Каждый вечер она готовила на ужин изысканные блюда. Работала у Молли каждую обеденную смену. Пробегала по семь километров вдоль реки каждый день, пока не начинала задыхаться.

Он на миг застыл словно в раздумье, откинулся на спину кресла и смотрел расширенными глазами, затем по губами промелькнула снисходительная улыбка.

– Ну вот, не все даже в далеком прошлом так уж плохо? Верное решение. Думаю, все наши одобрят. Даже признают с энтузиазмом. Равны женщины нам, людям, или не равны, но спасать их нужно первыми!.. Все-таки основная роль на свете рожать, а не отстреливаться из окон или, простите за бранное слово, заниматься наукой!


Я могу это сделать. Я могу найти способ жить с этой болью.


Я смолчал, мое согласие будет выглядеть подозрительным, даже если я, как самец, втайне и сам так думаю, но мы не то, что думаем, думки бывают и самые мерзкие, а мы то, что говорим вслух и что делаем.

Но потом все рухнуло, в один момент. Где-то в середине приготовления пирога с черникой по новому рецепту, который дала ей Молли, она вдруг обнаружила, что сидит на кухонном полу. Она не могла пошевелиться. Она не могла думать. Перед ее глазами стояла Эми — и больше никого и ничего.

– Рад, – сказал я сдержанно, – что мы поняли друг друга.

Сьюзен понятия не имела, как долго пробыла на полу к тому моменту, когда вернулся Дэнни. Она почувствовала, как он отнес ее в постель. Затем он лег рядом с ней. Она слышала его голос, но не могла сосредоточиться на том, что он говорит. Она не могла открыть глаза и посмотреть на него, не могла молвить ни слова.

– Значит, – уточнил он, – первыми выходят женщины?

– Да, – подтвердил я и уточнил в свою очередь, – но сперва одна, как вчера и договаривались. Для пробы. Все-таки риск… Это цинично, но уж лучше потерять одну, чем всех.

Как потом она узнала, она оставалась в кровати три дня, вставая только в уборную. Она смутно ощущала, что иногда с ней был муж, а иногда мама.

Он поморщился.

Дэнни не очень верил в силу терапии, но отвез Сьюзен в Государственную клинику здравоохранения Гленс-Фолс, где работали интерны-терапевты. Сьюзен ничего не помнила о той женщине, которая ее осматривала, но, по словам Дэнни, она была очень молода и только что окончила школу социальных работников. Когда та вышла после приема, чтобы поговорить с Дэнни, на ней лица не было. Она настоятельно рекомендовала, чтобы Сьюзен поместили в отделение психического здоровья государственной больницы Олбани. Немедленно.

– Мы же не в Средневековье?.. Вам кажется, у нас только озверелые толпы, что только и мечтают вас растерзать? Да, есть такие. Но под моей рукой не добровольческое скопление, а организованная воинская часть, что уже контролирует Подмосковье и берет под свою власть остальную часть России.

Туда-то и отправилась Сьюзен на три недели, хотя страховка покрывала только восемьдесят процентов расходов на лечение. Постепенно нервный срыв сошел на нет, она начала потихоньку возвращаться в мир. Теперь она уже могла отличить медсестер друг от друга, даже смогла запомнить имена некоторых из них. Достижением стало и то, что она попросила к своей картошке фри дополнительную порцию соли. А когда пришел Дэнни, она обратила внимание на его лосьон после бритья.

– Ого, – сказал я стараясь, чтобы в голосе звучал тот уровень удивления, что польстит его самолюбию. – Диктатор?

– Вроде Суллы, – уточнил он. – Который навел порядок и сложил полномочия.

Тот самый лосьон, который они с Эми подарили ему на день рождения.

– Или генерала Франко, – сказал я. – Да-да, тот прекратил гражданскую войну, навел порядок и передал власть гражданским. Рад, что вы так мыслите…

О своей больничной палате, в которой она так неожиданно оказалась, Сьюзен была невысокого мнения. Она понимала, что врачи и сестры желали ей всего наилучшего, но пребывала в состоянии горя. Если считать выкидыши, то она потеряла троих детей. Как обычный разговор с психиатром мог помочь ей? Они диагностировали у нее острую стадию тяжелой депрессии, прописали прозак, но она думала, что все это глупости.

Он сказал с нажимом:


Я в порядке, кроме того, что у меня умирают дети. Даже тысяча таблеток не сможет вылечить меня. И если я захочу попытаться забыть свою боль, я просто выпью виски.


– Никто не посмеет обидеть женщину!.. Женщина – это святое. Это мать… У нас никакого феминизма, женщинам повышенное уважение. Кто обидит – расстрел, у нас пока что военное время и военные порядки.

– Сейчас она собирает вещи, – сказал я, – и, как только туннель для выхода будет готов, выйдет. Пришлось назначать силой, все страшатся выходить в неизвестность.

В конце концов она ушла из больницы и валялась на кровати либо дома, либо у Молли в комнате для персонала. Дэнни она уверяла, что принимает таблетки, хотя это было не так. Много времени она проводила, глядя в окно то на дождь, то на снег. Лежала в постели с Дэнни и тихо плакала, стараясь его не разбудить.

Он сказал торжественным голосом:

Дэнни начал ходить на работу без выходных, приходил домой, готовил ужин и смотрел бесконечные баскетбольные матчи. А Сьюзен все валялась в спальне. Когда они начинали разговаривать друг с другом, он терял терпение. Вспыхивал как спичка и кричал на нее.

– У вас будет возможность следить за каждым ее шагом! Вплоть до того, когда сменит имя и личность, и никому ее больше не узнать.

И вот однажды, субботним вечером, придя домой с работы, он обнаружил, что жена весь день не вставала с кровати.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? Остановись! — начал орать Дэнни.

— Не кричи на меня.

– Вообще?

– Кроме меня, – уточнил он, – и ограниченного круга лиц, что естественно. Еще раз подтверждаю, наша цель остановить ваши работы, а не убить вас.

— Тебе нужно взять себя в руки! — Он наклонился над кроватью, схватил ее за плечи и начал трясти. Сильно. У нее заболела шея.

– Но убивали же…

Сьюзен закричала от боли и шока. Но от этого он стал трясти ее еще сильнее.

– Отдельные инциденты, – ответил он с легким отметающим движением кистью, словно отгонял назойливую муху. – Хоть и массовые. И то лишь там, где научные работники не желали передавать в наши руки аппаратуру и здания. У вас есть загородный дом с козами и гусями, разве не счастье просто жить на природе?..

— Соберись, твою мать!

– Сам это чувствую, – сказал я как можно более искреннее, аппаратура за его спиной непрерывно отслеживает мою мимику и должна подтвердить, что не лгу, в самом деле нравится жить в загородном домике, где устроил маленький рай. – Хорошо, надеюсь вы сдержите слово. Это в общих интересах.

В тот момент она серьезно испугалась, что он повредит ей шею.

– Сдержим, – ответил он. – Дело за вами.

— Прекрати! Слезь с меня!

В бункере не то чтобы паника, но страшное напряжение, все-таки нас обнаружили, это и есть черный лебедь, пусть не для всего мира, а для нашего коллектива, но, как мне кажется, это и все-таки для всего мира, хай-тек теперь олицетворяем мы.

Он отпустил Сьюзен, в глазах его стояли слезы. Она была напугана, потому что столкнулась с той стороной своего мужа, которую никогда до того не видела. Конечно, у него был вспыльчивый характер, особенно это проявлялось, когда не ладилось на работе и он испытывал стресс, но за все годы, что они провели вместе, он ни разу не поднимал на нее руку и не причинял никакой физической боли.

Сокол и Валентайн работают на таблетках, не спят последние три ночи, даже не оторвались от тестирования, когда командующий связался со мной снова.

Целый час Дэнни просил прощения. Целых две недели он изо всех сил старался проявлять терпение. В течение многих лет, каждый ноябрь, он отправлялся на охоту на оленей. Обычно никаких оленей он не трогал, но ему было важно провести неделю в лесу наедине с природой. Однако в этот раз он отменил свою поездку и остался рядом с Сьюзен, был внимателен и нежен. Но между ними появилась какая-то настороженность.

– Ну, до чего договорились?.. У вас трое женщин, верно?

Однажды январским вечером, через четыре месяца после суда, они сидели вместе за кухонным столом и молча поглощали свой ужин. Он отложил в сторону куриную ножку и сказал:

– Верно, – подтвердил я. – Мы выбрали одну, но она так упиралась и визжала, что пришлось заменить менее пугливой, хотя тоже было крику и слез…

— Нам нужно поговорить.

Осознавая собственную безнадежность, она вяло кивнула, размазывая вилкой по тарелке картофельное пюре быстрого приготовления.

Он выслушал, кивнул, выражение лица не изменилось, а голос прозвучал мирно и почти благожелательно:

— Я не могу продолжать жить в этом доме, пока комната Эми стоит нетронутая, будто ничего не случилось.

– Мне советовали отключить вам свет, – сказал он и улыбнулся. – Ну, света вы и так не видите, если иметь в виду свет божий, а электричество у вас автономное, здесь у меня руки коротки.

Она пожала плечами:

Он сделал паузу, я выждал, поинтересовался кротко:

— Ну давай, выбрасывай ее вещи сам. Я не в состоянии.

– Но все же что-то придумали?

— Я не могу продолжать жить в этом городе.

– Заказал бурильные установки повышенной прочности, – пояснил он. – Кампания «Сименс» спроектировала и создала особые, чтобы добраться чуть ли не до самого ядра планеты, вот их и опробуем в деле.

Сьюзен оторвала взгляд от тарелки. До нее начало доходить, что разговор ведет совсем не туда, куда она думала.

Я пробормотал:

— Все здесь напоминает мне об Эми, — продолжал Дэнни. — Школа, мимо которой я проезжаю каждый день. Поле для мини-гольфа. Ее подруги, когда я вижу их на улице.

– Зачем? Мы же договорились…

Она моргнула.

Он ответил раздельно, глядя мне в глаза так, словно между нами не сто километров, а сидим напротив друг друга:

— Ты хочешь переехать? А как же твоя работа?

— Я найду работу где-нибудь в другом месте.

— А как же моя мама? Наши друзья?

– Аналитики говорят, просто тянете время. Хотя и непонятно зачем. Объясняют вашей психологической усталостью, но я в такое не верю.

– Почему? – сказал я тоскливо. – Я совсем раздавлен.

— Я должен уехать. Может быть, на время. Но мне нужно уехать отсюда.

Он усмехнулся.

Наконец до Сьюзен дошло окончательно.

– Только не вы. Хотел бы вас иметь рядом, а не на той стороне баррикад. Вы достойный противник!

— Дело во мне…

— Неправда.

– Над моей могилой обещаете воинский салют? – поинтересовался я.

— Я напоминаю тебе об Эми.

— Мне просто нужно отдохнуть.

– Из всего личного оружия, – пообещал он. – Офицеры отдадут честь, а затем минута молчания. Со скорбными лицами.

Той ночью они занимались любовью, впервые с тех пор, как в сентябре приговорили к смертной казни Чудовище. Сьюзен так отчаянно вцепилась в него, хватаясь за последние остатки их брака, той жизни, которую они делили втроем.

– Прекрасно, – ответил я с чувством. – Ради такой красивой гибели стоит жить!

В течение следующих двух недель она старалась как могла. Она вернулась на работу к Молли и сумела продержаться на смене, ни разу не разрыдавшись и не уронив посуду. Два воскресенья подряд посещала церковь, пела на клиросе.

Он улыбнулся.

Но было уже слишком поздно.

– Наше рождение от нас не зависело, но как умереть – каждый может решить сам. Все умрем, но кто-то красиво и на бегу, а кто-то в старческом маразме в засранной постели… Но, надеюсь, нам не придется стрелять друг в друга.

Дэнни ушел в конце января.

Он произнес «друг в друга», а не «один в другого», как было бы правильнее, но, думаю, он следит за каждым словом и этот оборот употребил не случайно.

Я тоже улыбнулся, глядя ему в глаза. Кто-то умрет, а кому-то, как сказано в Библии, суждена жизнь вечная. «Когда же тленное сие облечется в нетленное и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою».

Глава двадцать четвертая. Понедельник, 29 ноября, наши дни

Умный человек, он прочел это все в моем взгляде, его аналитики тоже поработали, выстраивая мой образ, характер, вкусы и наклонности, даже рассказали, как и что отвечу на общие вопросы бытия.

Сьюзен успела уйти с игровой площадки до того, как охранник снова заинтересовался ею. Но она не имела представления о том, куда ей идти и что делать дальше. Она чувствовала себя растерянной, сбитой с толку, на душе скребли кошки.

– Привезут через трое суток, – напомнил он уже другим голосом, сдержанным и суховатым. – Еще пару на развертывание, на новом месте всегда задержки. А потом… гм… все будет зависеть от плотности грунта.

Чудовище убил Эми. Он признался. Присяжные признали его виновным. Ответ на вопрос был дан еще двадцать лет назад.

– Намек понял, – ответил я.

Но…

Он чуть наклонил голову, взгляд исподлобья показался еще острее и пронзительнее.


«Он нашел его».


– Я понимаю вас, – произнес он медленно. – Но и вы должны понять, мир слишком опасен, нельзя оставить его без контроля.

Пять минут спустя она снова оказалась в библиотеке, за компьютером с общим доступом, и уже набирала в поиске: Эми Лентиго.

– Согласен, – ответил я. – Полностью.

Новый материал был датирован двумя днями ранее, статья была озаглавлена: «Осужденный на казнь все еще утверждает, что невиновен». Перед ней возникла свежая фотография Янсена. Как она себе и представляла, волосы его поседели. Лицо было сероватое, видимо из-за того, что последние двадцать лет он испытывал недостаток солнечного света. Но что поразило ее — это его глаза. Они были такими грустными, как в тот первый раз, когда она увидела его лицом к лицу. Теперь вокруг них были морщины. Это придавало ему какой-то… задумчивый, философский вид.

– Тогда в чем…

– Контроль, – уточнил я, – должен быть в руках мудрого ученого, а не военного.

Она начала читать, что он сказал журналисту. «Ложное признание… десять часов пыток… пьяный и истощенный… просто хотел спать… у них не было никаких реальных доказательств…»

Он коротко усмехнулся.

– Не просто ученого, а мудрого? А если в руках мудрого военного?

Ничего такого, чего бы она не слышала раньше, как во время суда, так и во время каждой апелляции, которые периодически подавал Янсен. Первые годы агент Паппас звонил ей и заверял, что все эти апелляции ни на что не повлияют и им не дадут ход. Судья скрупулезно провел судебное разбирательство, и доказательств было предостаточно: следы укусов Эми на руке Янсена, полное отсутствие какого-либо алиби и, прежде всего, его письменное признание.

Я развел руками, постарался как можно сильнее смягчить голос:

Сьюзен схватилась за голову. Она снова сказала себе, что есть простое объяснение тому, как ожерелье попало к Эмили, просто она пока не понимает, как так случилось. Дэнни никогда бы так не поступил с Эми. Это невозможно. Какая же я идиотка.

– История учит, военные могут быть отважными, самоотверженными, благородными, честными, преданными… но вот насчет мудрости что-то не припоминаю, а я был усердным ботаном в школе.

Может быть, Дэнни связался с Янсеном в тюрьме и заставил его рассказать, где находится ожерелье. И он не сказал об этом Сьюзен, потому что не хотел будить в ней плохие воспоминания.

Он улыбнулся уже шире, покровительственнее, вся власть в его руках, а с точки зрения эволюции он и самый мудрый, потому вождь и потому дубина в его руках, а не в наших.

Вот и ответ. Сьюзен на несколько мгновений почувствовала себя спокойнее.

– Поторопитесь, – напомнил он. – И берегите своих людей. Всего доброго.

Но потом она подумала, что в этом нет никакого смысла. Дэнни хотел забыть об Эми. Он бы ни за что не связался с Янсеном. И если бы Янсен связался с ним сам, то Дэнни предложил бы Янсену обратиться к Сьюзен.

– И вам, – ответил я вежливо.


По крайней мере, я думаю, что он поступил бы именно так.


Она нажала на стрелку назад на экране компьютера и прошла по ссылке на статью в «Пост-Стар» двадцатилетней давности. Там была фотография, на которой она и Дэнни стояли перед зданием суда, обращаясь к прессе. Агент Паппас стоял рядом.

Глава 16

Она мысленно перенеслась в то время. Она вспомнила, что, прежде чем переключить свое внимание на Фрэнка, а потом на Янсена, Паппас какое-то непродолжительное время подозревал Дэнни. Алиби мужа было таким же неубедительным, как у Янсена, но у Дэнни никогда не было никаких следов на руках, таких следов, которые Паппас называл «ранами, полученными от жертвы в результате защиты от нападения»…

Экран погас, заботливая Сюзанна вывела на все экраны красочные картинки пожаров в городах, на нефтепроводах, очень мощно горят танкеры, вообще все обожаем смотреть на пожары, это у нас с допещерного времени, а с пещерного миллион лет смотрели на огонь уже в очаге с таким же удовольствием и обожанием.

Армия наконец-то заняла позиции на перекрестках улиц, хотя уже не армия, а те немногие части, что остались верны присяге и дисциплине. Зато в их руках все стратегическое вооружение, авиация, танки и тяжелая артиллерия, а у покинувших ее ряды только стрелковое оружие и автомобили.

Она содрогнулась. На самом деле все было не совсем так. Когда Дэнни искал дочь, он поскользнулся в районе кожевенного завода, упал и порезался. По крайней мере, он так объяснил ей происхождение следов на руке. И она всегда была уверена, что именно таким образом и появились те самые раны на его руках и запястьях.

Правда, бронетранспортеров увели достаточно, но с теми трудности со снабжением и ремонтом, а все привыкли жить легко, чтобы всякое там обслуживание совершалось как бы само по себе.

Но что, если… Что, если…

По особо крупным очагам бандформирований, именующих себя народной милицией, борцами за свободу, шариатским патрулями и другими красивыми именами, авиация по приказу командующего нанесла ракетно-бомбовые удары, показанные по всем каналам связи.

Она была так расстроена, что даже не смогла закончить предложение. Она посмотрела на экран компьютера, но глаза уже ничего не видели. Она вспомнила ночь после ареста Курта Янсена, когда она легла в постель с Дэнни и сказала: «Слава богу, они поймали его».

Телевидение, понятно, под контролем армии, даже диктор в военной форме, строгий и с четким голосом, ему бы отдавать приказы на военных парадах, приподнято-оптимистический и вместе с тем жесткий: выполняйте, а то выполним вас.

Он рассмеялся.

– А он, – произнесла Сюзанна, – наводит порядок.

И теперь этот смех двадцатилетней давности звенел у нее в голове. Может быть, он смеялся над ФБР?

– Да, – согласился я, – делает правильно в это неправильное время. Бывают ситуации, когда лучший ответ находит армия. В чрезвычайных ситуациях чрезвычайные меры. А это значит, всей стране ходить строем. В отношении простейших хорошо и правильно, а для ученых гибель. Что у Сокола?


Шутка, понятная только ему одному.


– Тестируют уже в симуляции, – сообщила она.

Я стиснул челюсти, полной модели человеческого мозга еще не создано, слишком сложную вещь соорудила эволюция, а эмуляции на мозгах мышей, крыс и даже приматов нужны больше для отчетов перед инвесторами.

Сидя за компьютером, Сьюзен грызла ноготь большого пальца и задавалась вопросом: что я еще могла забыть?

– Время истекло, – сказал я с тяжелым сердцем. – Эволюция сама рискнула, создав человека! Он может уничтожить ее, а может и… В общем, если готово хоть наполовину…


Или заставила себя забыть?


– Готовность на треть, – сообщила она немедленно. – По словам Сокола.

Ей стало трудно дышать, она почувствовала, что библиотека, несмотря на свои большие размеры, становится все меньше и надвигается на нее. Она встала и практически выбежала из-за компьютера.

– Пойду к нему, – сказал я.

Двадцать лет назад у нее случился нервный срыв. Не он ли настиг ее сейчас? В этом все дело?

Сокола я всегда знал как уверенного и напористого человека, прекрасного руководителя, что умеет кнутом и пряником заставить работать и самых ленивых, а сейчас он впервые за все время, как я знаю, даже посерел лицом, выслушав мой пересказ последнего разговора с генералом.

Оказавшись на улице, она снова смогла дышать. Но бежать было некуда. Поговорить было не с кем. Повинуясь внутреннему импульсу, о котором, как она сразу же поняла, она могла пожалеть, Сьюзен достала свой телефон-раскладушку и позвонила.

– Нам бы еще…

Через два гудка в трубке раздался голос мамы.

– Поздно, – ответил я. – Нас достанут со дня на день. Думаю, бурить уже начали.

— Сьюзен! Все в порядке?

Сьюзен представила, как ее мама стоит у кухонного стола и разговаривает по их допотопному телефону-факсу, который Дэнни купил еще в середине девяностых. Факс сломался много лет назад, но телефон все еще работал.

— Я в порядке, мам, — ответила она.

Он вздрогнул, в голосе появились хриплые нотки.

– Страшно…

— О, здорово. Я только что отхватила такую симпатичную вешалку для полотенец в комиссионном магазине. Тебе она обязательно понравится!

— Мам…

Я кивнул, надеюсь, страшно не из-за туманных и грозных перспектив самой сингулярности, а из-за прототипа «Фемто-три».

— Полотенца вешаются на утиный хвост…

Сам знаю, дорабатывать и тестить бы еще пару месяцев, но хотя генерал пообещал доставить бур завтра-послезавтра, на самом деле мог уже привезти и даже начать осторожное бурение. Не только аналитики, он и сам понимает, буду драться до последнего, потому переговоры переговорами, а отмашку на бурение вполне мог дать сразу.

Я не ошибся, еще через день командующий заявил довольным голосом:

— Я сейчас в Тамараке. Заехала повидаться с Дэнни.

– Бур привезли раньше, чем даже рассчитывал, у армии есть преимущества! Правда, пришлось расстрелять на месте двух самых строптивых, у них время обеда, видите ли…

Последовала пауза, затем Ленора осторожно произнесла:

— Это так мило. И как он там?

Я ответил с похолодевшим сердцем:

Сьюзен почувствовала, что ей необходимо двигаться дальше. Она пошла прочь от библиотеки и от Главной улицы.

– Мне тоже часто жаждется застрелить оппонента, а то и швырнуть под гусеницы танка.

— Я познакомилась с его дочерью Эмили. А ты хорошо помнишь, как выглядит ожерелье Эми?

Он улыбнулся.

— Чего тут не помнить? Вот же фотография, прямо перед моими глазами, на холодильнике. А почему ты спрашиваешь?

– Расстреляли двух, уже пьяных и обкурившихся, зато остальные сразу протрезвели и как работали, как работали!.. У жестких мер свои преимущества.

Сьюзен глубоко вздохнула.

– И теперь…

— Эмили носит ожерелье из бусинок с фиолетовым дельфином, розовой уткой и точно такими же бусинками, которые были у Эми.

– Уже заканчивают установку, – сообщил он. – Сегодня же к вечеру начнут бурить. Обещают, что к утру продырлят первые сто, а то и двести метров.

Я сказал как можно подавленнее, хотя притворяться не приходилось:

— Ха. Так он сделал еще одно ожерелье, точно такое же, как у Эми. Это так мило.

– Ну чем мешаем?.. Спрятались от всех, сидим в скорлупке…

Сьюзен уже думала об этой версии, но решительно отказалась от нее.

Он кивнул, по глазам вижу, что согласен, однако сказал тем же тоном:

— Он бы никогда такое не сделал своими руками, — ответила она матери. — Дэнни — последний человек на земле, которого можно было бы заподозрить в увлечении рукоделием. Он в жизни ни к чему такому не притрагивался.

– Ваш бункер – последнее убежище не под контролем армии. В Штатах и Европе уже и армии как таковой нет, теперь там все простые, как вы говорите, простейшие граждане, а на Востоке армии хоть и развалились, но на местах отдельные подразделения взяли власть в свои руки и тоже устраняют помеху. Но нам зачем их гражданские войны?

— Ну, кто-то другой сделал это ожерелье. А почему ты так разволновалась?

– Под помехой подразумеваете…

— А что, если это украшение не копия? — Сьюзен встала посреди тротуара. — Дочь Дэнни сказала мне, что ее папа нашел ожерелье.

Он жестко улыбнулся.

— Что он сделал?

– Как только перестают работать научно-исследовательские центры, неолуды успокаиваются. А тех, кто продолжал буянить, военные расстреливают на месте, давят танками. В общем, никакого апокалипсиса!.. Погибло не больше двух-трех процентов населения. От восьми миллиардов совсем ерунда.

— Что он нашел его.

– С точки зрения военного, – напомнил я. Вздохнул, уточнил: – Хотя, на взгляд ученого, совсем уж статистическая мелочь, можно было под такой удобный случай сократить население куда масштабнее.

— Ты, должно быть, неправильно ее расслышала.

Он улыбнулся такой жестокости одними глазами, рот оставался сомкнут, как медвежий капкан на лапе зайца, а лицо – по-прежнему гранитное изваяние римского полководца, а не живое подобие современного и раскованного человека.

— Нет, все я услышала правильно.

— И как Дэнни узнал, где Янсен его спрятал? Бред!

– Советую выйти сегодня, – сказал он, – даже сейчас же. Если у вас есть такая возможность. Все ваши высоколобые хитрости просчитать трудно, но можно. Мои советники настаивают, что, как только бур пройдет достаточно расстояние, в скважину следует забросить бункерную бомбу. Она сама проникнет сквозь оставшийся грунт, если он не больше пятидесяти метров, и там взорвется. На поверхности даже не заметят, кроме небольшого толчка и выброса газов. Но там на большой глубине…

– Знаю, – ответил я. – В свое время по долгу службы изучил и бункерные повышенной мощности. Обещаю, мы выйдем. Если будет провокация, напоминаю про локальный ядерный взрыв на месте Москвы… И никто из нас не почувствует особой вины за то, что сделаем.

— А что, если… — Сьюзен остановилась. Она все еще не могла произнести остальное вслух, даже в своей голове.

Он кивнул, экран погас, но у меня осталось ощущение, что этот пытливый взгляд продолжает следить за мной, даже когда я встал и пошел в лабораторию к Соколу.

— Что, если — что?

Сокол на этот раз даже не посерел, а сразу стал белым, словно вся кровь отлила от лица, и оно стало мертвецки-белым.

Она собралась с духом.


— Что, если Дэнни сам спрятал ожерелье?


– Прямо сейчас? – спросил он жалким голосом. – Хорошо, понял… Тогда давай вон в то кресло…

Мама несколько мгновений молчала, вероятно пытаясь понять, правильно ли она расслышала и поняла свою дочь. Сьюзен собиралась было сказать что-то еще, но затем она услышала совершенно потрясенный голос Леноры:

Валентайн и еще двое из моей команды, что помогали Соколу насчет совместимости чипа с нашим программным сопровождением, поднялись из-за столов и с похоронным выражением на лицах подошли к нам.

— Ты что, черт возьми, несешь?

В лабораторию вошла и остановилась у двери Диана.

Слова полились из Сьюзен рекой.

– А почему не ты? – спросил я с подозрением. – Сокол, ты же разрабатывал…

— Мама, у него никогда не было крепкого алиби…

Он покачал головой.

– Давно было решено первым чип внедрить самому-самому… В списке были имена Скурлатского и еще с десяток лауреатов нобелевок, известнейших ученых… но здесь и сейчас самый-самый это ты. Я, конечно, орел, а не просто какой-то сокол, но ты вообще даже не знаю, что за дракон-феникс. И мозг у тебя дисциплинированнее. Садись, мы не знаем, сколько это займет времени и получится ли…

— Упаси тебя господь, Сьюзен! Дэнни не какой-то долбанутый убийца детей!

– Или сгорю?

Сьюзен так крепко сжала свой телефон, что испугалась, что он треснет у нее в руке.

Он ответил бледным голосом:

— Я знаю, это звучит безумно, но сейчас до меня столько всего начинает доходить, я начинаю вспоминать! Например…

В ее сознании вспыхнуло давно скрытое воспоминание.

– Все равно все здесь сгорим. Только у тебя сгорит мозг, а мы чуть позже целиком.


Они стоят в спальне, Дэнни преподносит ей неожиданный подарок — большая коробка, перевязанная розовой лентой. Взволнованная Сьюзен развязывает ленточку, открывает коробку в ожидании, что это будет то самое красивое платье, на которое она намекала ему, когда они в последний раз ездили в Саратогу.


Подошел Шенгальц, бледный до синевы под глазами, сказал таким же бледным и бесцветным от сильнейшей усталости голосом:

— Были такие вещи, которые Дэнни хотел, чтобы я сделала… — Сьюзен смутилась, — в постели, я тебе никогда не говорила…

– Если сейчас не рискнуть, весь наш мир рухнет.

Эта картина стояла у нее перед глазами, как будто это было вчера: внутри коробки лежит форма ученицы католической школы. Белая блузка, розовая юбка в клетку.

– Сингулярность может и не наступить, – быстро добавил Сокол. – Вообще!.. А тут еще наводнения, цунами, супервулканы, астероид через два года не проедет, а промчится… но может и влупить….


Она в замешательстве смотрит на Дэнни. Он хочет, чтобы она надела это… в какой момент? Когда они…


Я пробормотал:


Он пристально смотрит на нее…


– И ты уверен, что должен я?


На одно мгновение Сьюзен задается вопросом, а кто он, этот мужчина, за которого она вышла замуж?


Он двинул плечами, вместо него ответил Сокол:


Затем Дэнни улыбается ей, и сомнения улетучиваются.


– Гарольд, ты один из немногих, кто полностью расшарил для всех свой мозг. Мы видим, кто ты и какой ты, чем занимаешься, чем интересуешься. У тебя характер нордический, как говорили строители коммунизма и Четвертого рейха, что значит устойчивый, а моральный облик на виду. Потому лично тебе доверяю больше, чем своим сотрудникам, что не открываются больше, чем требуют обстоятельства. Да и другие тебе доверяют именно потому, что ты открыт.

Но теперь, спустя двадцать лет, она начала не на шутку сомневаться в своем браке.

— Я не думала, что это имеет значение. А потом Курт Янсен признался…

– Я готов, – ответил я.

— Вот именно. Он признался.

Он сказал с тоской:

— Но потом он отказался от своих слов.

– Еще бы месяц на испытания и тестировку! Эх, вся жизнь вот так… И женился, дурак, тоже в спешке, куда спешил, идиот?

— Ты же знаешь, что это бред.

Я промолчал, настроения в обществе и раньше были не ахти, правительство под нажимом самого темного уличного быдла, что гордо именует себя демократической общественностью, могло вообще зарубить и этот проект или отложить реализацию на годы, а там неизвестно, что будет, спасибо, что устояли…

— Я тоже не хочу в это верить, мама. Но, может быть, именно поэтому я не могла двигаться вперед все эти годы. Я чувствовала, что здесь что-то не так!

– Остался только ты, – напомнил он еще раз. – Могли бы претендовать многие… как и все лауреаты Нобелевских премий, видные политики, футурологи с мировыми именами, но…

Она кричала в трубку, пара проходивших мимо подростков постаралась обойти ее стороной. Ей нужно было бы вести себя потише. А что, если где-то рядом Дэнни?

– Одних уж нет, – прервал Валентайн, – а те далече. К тому же, шеф, если честно, вы авторитетнее этих академиков. Звания званиями, лауреатства лауреатствами, но вы настоящий и, что всем импонирует, независимый лидер. Думаю, даже ваши конкуренты признают, потому и стараются стать академиками всех мировых академий, не понимая, что в наши дни все эти дутые регалии не работают.

— Тебе нужно вернуться домой. Вся эта казнь — это слишком для тебя.

– Сейчас этим даже простейших не обмануть, – добавил Сокол, – а специалисты давно знают, что под премиями обычно прячут пустоту и никчемность. Их получают политики, таких хватает и в научной среде, а мы всех оцениваем только по работам. Так что, Гарольд… решайся! Тем более что ты одновременно и подопытный кролик.

Сьюзен расстроенно покачала головой.

Я молча с трудом протиснулся на сиденье, пришлось отодвигать кучу устройств, что сразу же снова прижали меня к спинке кресла, две иглы ввели что-то в вены рук, а одна сразу в сонную артерию, я ощутил жжение, смолчал, в голове колотится беспомощно-паническая мысль: ну вот и все, ну вот и все, это же конец, со мной погаснет весь мир, все-все исчезнет…

— Я не знаю, с кем поговорить об этом…

— Ни с кем. Садись в машину и езжай домой.

Валентайн бережно подал Соколу нечто на серебристой пластине, размером с блюдце, я успел увидеть перекомпонованный «Фемто-три», теперь он почти с монету.


Если бы…


– Извини, – сказал Сокол, – крупноват. Не было времени на миниатюризацию. Инвазивным не получится, придется изъять часть теменной кости. Небольшую, в полсантиметра. Ничего не почувствуешь, в мозге нет рецепторов боли.

– Зато в кости есть, – ответил я. – А эта штука в дыру пролезет?

— Убирайся из этого города и перестань себя накручивать. Я не должна была отпускать тебя в Северную Дакоту…