, что приказы, которые мне отдает Алисса, – это первые ее слова, обращенные ко мне за весь сегодняшний день.

К нам присоединяются Гарретт и Жаки. Похоже, не я один готов убить Генри, потому что Жаки выхватывает мой пистолет и направляет его на Генри.

– Вот спущу курок, – рычит она, – и решится куча проблем!

– Прекрати! – требует Алисса. – Если ты его убьешь, ничего этим не решишь.

– Может быть, и так! Зато кайфану!

– Убери пистолет! – кричит Алисса, но Жаки не привыкла подчиняться никому, тем более Алиссе.

И тогда сам Генри принимается молить о пощаде.

– Пожалуйста, – тянет он, – простите меня… я так виноват… мне так жаль…

– Тебе жаль, что тебя поймали, – говорит Жаки, и она, наверное, права.

И тогда Гарретт, которого предательство Генри ужалило, наверное, сильнее всего, просит:

– Сделай это, Жаки! Давай!

– Гарретт! – в ужасе кричит Алисса.

– Прошу тебя! – не унимается Гарретт. – Он заслужил. Он обманул нас, предал! Он только притворялся нашим другом.

Я вспоминаю, как Гарретт просил меня разрядить пистолет в белокурого водяного зомби – тогда, на побережье.

Брюки у Генри в паху потемнели. Пятно. Небольшое – в нем не так уж и много воды. Но сочувствия он не дождется. Может быть, оно бы и появилось, застрели его Жаки. Но сейчас – ноль эмоций.

Жаки смотрит на Гарретта, не менее, чем Алисса, удивленная его словами. Затем она вынимает обойму и стреляет вверх. Грохот выстрела отражается от деревьев и мечется по лесу.

– Что с тобой? – спрашивает Алисса.

– Если бы я не выстрелила в небо, пуля сейчас сидела бы в его долбаной черепушке, – отвечает Жаки.

– Скорее – в земле, что позади черепа, – уточняю я, исходя из расстояния от Жаки до ее несостоявшейся цели.

Жаки уносится прочь, и Алисса, пронзив Гарретта взглядом, приказывает:

– Иди с ней. И присмотри, чтобы не натворила глупостей.

– Как будто я смогу ее остановить!

Алисса пристально смотрит в глаза Гарретта, и я понимаю, о чем она думает. «Что, Гарретт? Ты сломлен? Ты сломлен в большей степени, чем мы все? И если бы пистолет был в твоей руке, Генри уже был бы мертв?»

– Иди и все!

Теперь нас трое – я, Алисса и Генри. Он уже достаточно оправился для того, чтобы попытаться убежать, но не делает этого, потому что знает – я его достану. А меня он боится смертельно. Странно, раньше никто не видел во мне очевидную угрозу. Никто не называл питбулем. Парни типа Генри либо не обращали на меня внимания, либо смеялись. Теперь же я – Келтон-терминатор. Если выживу, сделаю себе майку с такой надписью.

– Я просто хочу знать, – говорит Алисса, – почему ты это сделал.

Генри не смеет поднять на нее взгляда. Это хорошо. Он не заслуживает того, чтобы смотреть ей в глаза.

– Если бы я не смог вам ничего предложить, – мямлит он, – вы бы оставили меня умирать со всеми прочими в Голубином каньоне.

– Так ты нам солгал!

– Я ведь не говорил, что там была вода. Вы сами так решили.

Алисса смотрит на него так, будто собирается ударить. Вот и славно! Это – настоящая месть. Не хуже, чем если бы она действительно его ударила. Но поскольку она отказалась от этого, я решаю внести собственную лепту.

– Если мы все-таки передумаем, в убежище есть лопата. А земля здесь, на склоне, достаточно мягкая, чтобы выкопать яму.

– Я все сделаю для вас, – молит Генри. – Все на свете! Обещаю!

– Заткнись, Генри, – обрывает его Алисса. – Или я сама схожу за лопатой.



35) Алисса

Не исключено, что Генри нас всех убил.

Я не хочу, чтобы эта мысль поселилась в моей голове и вытеснила все остальные. Следует сосредоточиться на решении, а не на проблеме. Но мысль вползает в мой мозг, лишая меня способности изгнать ее. Знай мы наверняка, что в ящике нет воды, делали бы все по-другому. Может быть, мы бы оставили Генри умирать в его сказочном доме с кондиционерами. Хотя кого я хочу обмануть? Если бы мы знали, что воды у него нет, но он хочет поехать с нами, я первой голосовала бы за то, чтобы взять его с собой.

Но знай мы об отсутствии воды, наверняка придумали бы запасной план. Теперь же у нас нет ничего, кроме отчаяния и мысли, которая вытягивает душу: Генри нас всех убил.

Мы ведем Генри к убежищу, потому что, если мы отпустим его, он умрет, не успев даже выбраться из леса, а я не хочу, чтобы его смерть была на моей совести. Жаки настаивает, чтобы мы связали ему руки, чтобы подонок не смог ничего делать и понимал, что он под домашним арестом. Я не спорю с Жаки. Наверное, это правильное решение. Я доверяла Генри – и куда это нас привело? Даже Келтон соглашается, что с Генри нельзя спускать глаз. С этого момента лучший способ поведения – подозревать всех и вся.

В убежище мы решаем, что нам делать дальше. Гарретт, удрученный сверх меры, забивается в угол.

– Экономлю энергию, – говорит он. – Разве мы не обязаны это делать? Экономить энергию?

– У нас достаточно бензина, чтобы добраться до шоссе, – говорю я. – Найдем Агату и расскажем, что с нами случилось. Она поможет.

– Если с ней еще не расправились мародеры, – говорит Жаки.

Вот же, умеет подбодрить!

– У меня идея получше, – говорит Келтон.

Поискав в ящиках шкафа, он достает карту и разворачивает ее на маленьком кухонном столе.

– Мы находимся здесь, – показывает он. – Агата здесь, в тридцати милях. Но взгляните сюда.

Палец ползет к изображению вытянутого, игрек-образного озера, находящегося к западу от того места, где мы остановились.

– Это водохранилище Сан-Габриэль, – говорит Келтон.

Жаки иронически усмехается.

– Ты что, не слышал? Все водохранилища давно высохли. Вот что значит пользоваться старыми бумажными картами.

– Согласен, – не сдается Келтон. – Водохранилища Когсвелл и Моррис исчезли, но озеро по ту сторону дамбы до сих пор поддерживают для борьбы с пожарами. Я уверен в этом.

– Как вообще можно в чем-то быть уверенным? – фыркает Жаки.

– Можно. Мой отец не случайно именно здесь выбрал место для убежища. Конечно, воды там гораздо меньше, чем раньше. Но она должна там быть.

Проверив расстояние по карте, я понимаю, что водохранилище от нас отделяют десять миль – в три раза ближе, чем до Агаты.

– Придется некоторое время ехать по бездорожью, – говорит Келтон, ведя пальцем по карте. – Здесь мы перевалим на ту сторону холма и попадем на шоссе Ист-Рок. А оно уж нас приведет к озеру.

– Похоже на настоящий план, – вдруг говорит из своего угла Генри.

Жаки пинает его – не для того, чтобы сделать больно, а чтобы дать понять, что его мнение никого не интересует.

– Все согласны? – спрашивает Келтон.

На самом деле нет, но никто не признается. Потому что, если мы хотим жить, план Келтона – лучший выбор.

В убежище мы находим несколько рюкзаков и мешков. Я раздаю их своим спутникам.

– Нужно осмотреть все здесь и забрать с собой то, что нам может понадобиться, – говорю я. – Но не слишком нагружайтесь.

Я собираюсь передать один мешок Генри, но тот показывает мне свои связанные руки и пожимает плечами. Если я хочу, чтобы он участвовал в сборах, мне нужно разрезать его путы. Поэтому я оставляю его без мешка.

И тут Жаки делает то, чего я от нее никак не ожидала – она отдает Келтону его пистолет.

– На, забери, – говорит она ему. – Не хочу таскать его за поясом. У меня уже сыпь на животе.

Потом она смотрит на Генри и добавляет:

– Кроме того, я себе не доверяю, особенно глядя на вас.

Келтон, удивленный, берет оружие.

– Значит, мне ты доверяешь? – спрашивает он.

– Нисколечко, – отвечает Жаки. – Но если ты сделаешь какую-то глупость, это будет твоей проблемой, а не моей.

Жаки сама – как заряженный пистолет с невероятно податливым спуском, и то, что она способна признать это, заставляет меня понять – не такая уж она и психопатка. И, может быть, ей стоит верить.

Я открываю кладовку в надежде найти там что-нибудь, кроме сухой лапши. Там пусто, но это не означает, что в доме вообще ничего нет.

– Нужно съесть все, что съедобно, – заявляю я. – Нам понадобится энергия.

Я поднимаю ложку с засохшим арахисовым маслом, протягиваю Гарретту, но он смотрит на меня и на ложку с непередаваемым отвращением.

– Нищие не выбирают, – говорю я.

– Похоже, ты никогда не встречала нищих в Лагуна-Бич, – говорит Жаки. – А я вот знаю парочку.

И она принимается изображать их, мастерски копируя голоса:

– Эй, дамочка! Этот сэндвич уже кто-то укусил…

– Простите, а в этом хлебе не слишком ли много клейковины?…

– Как насчет доллара, приятель? Может, пришлешь десяточку на мой электронный кошелек?

Я начинаю хихикать, а за мной начинают смеяться остальные. И я понимаю – даже в такие моменты, на краю смерти, у нас есть силы и время смеяться. А значит, мы еще не проиграли эту битву.



36) Келтон

Нет никакого смысла забирать комиксы. Места они займут много, а читать я их вряд ли буду. Но комиксы валялись на полу во второй спальне, где предстояло жить мне и Брэди – если бы наша семья действительно переехала в убежище. Я наклоняюсь, чтобы подобрать комиксы с пола, и ощущаю кисловатый запах простынь. Кондиционера в убежище нет – только вентилятор, запитанный от небольшой солнечной батареи, работающей на освещение убежища. Если включить вентилятор, за ночь он истратит половину аккумулятора.

В комнате висит легкий запах уксуса – тот самый, что стоял в комнате Брэди, когда он жил с нами. Мать из-за него, помню, регулярно прыскала в комнате Брэди дезодорантом. Все, этот запах я ощущаю в последний раз.

Я заберу комиксы. Мне они не нужны, но мне плевать. Просто пусть будут со мной.

Подняв глаза, я вижу Алиссу. Она стоит в дверях. Я даже не знаю, как долго она за мной наблюдает. Беру пачку комиксов и кладу на кровать. Не хочу, чтобы Алисса видела, как я убираю их в свой мешок. Пусть это останется между мной и моим братом.

– Мой брат был тот еще долбоклюй, – говорю я. – Все в убежище разорил, на звонки не отвечал, а потом возвратился домой – только для того, чтобы его убили. Если это не долбоклюй, то я не знаю, что и сказать.

– Мне очень жаль, Келтон.

И тут из меня полилось – я не хотел об этом говорить вслух, но остановиться не могу:

– У меня больше нет брата. Наверное, нет и родителей. Я даже не знаю, что со мной будет, если нам удастся пережить все это. То есть, если родители погибли – что тогда будет со мной? Что, придется ехать жить в Бойз, с теткой Юнис и ее паршивыми кошками? Лучше уж умереть от жажды.

– Завтрашний день предоставим завтрашнему дню, – говорит Алисса.

И добавляет:

– А вчерашний – вчерашнему.

Я знаю, о каком вчерашнем дне она говорит. Алисса смотрит мне в глаза, и я заставляю себя не отвести взгляд – каким бы израненным и нагим душой я себя ни ощущал. Кстати, это самое точное определение наготы. Душевная нагота. Не будь на мне одежды, физическая нагота ни в какое сравнение не шла бы с наготой душевной.

– Просить прощения за то, что я сделал в восьмом классе, – глупо, потому что прощением здесь не отделаться. Будет только хуже.

– Ты прав, – говорит Алисса. – За такие вещи люди идут в тюрьму.

– Согласен. Но я – малолетний преступник, – уточняю я. – Таким обычно назначают наставника, который следит за их перевоспитанием. Хотя я тебя понял.

Я смотрю на комиксы, которые по-прежнему кручу в руках и уже скрутил в трубочку, даже не осознавая этого. Кладу на стол и пытаюсь разгладить.

– Я не могу даже сказать, что считал это тогда хорошей идеей. Нет, это и тогда было плохой идеей.

– Но ты же все равно запустил свой дрон!

– А ты что, никогда не делала какой-нибудь страшной глупости? Причем, зная, что это глупость, и все равно?..

Алисса, кажется, сейчас зарычит. Может быть, потому, что никогда в жизни не совершала никаких дурацких поступков. Но ведь она ни разу не спрашивала меня, почему я запустил свой дрон к ее дому. Не исключено, что она знает причину. Одиночество и игра гормонов подчас заставляют человека делать черт-те что, особенно если родители держат тебя, как рыбу в аквариуме. А смотреть на мир через стенки аквариума и через линзы камеры, установленной на дроне, – это почти одно и то же.

– Это самая отвратительная вещь из всех, что я когда-либо делал, и я был себе так противен, что об этом больше даже никогда не думал.

И тут Алисса задает вопрос, который я никак не ожидал от нее услышать:

– Ну и что же ты увидел?

– Что? – переспрашиваю я, но не потому, что не расслышал, а потому, что не готов следовать туда, куда ведет меня ее вопрос.

– Ты смотрел и что-то видел. Я хочу знать, что тебе удалось подсмотреть.

Я пытаюсь понять, что Алисса хочет от меня услышать. Каких слов ждет от меня. Но, в конце концов, какое это имеет значение? А потому говорю правду:

– Помнишь, у вас в школе был конкурс, где вы под фонограмму изображали участников разных поп-групп – кто сделает это лучше?