– Да ты ниспровергательница основ!
– Только если это хорошо оплачивается, – скромно возразила я.
Рядом засмеялась Октябрина Львовна.
– Леня, твоя протеже далеко пойдет!
Редкий комплимент от старухи. Мы с ней существовали в параллельных пространствах, несмотря на то что делили одну квартиру. Она ни разу не высказала недовольства моим присутствием, и за эти месяцы я так и не смогла определить, как она ко мне относится. Леонид Андреевич говорил, что у нее ужасная близорукость. Возможно, когда я сидела не двигаясь, она меня просто не замечала.
С Ясногородским у них были какие-то свои дела. Октябрина всю жизнь проработала в театре, она постоянно сыпала в разговорах известными именами, но без оттенка панибратства или самодовольства, а скорее, с деловитостью повара, перечисляющего необходимые ингредиенты для блюда. Несколько раз в неделю она куда-то уходила, завернувшись в длинное черное пальто с богатым лисьим воротником и попшикав на бедную лису духами с запахом болгарского розового масла. Она была из тех людей, которые не выглядят таинственными, но иногда вы ловите себя на мысли, что даже о кассирше в «Карусели» знаете больше, чем о них.
– Не забывай, что ты ребенок, и, как всякий ребенок, перенимаешь манеры родителей, – учил Ясногородский. – Тебе в голову не придет взять сумку с экипировкой, потому что для этого существует водитель. В твоем случае – он же и охранник, что составляет предмет твоего огорчения, так как показывает, что вы экономите. Ты привыкла к тому, что большинство людей вокруг тебя – обслуживающий персонал. Запомни: твоя история тебя не выдаст, даже если ты ошибешься в деталях. Но тебя могут выдать повадки. Заучить марки машин и названия отелей – дело нехитрое, куда сложнее общаться с официантом так, словно тебя с трех лет таскали по самым знаменитым ресторанам Москвы. Кстати, по каким?
Я откинулась на спинку стула, прищурилась и лениво перечислила пять заведений, которые особенно любила воображаемая мать. Подумала – и присовокупила к ним те два, которые нравились нам с отцом.
– Интонация хорошая, – одобрил Ясногородский.
Этот был тот же Леонид Андреевич – и в то же время неуловимо отличающийся. По-прежнему мягкий и добрый. Но в его голосе время от времени прорезались новые требовательные ноты. Мне это даже нравилось. Мною опять руководили, и пугающая взрослая жизнь – с самостоятельными решениями, с необходимостью вписываться в новые сообщества, опять что-то искать и кому-то доказывать, будто я что-то из себя представляю, – отодвигалась на неопределенный срок.
Засада была в мелочах.
Мне вручили две – две! – пластиковых карты. И портмоне. Я-то всегда таскала наличку в кармане и, как выяснилось, не умела пользоваться банкоматом.
Или вот расческа. Ерунда же! Но Леонид Андреевич положил мне в рюкзак странного ежа с блестящей золотой спинкой. Ежа неудобно было держать, я морщилась и роняла его.
– Привыкай, – строго сказал он. – Айфон освой сегодня же. Клавиши быстрого доступа, плейлист… кстати, возьми наушники.
– Потеряю же! – взвыла я в ужасе, рассматривая изящные белые закорючки.
– Дина! Ты не можешь бояться что-то потерять, разорвать или испачкать! Это не статусная вещь для тебя, не предмет гордости, а удобный гаджет, только и всего. Потеряешь – родители купят новые. Запомни: ты лишена доброй половины своих нынешних страхов. Кстати, завтра тебя отвезут на первый спектакль.
Отвезут?
Две недели спустя
– Смотрите, кто пришел! Полина, опаздываешь!
– Привет, Полин!
– Привет, Злата! Привет, Мария-Тереза!
Я достала из шкафчика свой шлем и краем глаза заметила, как девчонки, хихикая и вытягивая губки, делают селфи перед зеркалом. Скоро настанет очередь бедных лошадок. Хотя приветствовалось, если мы самостоятельно чистили и седлали коней, многие брезговали этим заниматься. «Фу, они грязные! Фу, они страшные!» Вообще-то за конями тут был такой уход, что позавидуешь! Зверюги лоснились, как малосольная сельдь, шерсть у них сияла и переливалась.
Как не поселфиться с конягой! Одно движение пальца – и картинка летит в Инстаграм. Дзынь! Дзынь! – посыпались лайки и комменты, точно монетки на поднос.
– Артур лайкнул! Написал, что я богическая!
– Фигическая!
– Иди ты!
– Себяшку! Полин, давай к нам!
Щелчок! Три прелестных мордашки и страдальческий глаз коня.
– Я богическая!
– Девушки, занимаемся! Полина, ты сегодня на Монахе.
Первое задание Ясногородского я выполнила с блеском. Прошло всего две недели, а меня уже звали в гости и к Злате, и к Кристине, и к Яромире, и к Марии-Терезе.
Я бы хотела сказать, что все эти богатенькие куколки оказались самыми обычными девчонками, как те, с которыми я училась в школе. Однако это было не так. Может быть, беззаботность наложила на них одинаковый отпечаток, может быть, налет высокомерия, но я их иногда путала, что удивительно – ведь они столько усилий прикладывали к тому, чтобы выделяться и быть ни на кого не похожими. Они были до смешного самодовольны для таких юных девушек и неприкрыто грубы. Грубость сквозила во всем: в обращении с конюхами, с тренерами, с собственными водителями.
Когда я рассказала об этом Леониду Андреевичу, Октябрина заметила, что во мне говорит классовая зависть.
– Картина маслом, – проскрипела она, – пролетарий и горстка сытых буржуа.
– Если ты продолжишь смотреть на них с осуждением, тебе будет труднее вписаться в их компанию, – предупредил Ясногородский.
Но я вовсе не смотрела на них с осуждением. Просто они были скучные, скучные и одинаковые, как желуди, – вот и все.
И еще боялись лошадей. Зато очень нравились себе в полной экипировке.
Я-то считала, что мне не составит труда найти общий язык с соплюхами на три года младше! Но все оказалось сложнее. Пришлось самой учиться издавать такие сигналы, чтобы они считывались как речь. Недостаточно было уметь составлять слова в осмысленные предложения, если я хотела сойти среди них за свою.
Почти неосознанно я стала подражать их капризным интонациям, тягучим голосам. Ясногородский считал, что мне нужно подчеркивать свою заинтересованность, но я поступила наоборот: держалась независимо, хоть и приветливо. После тренировок, ожидая водителя, постоянно рисовала в альбоме – и приманка сработала. «А что ты делаешь?» «Ты художница?» В них вспыхнула искра интереса.
Оставалось лишь раздуть из нее стойкий огонек.
Однажды ко мне подошла мать Яромиры, высокая блондинка с таким коротким носом, словно она шла путем любопытной Варвары и доигралась. К этому времени я уже могла определить, у кого из местных мамаш общие пластические хирурги.
– Привет! Меня зовут Ника. Пойдем, выпьем кофе.
Мы поднялись на второй этаж, расположились на диванчике, и Ника принялась бомбардировать меня вопросами.
Она и не скрывала, что это смотрины. «Ты извини, но сама понимаешь, кого попало в дом пускать нельзя». В ней сочетались прямолинейные ухватки деревенской бабы и противная жеманность. Я смотрела на нее во все глаза, не забывая играть свою роль. Люди, подобные Нике, отчего-то всегда уверены в своем праве задавать любые вопросы.
Курю ли я?
Встречаюсь ли я с мальчиком?
Есть ли у меня серьезные увлечения?
А серьезные заболевания?
О, разумеется, она спрашивает лишь затем, чтобы если со мной случится приступ чего-нибудь страшного, они могли бы предупредить врачей!
Как же! Эта холеная стерва беспокоилась, чтобы я не принесла в их дом какую-нибудь заразу. У нее на лбу все было написано, и мне стало смешно. Она разве что в зубы мне не заглянула.
Но в итоге осталась довольна.
– Какая воспитанная девочка! – восхитилась Ника, не стесняясь меня. – Не то, что ты, Яромира!
Невоспитанная Яромира злобно показала матери средний палец.
В тот же день мой «шофер» привез меня к ним домой.
Откуда взялся шофер и как его звали по-настоящему, я понятия не имела. Просто в один прекрасный день у подъезда возник черный «Ауди», за рулем которого сидел черноволосый бледный мужчина в костюме, с красивым и при этом странно невыразительным лицом. Он отвез меня в клуб верховой езды. Вернее, нас: Ясногородский, вполоборота с переднего сиденья, давал мне последние наставления. Леонид Андреевич записал меня на занятия, трогательно беспокоясь, не укусит ли лошадь «его доченьку». В общем, пожилой хлопотливый папаша. Его выход был коротким, экспрессивным, и зрители остались в восторге.
Жаль, он не дал мне поближе рассмотреть мой паспорт. Я успела только увидеть имя: «Полина Сергеевна Осипова» и отметить, что фотография на редкость неудачная – по ней меня и не узнать.
Я должна была называть шофера Степаном. Он таскал мою сумку, распахивал для меня двери и встречал после занятий. От него пахло кремом для обуви. Степан был не слишком болтлив. Я разве что канкан не станцевала, чтобы разговорить его, но он даже глазом не моргнул. Что-то скользкое чувствовалось в нем. У меня на такие вещи нюх! Повращаетесь с мое в высшем обществе среди мелкой шпаны, гопоты и торчков, еще и не то почувствуете.
И конечно, он был из этих… из сидельцев.
После «собеседования» с Никой я осталась ночевать у Яромиры. Меня официально представили всему семейству как «подругу нашей девочки».
Ее отец был похож на бобра. С портретов на стенах («Папино гинекологическое древо», – небрежно сообщила Яромира) смотрели представительные бобры мужского и женского пола, запечатленные в средневековых костюмах. Среди картин лениво бродила голоногая Ника, время от времени задевая их плечом. Бобры с грохотом падали, отец Ярославы начинал орать, а мы врубали погромче Джастина Бибера в ее комнате и красили друг друга косметикой от Шанель.
Дом у них был забит барахлом. На черта, скажите, нужно планировать гостиную в сто квадратных метров, а потом загромождать ее так, чтобы шагу нельзя было ступить, не споткнувшись о журнальный столик! Комнаты обставляла сама Ника. Она училась на дизайнера по интерьерам в Италии у какого-то хмыря с внешностью армянского мясника, который сам жил – об этом она сообщала с придыханием – в обыкновенном лодочном сарае! Я подумала, что у нас полстраны живет в сараях, можно было и не тащиться в такую даль. Но промолчала.
Меня приглашали и другие девочки. Со мной им явно было интереснее, чем со своими реальными ровесницами. Обмануть взрослых, притворяясь в восемнадцать лет пятнадцатилетней, оказалось легче, чем их собственных детей. Девчонки чувствовали, что я опытнее, чем кажусь.
Октябрина называла мои поездки: «Визит к золотым унитазам». Она была не так далека от истины. Унитазов из золота я, положим, не наблюдала, но меня ошеломляла легкость, с которой эти люди тратили огромные деньги на ерунду.
Знаете, что поразило меня сильнее всего? Кухня в доме Марии-Терезы. Она была напичкана техникой, как космический корабль. Повсюду, куда ни бросишь взгляд, сверкали хромированные и стеклянные панели. Каждый раз, заходя туда, я чувствовала, что перенеслась в будущее лет эдак на сто.
Эти приборы умели все. Взбивать, запекать, обжаривать, томить, варить, самостоятельно выбирать рецепты и готовить блюда к нужному часу. Они разве что на рынок не ходили, да и то не поручусь.
А самое невероятное заключалось в том, что семья Марии-Терезы лопала с утра до вечера пиццу да пересушенные роллы из ближайшего ресторана. На их кухне можно было накормить английскую королеву! На нее потратили не меньше миллиона! А хозяева жалели стольник на чаевые разносчику пиццы.
Леонид Андреевич очень интересовался моими успехами. По вечерам он спрашивал, как дела у моих недонуворишей, и внимательно выслушивал отчет. Я запоминала расположение комнат, время возвращения домочадцев, цифры кода, который набирали мои подружки, а если не видела цифр, то модель охранной системы. Ясногородский шутил, что готовит из меня шпионку.
Так прошло полтора месяца. Я научилась седлать и чистить лошадей, но верхом по-прежнему ездила как куль с навозом. По-моему, Леонид Андреевич просто зря выкидывал на меня деньги.
А потом все закончилось.
Яромира приехала в клуб зареванная. Их обокрали.
Воры знали, когда дом будет пуст; они отключили сигнализацию, взломали сейф и вынесли наличные.
– А еще… ы-ы-ы!.. еще фотока-а-а-амеры папины!
Я вспомнила, что у ее отца коллекция дорогущих фотоаппаратов – одних только «Леек» штук семь. Об их стоимости меня, как и обо всем остальном, просветил Ясногородский.
– И ноуты, – продолжала убиваться Яромира. – Что же мы теперь будем де-е-елать?
Я мысленно пожала плечами. Было бы о чем рыдать! Их семейство не слишком обеднеет. Бобр накупит себе новых «Леек», Яромире завтра же принесут новый ноутбук. Правда, выяснилось, что рыдает она, потому что в одном из тех, что украли, были не стерты какие-то таинственные и чрезвычайно важные «фотки», которые не должны попасть к чужим людям. «Иначе меня будут шантажи-и-ировать!»
Знала я, что там за фотки. С голыми сиськами дрыгалась перед камерой, вот и весь компромат.
Мне показалось, в глубине души моя подружка даже получает удовольствие от происходящего. Ее все жалели! Сочувствовали наперебой! Она могла собрать все сливки с роли страдалицы, на деле совершенно ничего не потеряв.
У Октябрины меня ждал Ясногородский. Он устроился в кресле, а рядом на столе на книжке Мольера «Тартюф, или Обманщик» лежала толстая пачка купюр.
Леонид Андреевич встал, поцеловал мне руку, ужасно меня этим смутив: прежде он ничего подобного не делал.
– Твоя доля. – Он придвинул ко мне Мольера с деньгами. – Ты великолепно поработала, Дина.
Только в этот момент я и прозрела. Так вот чем я на самом деле занималась в клубе верховой езды!
Вы считаете меня идиоткой? Но у меня действительно не возникало ни вопросов, ни подозрений, до того удобно и легко оказалось плыть по течению чужой воли. Единственное, чего я хотела, – заслужить похвалу Леонида Андреевича, и на это были брошены все мои силы. Если тебя хвалят – значит, тебя любят. Обо всем остальном я попросту не задумывалась.
– Ты беспокоишься о своей подруге? Поверь, она не пострадала. Для них эти деньги – капля в море, через месяц они об этом уже и не вспомнят. Не забудь принять во внимание объемы, которыми ворует ее папаша… – Ясногородский выразительно шевельнул бровью.
Я вспомнила Нику с ее откровенными смотринами и передернула плечами:
– Никакая она мне не подруга!
Он, похоже, обрадовался.
– Замечательно, что ты так на это смотришь! Дина, ты – мой маленький гений. На тебе все держалось, и ты справилась блестяще.
Его похвала обрадовала меня в тысячу раз больше, чем деньги (а я в жизни не держала в руках такую сумму). Я бы даже согласилась отдать их Ясногородскому – все равно живу на всем готовом! – лишь бы он по-прежнему называл меня своим маленьким гением.
– Вы же меня одевали… – наконец промямлила я, пытаясь вернуть Мольера с его грузом на место. – Платили за мои занятия… Я не заслужила…
Ясногородский строго сдвинул брови.
– Дина! Ты заслужила каждый рубль! И не вздумай говорить, что ты чего-то там недостойна. Твоя работа была безупречна. Ты действительно великая актриса, моя дорогая. Меня восхищает твоя естественность, и то, как легко ты импровизировала, и твоя способность вжиться в роль! Эти дур… девочки на тебя молиться были готовы!
У меня запылали щеки.
– Октябрина! – позвал он. – Мы непременно должны отметить Динин дебют!
Старуха принесла бутыль с крепчайшей настойкой на грецких орехах. Я мгновенно опьянела и остаток вечера помню, как во сне. Кошка грелась у меня на коленях, Октябрина вещала своим хорошо поставленным голосом, а Ясногородский под светом торшера улыбался, как добрый божок и, кажется, даже излучал сияние.
– Очень умный человек сказал: «Когда встречаются двое, один с опытом, второй с деньгами, то тот, кто с деньгами, уходит с опытом, а тот, кто с опытом, уходит с деньгами».
Я чувствовала себя счастливой и спокойной, впервые в жизни. У меня наконец-то был дом, из которого никто не гнал. Меня любили. Обо мне заботились. Когда в машине у Степана звучало «Радио семь», я больше не проваливалась в воображаемую жизнь. Образ, согревавший меня, – несуществующий отец с фикусом и собакой – растаял: в нем больше не было нужды. Мне и так было тепло.
Глава 8
Динка
Ясногородский назвал наше предприятие авантюрной комедией.
Это действительно было весело!
Вскоре я поняла, что в нашем спектакле хватает актеров помимо меня. Но только я одна была на виду. Остальные двигались за декорациями, точно деревья в Бирнамском лесу (да, в школе мы ухитрялись ставить даже «Макбета»). Они появлялись в последнем акте. Одним из них был Степан, и думаю, он и возглавлял свою команду. Где Леонид Андреевич отыскал его? Я предпочитала этого не знать.
Школу верховой езды сменил гольф-клуб. Затем была балетная студия, где выяснилось, что у меня великолепная растяжка; а я-то всю жизнь была убеждена, что садиться на поперечный или продольный шпагат – самое естественное дело для любой девчонки.
Потом Ясногородский отыскал еще одну школу верховой езды. Отчего-то состоятельные родители очень любили пристраивать туда своих отпрысков! В большом теннисе мне не слишком повезло, там играли всерьез и увлеченно, им было не до трепа со случайными подружками. А вот в «Школе юных леди» было раздолье! Столько скучающих бездельниц я еще нигде не встречала. За главную у них оказалась тетка с манерами бандерши и внешностью прожженной аферистки. Ей разве что золотых зубов не хватало! У меня в голове не укладывалось, как мамаши могли доверить эстетическое воспитание своих отпрысков такому чуду-юду, но Ясногородский только посмеялся надо мной.
– С этими людьми чем грубее, тем эффективнее, Дина. Они уверены, что дурят всегда кого-то другого, глупого, никчемного и не знающего жизни, а уж они-то ее, разумеется, изучили со всех сторон! Идеальный клиент для мошенника – тот, который убежден, что его нипочем не обмануть. Самодовольство пагубно. Читай О. Генри, в «Благородном жулике» все разжевано.
И я читала О. Генри.
Меня беспокоило, что рано или поздно хлебные места, с которых мы собирали крошки на пропитание, закончатся. Но Леонид Андреевич успокоил меня:
– С твоими способностями мы всегда найдем, чем заняться. Не думай об этом. Лучше трать деньги с радостью.
Легко сказать!
На что?
Я покупала самые дорогие материалы для рисования, но, по совести сказать, работа с обрезками картона доставляла мне ничуть не меньшее удовольствие. Леониду Андреевичу не очень нравилась моя умеренность. «Молодая девушка должна уметь жить широко и со вкусом!»
В конце концов, чтобы успокоить его, я придумала, будто коплю на квартиру. Ясногородский обрадовался.
В декабре на меня что-то нашло. Какое-то безумие, не иначе. Я стала постоянно думать о матери – скучает ли она по мне? Переживает ли? Ей ведь по-прежнему ничего не было обо мне известно. Я воображала, как она терзается, как ходит по квартире из угла в угол (хотя это было совершенно не ее в характере, скорее она устроилась бы за кухонным столом и тяжело, долго накачивалась дешевым портвейном). Мне казалось, она посылает запросы во Вселенную, а я их слышу. «Дина, где ты? Ответь, Дина!»
И всякое подобное слезовыжимательное.
Это я сейчас такая умная. А тогда я действительно проревела пару ночей, вслушиваясь в ее далекий зовущий голос. Октябрина по утрам так внимательно разглядывала меня, что я засомневалась в ее плохом зрении.
Самое смешное, что вовсе не нужно было надрываться и орать в ноосферу, пытаясь докричаться до потерянной дочери. Достаточно было набрать телефонный номер, который у меня не менялся все это время, или написать смс.
Но я придумывала десятки причин, почему матери было трудно это сделать. У нее украли сотовый, а мои контакты были только там! Она мучается, потому что обидела меня! Ее гложет чувство вины, и она твердит себе, что без нее мне лучше! Кто-то рассказал ей, что я вышла замуж и уехала в Новую Зеландию!
В декабре, перед Новым годом, я решилась. Взяла толстенькую пачку денег, только что выданную Ясногородским в честь завершения очередной авантюрной комедии, и притащилась к нашей квартире.
Руки у меня так тряслись, что я попала по кнопке звонка лишь с третьего раза.
Открыл дядя Валера.
Несколько секунд хмуро смотрел на меня, не узнавая, и вдруг заулыбался:
– Ты глянь, кто вернулся!
Он как-то постарел за эти десять месяцев. Щеки обвисли, и теперь он был похож не на ленивого кота, а на старого игрушечного леопарда с вытершейся шерстью.
– Здравствуйте, дядя Валера!
Он отодвинулся, собираясь впустить меня, и тут за его спиной показалась мать. Она точно так же, как он, некоторое время глядела на меня, не узнавая, но когда я уже открыла рот, чтобы выпалить: «Мама, это же я», она равнодушно спросила:
– Чего надо?
Я опешила, а мать продолжала:
– Денег пришла клянчить?
Верхняя губа у нее вздернулась в презрительной гримасе. Но самое главное – она стояла за дядей Валерой, как бы подпирая его сзади – маленький гранитный булыжник, не дающий рассыпаться почти раскрошившемуся валуну, – стояла сзади и перегораживала вход в квартиру. Дверной проем был заполнен дядей Валерой, и он не смел отступить, будто боялся, что его укусит змея.
Я засуетилась. Достала пачку денег. Сунула матери в руки, не глядя.
Она приняла их спокойно, равнодушно, словно я вышла за хлебом пять минут назад и вот вернулась с батоном.
Дядя Валера при виде пятитысячных мигом очнулся.
– Дин, может, того, голодная? – прогудел он. – Поужинать сообразим…
– После шести есть вредно, – жестко сказала мать. – Пускай фигуру побережет.
Она сделала неуловимое движение, и дверь закрылась. Последнее, что я увидела, – виноватые, как у собаки, глаза дяди Валеры.
Почему-то, спускаясь по лестнице, я думала не о матери, а о том, протирает ли он свою гирю или она так и пылится посреди комнаты – день за днем, день за днем.
В феврале я устроилась «подружкой» в очередное богатенькое семейство.
К тому времени эти люди мне изрядно осточертели. Большинство родителей не запоминало моего имени и не узнало бы меня, вздумай я сменить прическу. Я была для них одной из многих, развлекавшей их ребенка.
В каком-то смысле все они казались мне ненастоящими. Как Энджи и Крис из телевизора. Раз за разом я попадала в чужие пьесы, двигалась среди актеров, подыгрывала им, бросала реплики, ни на секунду не забывая, что вскоре уйду за кулисы в реальную жизнь.
Ясногородский повысил мой статус до «партнера». Конечно, это была не более чем шутка, но я каждый раз расцветала, слыша ее. На моих доходах «партнерство» не отразилось, но это и не имело значения.
Второго февраля любящий отец привез пятнадцатилетнюю Кристину в студию современных танцев. Студия, как объяснил мне по дороге Ясногородский, была не из простых: ее открыла известная балерина, прима, чье красивое лицо смотрело на вас с рекламных плакатов, из телевизора и с первых полос газет, освещающих жизнь звезд. Наша звезда светила всем путникам, но особенно выделяла платежеспособных.
– Что продает студия? – спросил Леонид Андреевич и сам себе ответил: – Чувство причастности к великому. Балетом там и не пахнет, разумеется, и у них хватает совести или, может быть, осторожности не называть себя «Балетной школой».
– Почему осторожности?
– Заклюют. Прошу тебя, не переусердствуй с занятиями – партию в «Жизели» тебе все равно не станцевать, для этого нужно было начинать на двенадцать лет раньше.
Он намекал на тот случай, когда я в азарте теннисного матча рванула к мячу, грохнулась и потянула лодыжку. Две недели пришлось хромать, и за это время девчонка, которую я наметила своей целью, сменила клуб и растворилась бесследно.
– Буду танцевать как Буратино, – пообещала я.
Но выяснилось, что вакансия Буратино занята.
Длиннорукая и длинноногая девчонка, словно собранная из палочек-веточек, вызывала смешки у всей нашей группы. Она не обижалась: растягивала в улыбке широкий лягушачий рот, отвешивала шутливый поклон, и крутые черные кудряшки падали на лицо. Волосы у нас должны были быть убраны в пучок – мы все-таки кое в чем косили под балетных, – но ее пучки постоянно рассыпались, резинки лопались, а шпильки вылетали, точно пущенные из рогатки.
Выворотности у нее не было никакой. Как и прогресса. Но занималась она неутомимо, с удовольствием, повторяя, что если долго мучиться, все получится, и преподавательницы старательно отводили от нее взгляды, а иногда даже находили в себе силы похвалить.
Заезжал за ней не водитель, а отец: налысо бритый здоровяк с глазами-щелочками, приплюснутым носом и толстыми складками красной кожи, лежавшей на загривке, как тесто.
Я провела предварительный отсев кандидатур. Первыми были выкинуты те, кто жил в квартирах. Ясногородский предпочитал загородные коттеджи.
Затем настала очередь девчонок, с которыми трудно подружиться.
Напоследок я вычеркнула тех, о ком сложно было собрать информацию. Скрытные мышки, шушукающиеся с себе подобными. У них не выяснить, кем работает любимый папочка и сколько месяцев в году они проводят на курортах Коста-Брава.
Как-то само получилось, что осталась только Лиза Гурьева – та самая буратинка.
Они жили в поселке на берегу Грачевки. Как по мне, хуже места не придумаешь: в двух шагах МКАД, а от реки никакого толку – и не искупаться, и не полюбоваться. Да и лес вокруг условный. Но Леонид Андреевич, услышав название поселка, уважительно пошевелил бровями.
Дом был большой, светлый, безалаберный и шумный. В день знакомства мне показалось, будто в нем обитают не четыре, а сто сорок четыре человека. Младший брат Лизы, шестилетний Тимофей, осваивал музыкальные инструменты; он изображал человека-оркестр и играл на укулеле, флейте и свистелке. Лысый папа раз в пять минут хлопал дверью и громко требовал тишины, а затем мама хлопала дверью и требовала, чтобы папа перестал требовать тишины.
По диванам ходила черно-белая кошка Ушанка.
– Это ее папа так назвал, – пояснила Лиза. – Сказал, что если она будет игнорировать лоток, имя станет ее судьбой.
Кроме кошки, к Гурьевым в разное время прибились три дворняжки: Масяня, Джуля и Волчок. У Масяни не хватало задней ноги, у Джули – ушей, а Волчок то ли родился без хвоста, то ли потерял его в боях. Лизина мама говорила про них: «Парад инвалидов», а Лизин папа – что из троих ни на что не годных псов можно было бы собрать одну нормальную собаку.
Членом семьи считался также робот-пылесос по кличке Веник. Его ругали за плохо вычищенный пол и жалели, когда он не мог найти выход из комнаты.
– Дурик ты слепошарый, – ласково говорила мама Лизы, Марина, вынося его на руках.
Гурьев-старший, сам того не зная, чуть было не загнал меня в ловушку. За первым совместным ужином стал расспрашивать о моей семье, а я так отвыкла от искреннего интереса к себе, что забыла, о чем собиралась врать. Смутилась, покраснела, уронила ложку… Мямлила что-то, как дура! Еще минута – и меня раскусили бы, но Марина перевела разговор на другое.
При более тесном знакомстве Борис Иванович оказался вовсе не надутым индюком, каким я увидела его вначале. Он любил подурачиться с Тимофеем и Лизой, катался с ними на роликовых коньках и время от времени брал нас троих в охапку, чтобы отвезти смотреть какой-нибудь удивительный московский дом. Не знаю, что там удивительного, – дома как дома, но мне нравилось потом сидеть с ними в кафе, лопать мороженое и смеяться над всякой чепухой.
Марину он обожал. Впервые я видела, чтобы взрослый мужчина так смотрел на свою жену. У нее были такие же черные мелкие кудряшки, как у Лизы, длинный нос и большой рот. И при этом она была настоящая красавица! Не знаю, как так получается: рассматриваешь человека по частям – жаба жабой, а сложишь все вместе – и глаз не отвести.
Домработницей у них трудилась кривоногая боевая тетка невнятного возраста, злючая, ругачая и проворная как бес. Гурьевых эта ведьма нещадно гоняла, если они попадались ей на пути, пока она ползала с тряпкой. Никаких швабр не признавала, мыла по старинке, руками, и отмывала до блеска, скрипа и прозрачности. Веника считала своим личным врагом. По-моему, даже Борис Иванович ее побаивался. Марина говорила, что домработница досталась им в наследство, и у них были сложные и малопонятные ритуалы: как поздороваться, где оставить зарплату, сколько налить «в честь праздничка», а налить надо было обязательно, да и вообще, кажется, тетка бухала будь здоров.
Меня она страшно невзлюбила. При Гурьевых здоровалась сквозь зубы, без них молча испепеляла лютым взглядом. Я внутренне ежилась, но внешне старательно играла роль примерной девочки.
Но если не считать домработницы, у Гурьевых мне было весело. Хоть это и не такое веселье, к которому я привыкла.
Представьте себе: они играли в настольные игры! Все вместе, вчетвером! Когда я впервые это увидела, решила, что они совсем свихнулись от безделья. Взрослые люди – а расставляют по нарисованному морю разноцветные кораблики.
Но тут мне сообщили, что мой кораблик – синий, и пришлось включаться в эту дребедень и изображать заинтересованность.
А через пятнадцать минут я уже топила чужие парусники, швырялась золотыми слитками и проклинала злую пиратскую судьбу, когда выпадала отмена хода.
В столовой у Гурьевых напротив двери висела картина. Год назад, увидев ее, я бы сказала: мазня мазней. Но беседы с Ясногородским не прошли даром, и я кое-что понимала про импрессионизм.
Это был потрет молодой женщины в короткой черной шубке. Голову ее закрывал цветастый платок. Женщина улыбалась, и куда бы ты ни перемещался по комнате, ее живой веселый взгляд следовал за тобой. Другие картины, а их у Гурьевых хватало, не так мне нравились, как эта, и иногда я прибегала к ней просто чтобы поздороваться. Однажды это заметила Марина. Я смутилась, а она как будто обрадовалась.
У Ясногородского в конце зимы случились какие-то дела, он стал редко появляться, а когда приходил к Октябрине, выглядел озабоченным. Я пыталась расспросить его. Леонид Андреевич шутливо уклонялся от ответа, но однажды уставился на меня как-то странно, по-совиному, и вдруг спросил, что я думаю об Эстонии.
Столица у нее город Таллинн, отвечаю. Две эл, две эн.
Он засмеялся. А не хотелось бы тебе, говорит, побывать там?
Вот дурацкий вопрос! Мне везде хотелось бы побывать. Я же от Москвы не отъезжала дальше, чем на сотню километров.
Ясногородский, услышав это, кивнул, словно что-то такое себе надумал, потрепал меня по подбородку, как котенка, и вскоре ушел.
Из-за того, что он был постоянно занят, я застряла у Лизы почти на два месяца. С любой другой семьей этот срок показался бы мне вечностью, а моя работа – каторгой. Но только не с Гурьевыми.
Не знаю, как объяснить… Марина и Борис Иванович как будто вообще не делали разницы между мною и своими детьми. То есть поначалу-то, конечно, делали. Они приглядывались ко мне. Но в отличие от всех остальных толстосумов, которых я обрабатывала, в их взглядах не было подозрительности покупателя, опасающегося, что ему подсунут негодный товар.
Помню, как я обрадовалась, когда Борис Иванович отчитал нас с Лизой. Мы и правда вели себя как дурочки: накупили тюбиков с краской для волос – синей, зеленой, розовой, фиолетовой – и выкрасили Тимофею всю голову в разноцветные перья, будто попугайчику. Сам-то он был в восторге! Но потом оказалась, что эта чертова краска пачкается. Тима перемазал шапку, свитер, подушку и даже по дивану поелозил своей дивной радужной башкой. В общем, было за что нас бранить.
Но все время, пока Борис Иванович выговаривал нам, я цвела как майская роза. Нас ругают! Не Лизу, а нас обеих! Как будто мы – равные.
С Лизой тоже вышло странно. Как-то одна стерва в балетной школе начала над ней подшучивать, и я вдруг неожиданно для себя окрысилась на нее так, что она чуть в пачку не наложила. А ведь до этого я вела там себя со всеми приветливо и мило. Что на меня нашло? Пес его знает. Я взбесилась и даже губу прикусила. Лиза потом смотрела на меня с испугом и все совала свой дурацкий носовой платок. В конце концов я и на нее рявкнула: «Да в задницу твою сопливую тряпку!» «Кому?» – с готовностью спросила Лиза. Повисла пауза – а потом мы с ней начали ржать как полоумные.
После этого случая смешки над Лизой поутихли.
Она писала стихи. Я ни черта не понимаю в поэзии, поэтому не могу сказать, хорошие они были или плохие, но слушать мне нравилось. И рифма «любовь-кровь» в них вроде бы не встречалась. В этих стихах вообще не было ни слова о любви, и слава богу!
Некоторые из них были ужасно смешные! Например, про старушку, которую все считали добренькой, потому что она вязала гольфы и дарила соседям, но по ночам эти гольфы заползали к ним в постель и душили их во сне, если старушка была чем-то недовольна. Звучит жутковато, но это был и вправду уморительный стих.
А еще про девочку Кузю, которая носила в валенке топор, про монаха, который подружился с бобром и обратил бобра в христианство, и прочая веселая чепуха.
Стихи стихами, но с Лизой мы иногда говорили о неожиданно серьезных вещах. О том, зачем мы живем. Существует ли судьба. Кем нам хотелось бы стать и почему. Раньше я о таком разговаривала только с Ясногородским и всегда с налетом иронии. А Лиза не боялась быть серьезной и уязвимой.
И ее брат мне нравился. Смешной доброжелательный бутуз, спокойный и совершенно не обидчивый. Бывают такие малыши – чуть что, сразу надуваются и в рев. Тимофей, если уж решал обидеться, не ревел, а кряхтел, как медвежонок.
Мы с ним здорово поладили. Я не то чтобы особо чадолюбивая… Но малявки – они как Лизин стишок про бабушку с носками: и смешные, и нелепые, и неожиданные. Им всегда есть чем тебя удивить.
В общем, нам было здорово вместе.
А двадцать восьмого марта Лиза не пришла на тренировку. Я позвонила и услышала в трубке всхлипы и тоненький голосок: «Приезжай скорее!»
Когда я вошла в дом, меня поразили два обстоятельства. Вокруг царил ужасный бардак. Воры словно за что-то мстили этому дому. Горшки с цветами – Марина очень любила цветы – сброшены с подоконников, вокруг них рассыпана земля, из которой торчат сломанные стебельки. У стульев вспорота обивка. Посуда разбита.
Вторым, что меня испугало, был необычный звук – как будто где-то рядом хлопала крыльями птица, негромко вскрикивая. Я огляделась, всерьез ожидая увидеть крупного попугая или сову.
– Кристина! – На меня с двух сторон налетели Лиза и Тимофей, стиснули меня так, что перехватило дыхание. – Нас обворовали!
Я перестала дышать – теперь уже от ужаса. Я сама рассказала Ясногородскому, что в этот четверг у Лизы в музыкалке отчетный концерт, на который собирается вся семья, а домработница отпросилась съездить к родне.
– У нас полиция весь день была! – закричал Тима.
– Никого они не найдут! – всхлипнула Лиза.
– А собаки как же? – глупо спросила я. – Разве они не подняли тревогу?
Лиза молча махнула рукой и вытерла слезы.
Ничего страшного, сказала я себе, эта семья нисколько не отличается от предыдущих, у них столько денег, что они могут купить себе заново все, что потребуется. Но меня беспокоила птица. К хлопкам прибавились глуховатые удары, будто она раз за разом натыкалась на стены.
Слепая сова?
Я подняла указательный палец, перебивая Лизу, сквозь слезы перечислявшую, что у них украли.
– Подожди! Что это такое?
Она заревела еще горше и убежала, а за ней и Тимофей.
Я пошла на хлопанье. Оно доносилось из столовой, и, приоткрыв дверь, я остолбенела.
Марина сидела на стуле, скрючившись, закрыв лицо руками, и из горла у нее вырывался этот нечеловеческий звук, не похожий ни на плач, ни на рыдания. Меня пригвоздило к месту. Она вдруг выпрямилась и ударилась лбом об стол, словно кто-то положил ей руку на затылок и резко нажал, – раз, другой, третий.
Откуда-то прибежал очень бледный Гурьев-старший, схватил жену, прижал к себе крепко, как ребенка.
– Врач скоро приедет, пойдем, мой милый, надо полежать, пойдем, все найдется, дай только время…
Он не увел, а, скорее, уволок ее из комнаты.
Мне стало тяжко и жутко. Я села на пол и стала смотреть на пустой прямоугольник, оставшийся на месте картины. Ну да, Ясногородский просил меня незаметно сфотографировать, что развешано у Гурьевых по стенам.
Не знаю, сколько я там проторчала. Борис Иванович неслышно подошел, опустился рядом со мной.
– Все бы ничего, – сказал он, помолчав. – Но вот с портретом…
– Что – с портретом? – осторожно спросила я.
– С портретом беда. – Он пощелкал пальцами и, кажется, только теперь понял, с кем разговаривает. – Почему ты тут сидишь? Где Лиза?
– Что с портретом? – настойчиво повторила я.
Борис Иванович удивленно взглянул на меня. Под умными, навыкате, как у бульдога, глазами набрякли мешки.
– Я был уверен, что Лиза рассказала тебе. Марина – сирота, мать погибла, когда ей было шесть лет. Ее взяли на воспитание дальние родственники…
– А отец?
– Нет, отца не было. Через несколько лет у людей, с которыми жила Марина, сгорел дом и вместе с ним весь архив фотографий… Потрет Нины Владимировны сохранился по счастливой случайности, его накануне отдали в багетную мастерскую, чтобы поменять раму.
Я начала понимать.
– Марина долго не верила в ее смерть, придумывала, что мама осталась жива, но вынуждена скрываться… Рисовала остров, где мама живет в компании животных, как Айболит, и лечит их, а они за это приносят ей еду…
Я знаю, хотела я сказать ему, я свою потеряла в семнадцать, хотя на самом деле, наверное, раньше, просто я была слишком глупая, чтобы это осознать, и слишком сильно ее любила.
Под рукой оказалось что-то мягкое. Ушанка терлась о мои колени, переступала коротенькими ножками.
– А где собаки? – спросила я.
– У Марины. Обложили ее в постели, как грелки. Обычно мы их не пускаем…
– С одного раза не избалуются, – сказала я.
– Ну, ничего. – Борис Иванович встал и протянул мне руку. – Рано впадать в отчаяние, да и вовсе не надо туда впадать, пусть оно как-нибудь самостоятельно существует, без нас. А надо лететь мимо, как космический корабль мимо черной дыры. У меня к тебе просьба: организуй Лизу с Тимкой на какую-нибудь осмысленную деятельность, а? Что-то такое, что займет руки и мозги. Уборка, может?
Я помотала головой.
– Лучше мы что-нибудь приготовим.
– Отличная мысль! Спасибо, Кристина.
– У тебя на щеках красные пятна, будто осы покусали, – озабоченно сказала Лиза, когда мы сунули в печь тестяную лепешку. Я убедила ее и брата, что их маме может помочь «что-нибудь вкусненькое». Они не спросили, отчего бы не заказать доставку пиццы, а покорно принялись за стряпню.
– Это от духовки, из-за жара, – соврала я.
Отчасти это все-таки было правдой. Мне казалось, будто меня сунули за стеклянную дверцу, и я медленно расползаюсь, корчусь, вспухаю пузырями.
Впервые я увидела, как отвратительно то, что мы творили вместе с Ясногородским. Этот оскверненный дом, в котором мне так нравилось бывать, и задыхающаяся женщина, и пустое место на стене, безжизненный серый прямоугольник, когда-то бывший окном в тот мир, где мама была живая и веселая, в серебристой шубе и ярком платке…
Мы разбили окно. Украли чужую память.
Гурьевы были – люди. Живые люди. Не актеры в спектакле, изображающие роскошную жизнь, не статисты, необходимые лишь для того, чтобы оттенять наши с Ясногородским талант и дерзость. Все, что я проворачивала до этого, было не понарошку, а всерьез.
Когда я вошла в квартиру, Леонид Андреевич уже был там. Сидел в кресле, закинув ногу на ногу, довольный как кот. Перстень с александритом испускал зеленоватые лучи. В полутьме комнаты казалось, что и глаза его сияют зеленым.
Я вдруг подумала, что не знаю, какого цвета у него глаза. Никогда не вглядывалась.
– Дина, лови!
Пачка купюр перелетела через комнату.
Я схватила ее непроизвольно и сразу отшвырнула в угол.
– Что такое? – нахмурился Ясногородский.
– Зачем вы взяли картину?
– Что? Какую картину?
– Зачем вы взяли картину и почему не предупредили меня? – Голос у меня дрожал от злости. – Вы раньше всегда предупреждали! Я даже не успела подготовиться!
Он встал, явно огорченный, развел руками:
– Но ты всегда подготовлена, сокровище мое. Я был уверен, что тебе давно уже не нужно дополнительно настраиваться. Прости! Почему тебя это так сильно задело? – Его брови озабоченно сдвинулись в длинную мохнатую гусеницу. – Тебя заподозрили? Ты дала им повод считать тебя замешанной в краже?
В дверном проеме возник тощий длинный силуэт. Октябрина стояла молча, рассматривая нас.
– Им больно! – крикнула я, пытаясь в двух словах передать Ясногородскому, что именно я поняла сегодня.
Мохнатая гусеница недоуменно вздыбила спину.
Я постаралась взять себя в руки. В конце концов, он сам меня этому учил.
Для начала подняла деньги. Интуиция подсказывала, что Ясногородского сильно задел мой поступок. Судя по тому, что спина гусеницы выровнялась, я все сделала правильно.
Кошка взлетела на стол, уложила маленькую круглую голову на вытянутые лапки. Оставалось только позавидовать ее расслабленности.
– Им больно, – повторила я.
Леонид Андреевич вопросительно молчал.
– Они хорошие люди!
Прозвучало еще глупее. То огромное и страшное открытие, которое я совершила внутри себя, стало выглядеть пошлостью, стоило вытащить его на свет, под острые зеленые иглы холодного кристалла, – я физически чувствовала, как они покалывают меня. Так бывает после сна: драгоценная мысль, которую выносишь из моря, бережно зажав в руке, на берегу оказывается бессмысленной клешней дохлого краба.