Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

— Да? — отозвалась миссис Николсон. — Но ведь с пирожными как-то лучше, не правда ли? Нельзя же угощать людей одними неприятными идеями!

— Вы все шутите, Лилиан. Цель лиги — призвать нас к бдительности и серьезности. Только и всего. Может быть, Гэвин пришел бы?

Миссис Николсон обратила к Гэвину раздумчивый взгляд, отнюдь не взгляд сообщницы; просто она прикидывала как будто, насколько способен он к бдительности и серьезности. Адмирал тоже смерил кандидата оценивающим взглядом.

— Что над нами нависло, и его не минет, — сказал адмирал.

Гэвин в ответ на приглашение промолчал, а через несколько минут обнаружилось, что встреча в гостиной назначена как раз на тот день, когда ему ехать. Пора было в школу.

— Что ж, очень жаль, — сказала миссис Конкэннон.

Назначенный срок приближался. Вечера теперь целиком принадлежали им, миссис Николсон почти всегда обедала дома. После чая, когда уходили гости, начиналось его царство. От разочарований и тоски предшествующих часов, а главное, от того, что он боялся размолвок с нею, к сумеркам у него начиналось возраставшее день ото дня горячечное беспокойство Но вот приходил вечер, и нежной его бесцельностью исцелялась горячка. Иссякший день еще хранил свое тепло, и миссис Николсон могла вытянуться в шезлонге в эркере гостиной. Он пристраивался на скамеечке у ее ног и через боковую створа смотрел, как дотлевает на театральных газонах шалфей. Шезлонг ставили так, чтоб она видела театр, и потому Гэвин смотрел не на нее, а в другую сторону. Но зато они видели одно и то же. Так было и в самый последний вечер. Оба молчали несколько минут, потом она вдруг воскликнула:

— Нет, правда, не люблю я красных цветов. А ты?

— Кроме гвоздик, да?

— Вообще не люблю газонов и клумб. А ты смотришь и смотришь на них. Мне скучно.

— Просто я думал — они-то и завтра тут будут.

— Хорошо тебе было в этот раз? Мне иногда казалось, тебе не очень хорошо. Это я виновата?

Он обернулся, но тотчас принялся теребить бахрому кашемировой шали, которую Рокэм накинула ей на колени. Не поднимая глаз, он сказал:

— Я так мало вас видел.

— Иногда, — сказала она, — кажется, будто стоишь за стеклом. Все видишь, что там за ним, а ничего поделать не можешь. И не нравится тебе это, а вот ничего не чувствуешь.

— Здесь я всегда чувствую.

— Чувствуешь — что? — спросила она далеким и томным голосом.

— Просто здесь я вообще чувствую. А больше нигде.

— Что значит «здесь»? — нежно протянула она, прикидываясь бестолковой. — В Саутстауне? Что ты вкладываешь в слово «здесь»?

— Возле вас.

Покой миссис Николсон, ее удобство были не просто так достигнуты. Она вольно сидела, но не лежала в шезлонге, и ее подпирали сразу шесть или семь подушек — под головой, под шеей под лопатками, под поясницей и под локтями. Шаткое это сооружение требовало неподвижности, чтобы вдруг не стронуть ни одной подушки. До сих пор миссис Николсон сидела сложив руки на платье и позволяла себе только шевелить пальцами — и вполне обходилась такой жестикуляцией. Теперь же, начав фразу: «Неужели они правы…» — которую можно бы счесть просто задумчивым бормотаньем, она, однако, неосторожно дернулась, и одна подушка плюхнулась на пол. Гэвин обошел кресло, поднял подушку и остановился рядом. Оба смотрели друг на друга в изумленье, словно спрашивая глазами, что это такое сейчас сказал при них кто-то третий? Она выгнула спину, и Гэвин подсунул подушку на место. Он сказал:

— Кто — неужели прав?

— Рокэм… Адмирал. Эта вечно намекает, этот вечно твердит, что я беспечно, что я плохо веду себя с тобой.

— А… адмирал…

— Я знаю, — сказала она. — Но ведь ты вежливо с ним простишься, не правда ли?

Он поежился:

— Я бы его лучше не видел больше — в этот раз.

Она помедлила. Надо было сказать кое-что, пусть несущественное, но она знала, что ему будет неприятно.

— Он зайдет, — выговорила она наконец, — на минуточку, сразу после обеда. Он зайдет за пирожными.

— За какими пирожными?

— На завтра. Я думала утром послать, но это не выйдет, не успеется. Все затеяно ради нашей готовности — стало быть, все и должно быть готово ко времени.

Когда, в девять часов, грянул адмиральский звонок, миссис Николсон нерешительно поставила на столик кофейную чашку. Еще догорали дрова, зажженные во время обеда, и было жарко, возле камина невозможно сидеть. Пока звонок еще не отзвенел, Гэвин встал, будто спохватился, что забыл что-то, и вышел из гостиной. Обогнал горничную, которая шла открывать, и метнулся вверх по лестнице. У него в комнате хозяйничала Рокэм. Чемодан зиял, показывая разложенные по дну вещи. Корзинка с шитьем стояла на бюро, и Рокэм проверяла напоследок, что зашить, что подштопать, — ехать надо было завтра чем свет.

— Время летит, — сказала Рокэм, — не успели приехать и вот уезжаете.

Она считала носовые платки, складывала рубашки.

— А я-то думала, — сказала она, — вы школьную шапочку свою прихватите.

— Зачем? Да она и цвета дурацкого, противного…

— Больно по-взрослому рассуждаете, — вдруг сказала она неласково. — Не зря в школу отдали, в самый раз пора. Вот вы поднялись, а теперь давайте-ка сбегайте вниз и спросите миссис Николсон, нет ли у ней чего для мамы для вашей. Ну — будьте паинькой. Если книжки — их тут с ботиночками вместе и сложим.

— Там адмирал.

— Господи, ну и что? Вы же знаете адмирала.

Гэвин тянул время, на каждом этаже заглядывал в комнаты. Они были не до конца знакомы, заставлены предметами, которые в слабом свете с лестничной площадки он едва узнавал и никогда не решался потрогать, и оттого чудилось, что он застрял на первой главе таинственной повести дома. Когда-то еще предстояло ему все это снова увидеть… Боясь, как бы Рокэм не стала кликать его, спрашивать, куда он запропастился, он осторожно ступал по толстой ковровой дорожке; почти беззвучно он достиг холла. Здесь пахло свежевыпеченными пирожными — они ждали в корзине на столе. Дверь гостиной бы была отворена, и с минуту оттуда не доносилось ни звука. Наверное, адмирал ушел без пирожных.

Но вот он заговорил:

— Вы сами видите, больше не о чем толковать. Я жалею что пришел. Я не думал застать вас одну.

— Но тут я не виновата, — выговорила миссис Николсон неуверенно. — Я не знаю даже, где ребенок. — И совсем уже неузнаваемым, прерывающимся голосом она выкрикнула: — Значит, так и будет всегда? Чего же вам еще? Что мне делать? Чего вы от меня хотите?

— Делать вам решительно ничего не надо. А хочу я от вас, чтобы вы были счастливы — и только.

— Легко сказать, — отвечала миссис Николсон.

— Вы всегда утверждали, будто это легко — будто вам это легко. Что до меня, я никогда не гнался за счастьем. Вы ложно понимали меня — с самого начала.

— Отчего ложно? Разве я ошиблась, сочтя вас мужчиной?

— Я мужчина, да. Но я не из тех.

— Чересчур для меня тонко, — сказала миссис Николсон.

— Напротив, это чересчур для вас просто. Главный смысл моей жизни вам безразличен. Вы не виноваты, наверное; мы познакомились, только когда мне уже некуда было себя деть. Ваша… ваша красота, ваше очарование и веселость, милая моя Лилиан, — каким же дураком был бы я, не оценивши их по Достоинству. Но — я и не такой дурак, каким, вероятно, вам показался. Дурак? Но, учитывая все обстоятельства, я и не мог быть просто дураком, если б не был и кое-чем куда хуже…

— Я всегда была мила с Констанцией, — сказала миссис Николсон.

— …куда хуже — просто подлецом в моих собственных глазах.

— Я знаю, вы только об этом и думаете.

— Теперь я вижу, где вы в своей стихии. Вы и сами знаете, где вы в своей стихии, оттого-то мне и сказать больше нечего. Флирт всегда был не по моей части — настолько, честно говоря, не по моей части, что, когда я впервые с ним столкнулся, я попросту ничего не понял. И напрасно. Вы не можете без него жить — вас не переделать. Вам надо, чтобы за вами волочились, что ж; будь по-вашему. Но следует разбираться, моя милая, где искать обожателей. Лично с меня довольно удовольствия наблюдать, как вы морочите этого бедного мальчугана.

— Кого? Бедненького смешного Гэвина? — сказала миссис Николсон. — Но что-то должно же у меня быть? У меня даже нет собачки. Вы были бы недовольны, заведи я собачку. И вы еще будете говорить, что вам все равно…

И пресеклись оба голоса, едва слышные не столько из осторожности, сколько от волненья. Гэвин толкнул дверь гостиной.

Комната вдруг вытянулась. Фигурами в уменьшающем стекле бинокля миссис Николсон и адмирал стояли у камина. Они совершенно заслоняли его. Миссис Николсон, склоня набок голову и будто разглядывая оправу бриллианта, вертела кольцо на своей поднятой левой руке; кружевной платочек ненужным сценическим аксессуаром лежал, забытый на каминном коврике, у подола ее платья. Она, видимо, не шелохнулась. Если в продолжение разговора они не стояли так близко, значит, адмирал шагнул вперед, к ней. Шагнул. Но и только. Он стоял отвернувшись от нее, расправив плечи и все крепче стискивая как наручником, кисть одной руки пальцами другой у себя за спиною. Из-за каминного жара адмиралу, когда он явился, вероятно, пришлось отворить зашторенное окно; потому что навстречу Гэвину в гостиную ворвался гром аплодисментов и длился, заглушая возобновившиеся такты.

Ничто не дрогнуло в лице миссис Николсон, когда она поняла, что в комнате Гэвин. Повернув все так же склоненную голову, она обратила к нему дальний, неочнувшийся взгляд, словно просто приглашая тоже послушать музыку.

— Ах, Гэвин, — сказала она наконец, — а мы уж думаем, куда ты делся.

Вот так. Еще неслась со стороны театра вонь, еще заводили мотор грузовика. Все тот же линялый был вечер. Бессознательно он сорвал листок плюща, пышно процветающего теперь за счет ее дома. Солдат, догоняя своих, с конца улицы увидел его застывшую фигуру и, проходя мимо, бросил на ходу: «Анни тут больше не живет». Гэвин Доддингтон, оскорбленный, нарочно уставился на прожилки листка — грубо и случайно прочерченные линии судьбы. Кажется, он слышал про какой-то металлический плющ; и уж во всяком случае видел мраморный плющ, обвивающий памятники, знаменующий верность, печаль или же цепкость надгробной, живой памяти; как угодно. Ему не хотелось на глазах солдата кидать листок, и он зажал его в кулаке, отворачиваясь от дома. Не лучше ли сразу на станцию, махнуть прямо в Лондон? Сначала надо очнуться. Но бары еще не скоро откроются.

Вторая сегодняшняя прогулка по Саутстауну была необходима: в качестве декрещендо. Надо все-все стереть из памяти, ничего не пропустив. Он шел словно по путеводителю.

Несколько раз он ловил на ходу взглядом неповрежденные спуски, Подъем и по его контуру выстоявшие войну особняки. Самый широкий вид открывался по-прежнему от кладбищенских ворот, мимо которых он и она так часто проезжали бездумно. Заглянув в одуряюще белую мраморную аллею за этими воротами, он сразу понял, что за тридцать лет тут так прибавилось могил, что уже по этому одному ей неважно, где лежать, — наверное, она лежит наконец рядом с мужем.

Он шел обратно через город к нависшему над морем краю плато, и опустошенья вокруг будто завершали план Саутстауна, подтверждали ее теорию: история, после вымученного рывка вперед, запнулась и, как ждала она, совершенно остановилась. Но не там и не так, как мыслилось ей. Перейдя наискосок набережную, он между проволочными заграждениями пробрался к балюстраде и привалился к ней, заняв свое место среди редких зевак, желавших увидеть автоколонны или пусто поглядывающих в сторону освобожденной Франции. Дорожка и ступени, выбитые в круче, были разворочены; гниющие перильца повисли в воздухе.

У торговых рядов он свернул и зашагал быстрее мимо запертых, заколоченных и выбитых окон на угол, к цветочной лавке, где миссис Николсон настояла тогда на гвоздиках. Но сюда попала бомба — весь угол снесло. Когда время великодушно берет на себя наше право мести — то затем, чтоб осуществлять ее исподволь; оно искушенней нас в мстительности и непременно потрафит нам, если только мы не успели забыть обо всем из-за его проволочек. Но тут все совершилось с быстротою взрыва. Гэвин Доддингтон замер перед цветочной лавкой, которой не было; тем не менее не следовало ли под ней подвести черту?

Только в баре, и то не сразу, он вдруг вспомнил еще об одном белом пятне. Он не посетил дом Конкэннонов. Он бросился к двери: было около семи, всего минут двадцать до затемнения. Они жили в выгнутом дугою квартале чуточку вглубь от менее пышного конца набережной. Путь шел мимо домов и бывших гостиниц, занятых еще не выведенными солдатами и связистами. Сверху донизу их заливал голый, жесткий, лимонно-пронзительный свет. Темные глыбы в промежутках только и говорили что о недавней оккупации. Парадная Конкэннонов выходила на дугообразную улицу, которую перегородили еще ради каких-то военных нужд, теперь уже непонятных, и Гэвину пришлось идти в обход. На тротуарах вдоль парадных было так много проволоки, что Гэвина вытолкнуло на мостовую. Перед одним-единственным домом открылся гостеприимный проход. Это не могло быть уступкой адмиралу Конкэннону, павшему в прошлой войне. Тем не менее дом был его, что подтверждалось и выцветшим номером. Теперь уж никто, кроме Гэвина, не знал, что это за дом и чем интересен. Здесь витал когда-то и продолжал витать дух Саутстауна, каким он стал ныне. Дважды претерпел он то, что адмирал некогда предпочел любви.

Окно столовой с высоким тройным переплетом было высоко над тротуаром. Гэвин, стоя напротив, заглянул в него и увидел молоденькую связисточку. Она сидела за столом лицом к окну, ко тьме, к нему. Голая лампочка над ее головой, вздернутая к потолку узлом шнура, светила на обшарпанные, белесые стены и подчеркивала одиночество связисточки. Засучив рукава рубашки цвета хаки, она налегла на голый стол голыми локтями. Лицо было совсем юное, еще не помягчевшее. Она вытянула по столу руку, глянула на часы и снова стала смотреть в окно, во тьму, прятавшую Гэвина.

Так второй раз в жизни он смотрел прямо в глаза, которые не видели его. Вклинившиеся годы дали слова для этого злосчастья: фраза «l\'horreur de mon n?ant» [3] пронеслась в мозгу.

Вот-вот девушка должна была подойти к окну и затемнить его — тут пока насчет этого было строго. Стоило подождать. Он зажег сигарету. Она снова глянула на часы. Встав со стула, она сняла с вешалки возле двери столовой не только китель, но и фуражку. Одевалась, значит, для улицы. И когда она снова встала и принялась затягивать окна, он, с удовольствием следя за ее движениями, уже радовался, что она не видит его — покамест. Свет еще помедлил на сухих стручках желтофиоли, занесенной с палисадника и взошедшей в щелях мостовой, и на долгих скучных петлях колючей проволоки, через которую всюду при известной ловкости можно было перескочить, не поранившись. Наконец она заткнула последнюю светлую щелку. Ей ничего не оставалось, как выйти.

Сбегая по адмиральским ступенькам, она, вероятно, различила в темноте штатского с сигаретой. Она обошла его безразлично. Он сказал:

— О чем задумались?

Она будто и не слышала. Он пошел рядом. Потом она ответила на вопрос, который не был задан:

— Нет, нам не по пути.

— Жаль. Но тут только одна дорога, с другой стороны не пройти. Что же мне прикажете делать — оставаться тут до утра?

— Вот уж не знаю.

Мурлыча себе под нос, она даже не ускорила легкого, звонкого шага по изогнутой улице. Он не отставал, но шел отступя, ненавязчиво. Поэтому, а еще потому, что скоро расползающимся лоскутом неба обозначился выход на набережную, она, кажется, успокоилась. Он окликнул ее:

— В том доме, откуда вы вышли, жили мои знакомые. Я просто хотел посмотреть.

Она невольно обернулась — впервые.

— Жили? — переспросила она. — Господи! Я б лучше в могиле жить согласилась. И тут везде так. Представляете — приехать сюда отдыхать!

— Я приехал отдыхать.

— Ой-ой-ой. И что вы тут делаете?

— Просто хожу и смотрю.

— Ладно, интересно, сколько времени продержитесь. Тут нам в разные стороны. Пока.

— У меня здесь никого нет, — сказал Гэвин и вдруг остановился в темноте. Мимо прошуршал лист. Она была слишком женщиной, чтоб не замереть и не вслушаться, ведь он обращался не к ней. Ответное: «Ах, знаем мы, слыхали-слыхали» — было произнесено машинально и не слишком уверенно. Он бросил окурок и стал зажигать новую сигарету. На секунду укрытое в ладонях пламя взметнулось и озарило его лицо. Она подумала «Ах, он же старый, то-то и хорохорится. Штатский, ну да. Для прошлой войны молодой, для нашей — старый. Джентльмены — они не дураки». Но ему, она догадалась, уже неважно было, о чем она задумалась. То, что она разглядела, пока он щелкал зажигалкой, осталось в темноте, пугающее и ей по молодости непонятное. Она разглядела лицо ходящего среди людей мертвеца. И он был «старый» оттого, что лицо застыло, но весь заржавевший механизм чувств проглядывал в нем. Давным-давно эти черты затевались для надежды. Вмятины возле ноздрей, запавшие глаза, нервно всасывавшие сигарету губы — все было одно к одному — лицо хищное, волчье. Грабитель. Но откуда это: «Грабителей предам грабежу»? [4]

Он выпятил нижнюю губу, лихо вскидывая сигарету.

— Ни души, — добавил он, но уже рассчитанно — ей.

— Ну ладно, — отрезала она. — У меня свиданье. И чего было выбирать это дохлое место? Ехали бы туда, где у вас кто-то есть.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Мистер и миссис Тоттенхем вернулись домой.

На влажном буром гравии аллеи от самого поворота отпечатались следы колес. Стоя на пороге, Лидия Бродбент прислушивалась к затихающему вдали скрежещущему громыханью пустого экипажа, к щелканью задвижки и дребезжанью закрывающихся ворот. У нее за спиной в сумеречной прихожей мистер Тоттенхем зычным голосом командовал размещением багажа, суетившиеся слуги совершенно сбились с ног, а садовник Пор-лок, тяжело дыша и спотыкаясь, взваливал на плечи набитые кофры, цепляясь за перила так, что они жалобно поскрипывали.

Лидия слышала, как миссис Тоттенхем распахнула дверь гостиной и со свойственной ей прытью влетела в комнату, как будто рассчитывая застать кого-то врасплох. Она представила себе, как та негодующе озирается вокруг, и ждала шороха резко раздвигаемых рукой миссис Тоттенхем штор. За шесть недель уединенной жизни Лидия привыкла относиться к дому словно к живому существу. И теперь ей казалось, будто он весь поджался в нервном напряжении, подобно человеку, который старается подавить в себе злость при виде строптивой жены.

— И это все письма, Лидия? Надеюсь, вы ничего не пересылали в Уикли? Порлок, осторожней, краска! Дорогой было ужасно душно, Лидия. Жаль, что вы не заказали экипаж у Биклсфилда. Они у него куда лучше.

Миссис Тоттенхем вылетела из гостиной, смела свои письма со стола и застыла в нерешительности у подножья лестницы.

— Прикажите немедленно подавать чай. Да, сегодня в гостиной. — За открытой дверью призывно мерцали красные блики от огня в камине. — Герберт, Гер-берт!

Мистер Тоттенхем без умолку трещал в курительной. Его лицо сердито уставилось на них из раскрытых дверей.

— А я думала, ты наверху. Порлок весь в краске. Надо было проследить за ним, Лидия! — И она растворилась во мраке лестницы.

Лидия вошла в гостиную и встала у камина, протянув руки к огню. Служанка с зажженной свечой переходила от одного газового рожка к другому, оставляя за собой ряд мерцающих зеленоватым светом огоньков. Снаружи над садом сгущалась непроницаемая ноябрьская мгла. Во мраке неясно проступали угрюмые, расплывчатые очертания молодых деревьев, воздух был пропитан сыростью, тяжелым духом осеннего увядания.

Сегодня так и не удалось побыть с собой наедине. Смутное чувство опустошения и утраты постепенно овладевало ею. Некое хрупкое строение, которое она возвела за прошедшие недели полного одиночества, рухнуло, нечаянно созданная святыня — осквернена. Всеми фибрами души она ненавидела этих захватчиков, посягнувших на собственный дом. Она вновь была не в ладах с самой собой, с тем, что ее окружало. Она неотрывно смотрела на тень от своей хрупкой, долговязой фигуры, зная, что самый близкий ее круг вновь замкнулся в себе, вновь отвергает ее. Вновь, как и прежде, ей предстоит столкнуться с неприязнью Лидии Бродбент, стать предметом ее насмешек, ее беспощадного презрения. «Мы так хорошо ладили друг с другом, когда нас оставили наедине, так дружно и мирно жили, ты, я и наш дом, А теперь мы опять боимся и не любим друг друга».

Мистер и миссис Тоттенхем были совершенно непереносимы. У них не было ни детей, ни чувства юмора — одна диспепсия. Даже причуд и тех не было. В них не было ровным счетом ничего загадочного, ничего трагического или необузданного, ничего смехотворного или нелепого. Они не испытывали друг к другу ни любви, ни ненависти, знали друг про друга решительно все, между ними не было никаких тайн, никакого страха. Начало их брака оказалось глубоко и откровенно несчастливым. У нее был любовник, а он в тихой злобе месяцами пропадал невесть где. Потом любовник бросил ее, а он еще больше разбогател; они вновь съехались, купили особняк «Лавры», оплели себя фальшью и невзгодами, как паутиной, и затаились в ней. Они выезжали с визитами, принимали у себя и пользовались всеобщим уважением. У них на содержании находился взрослый племянник мистера Тоттенхема, их предполагаемый наследник.

— Лидия?

Тонкий голос эхом отозвался в пролете лестницы. Лидия избежала наверх, тихонько постучала в дверь комнаты миссис Тоттенхем и вошла, неслышно ступая по застеленному пушистыми коврами полу. Комната освещалась тусклым желтым светом. Миссис Тоттенхем стояла у кровати, уставившись на конверт и два густо исписанных листка почтовой бумаги, которые она держала перед собой на манер веера негнущимися пальцами, как держат игральные карты.

— Не знаете, мой муж уже забрал свою почту? Он что, не заметил писем?

— По-моему, почта мистера Тоттенхема лежит нетронутой на столе в прихожей. Вы хотели бы что-то ему показать? — Вся их корреспонденция была общей, ничего личного.

— Нет, нет, Лидия. Пожалуйста, закройте дверь. Чай готов? Здесь сквозит, так хочется погреться у камина. Можете распаковать мой дорожный несессер, вон он — на диване.

Теперь опять начнет донимать своими бесконечными поручениями. Лидия уже давно свыклась с ними. И как она могла забыть об этом?

Пока она доставала гребенки и щетки, миссис Тоттенхем вертелась перед зеркалом.

— Пожалуйста, зажгите газ. Терпеть не могу полумрак. — В ее взгляде, обращенном к окну, откуда в комнату через кружевные, цвета пергамента занавески слабо пробивался последний дневной свет, Лидия прочла крайнее раздражение. Чем же она была так взбудоражена, срывая шляпку и приглаживая свои завитые, выцветшие волосы?

Она склонилась к зеркалу; тревожно улыбаясь, она придирчиво выискивала на своем белом, дряблом лице следы былой красоты. Стоя на коленях у дивана и доставая из холщовых мешочков туфли и флаконы, Лидия следила за ней с вялым любопытством.

— Вы видели мою фотографию, — неожиданно спросила миссис Тоттенхем, — когда мне было двадцать пять лет? На шкафу, в плюшевой рамке, неужели не знаете?!

Лидия ответила, что знает.

— Хорошая фотография, правда? Как вы думаете, я похожа на нее сейчас?

— Сходство безусловно есть, особенно учитывая…

— Учитывая что? — Какой у нее резкий голос.

— Ну, изменилась мода, да и… время…

— Разумеется, я не вчера фотографировалась. Сама знаю. Но на вид я гораздо моложе мистера Тоттенхема. Представляете, один джентльмен в Хайдро принял нас за отца и дочь. В самом деле.

Ее голос звучал то безапелляционно, то доверительно, почти просительно. Она говорила все тише, пока не замолчала вовсе.

В комнате сделалось вдруг беспокойно и как-то тревожно. «Бедный, бедный дом, — подумала Лидия. — Твою тишину нарушили, не дав тебе ничего взамен».

— Чай, наверное, уже готов, — напомнила она. Миссис Тоттенхем резко повернулась, и Лидия, к своему изумлению, увидела, что она накрасила губы. На ее бледном, выцветшем лице они горели ярким, жирным пятном.

Миссис Тоттенхем поймала на себе ее взгляд.

— Чересчур, да? — робко заметила она и принялась тереть рот тыльной стороной ладони, пока не размазала помаду по щекам. — С дороги так осунешься, что немножко краски не помешает… самую малость, для настроения. — Оправдания, которые она бормотала себе под нос, предназначались не для Лидии.

Они услышали, как в коридоре гремит поднос с чайной посудой. Лидия потушила свет, и они приготовились спускаться вниз. В полумраке миссис Тоттенхем поймала ее за руку.

— Не говорите мистеру Тоттенхему, что я открыла одно из писем. Я покажу ему все остальные. А это — оно от одного моего старого знакомого…

Хриплый голос звучал просительно — такое ее платная компаньонка слышала впервые.

Из гостиной они увидели, как мистер Тоттенхем несется по траве к дому, поняв по освещенному окну, что чай подан. В его повадках было что-то быстрое и неуловимое. Лидия так и не могла окончательно определить, крадется и мечется он — как преследователь или как преследуемый?

— Гнусный вечер, гнусный, — тараторил он, пересекая заставленную мебелью гостиную. — Объяснялся с Порлоком: сад хуже не бывает, сплошной кустарник. Яблоки он продал?

Этот вопрос он метнул в Лидию, резко повернувшись к ней, но при этом отведя глаза, как будто не переносил ее вида. Поначалу ей казалось, что она ему отвратительна. Она знала, что нехороша собой, но со временем поняла, что он норовит, когда только возможно, вообще ни на кого не смотреть.

— Насколько я знаю, хорошо продал. Я думала, он написал вам об этом.

— Да, да, верно. Прощелыга этот Порлок. Дикки бывал?

— Не часто. Он просил передать, чтобы его письма впредь пересылались в Илэм.

Упоминание об Илэме, видимо, доставило удовольствие дяде Дикки. Он опустил чашку, хихикнул, скривился и метнул косой взгляд на жену.

Миссис Тоттенхем не слушала. Она сидела совершенно прямо и неподвижно, уставившись в пространство, и крошила пирог на тарелке.

— Эй, Молли! Дикки уехал в Илэм. Слышь ты? Опять наш малютка Дикки в Илэме! А мне ни словом не обмолвился. Вот прохвост!

И вновь комната огласилась его визгливым хихиканьем.

Он протянул свою чашку Лидии, и она пристально следила за тем, как его горло судорожно сокращалось при каждом глотке.

— Эй, Молли! Не забудь, завтра мы едем к Ганнингам. Запиши себе, запиши, детка, и пусть там распорядятся насчет кеба. — «Там», как всегда, относилось к Лидии. — Ганнинг — отличный малый, — сообщил он камину.

— Этот пирог совершенно несъедобен, Лидия. И где вы его только покупали? — Ее ворчанию явно не хватало убежденности. Она просто хотела лишний раз подчеркнуть, что недовольна тем, как ее компаньонка ведет хозяйство.

— Пирог от Берча. Я очень сожалею, миссис Тоттенхем. Не угодно ли еще чаю? С дороги приятно выпить горячего, не правда ли?

Лидия почувствовала, будто поймала на себе свой собственный взгляд, что привело ее в крайнее замешательство. Она с насмешкой прислушивалась к своей словоохотливости и слащавой предупредительности. «Одно слово, безупречная компаньонка», — язвительно хмыкнуло ее враждебное «я». — «А как быть со всеми теми высокими понятиями и принципами, о которых мы говорили наедине? Еще вчера нам казалось, что ты искренна». — «С дороги приятно выпить горячего». — «Нечего сказать!»

Теперь внимание миссис Тоттенхем привлекло зеркало над камином. Она машинально допила чай, опустила чашку на блюдце и подошла к камину, приглаживая и ероша волосы. Муж смерил ее презрительным взглядом. «Хорошенькая у меня дочурка», — прошамкал он набитым ртом. Это язвительное замечание относилось к той ошибке, которую допустил джентльмен в Хайдро.

Миссис Тоттенхем закрыла лицо руками и выбежала из комнаты.

Лидия начала собирать чайную посуду, а служанка со скрежетом опустила на окна жалюзи. Вытянув ноги к камину, мистер Тоттенхем скрипнул стулом. В комнате было жарко и пахло чаем и пирогами; от жары не чувствовалось привычного запаха обивки и увядшего папоротника.

В прихожей было холодно и тихо. Ничто уже не напоминало о послеобеденном нашествии, приоткрытой дверью ее комната манила воспоминаниями последних шести недель. Ее взгляду предстали высокие голые окна, выступавшие во мраке грязно-белыми очертаниями.

На столе лежала открытая книга. В порыве безысходности она захлопнула ее. Теперь ей будет не до чтения, не может же она читать, когда они находятся в доме, отрываться от книги из-за ее вздорной, несмолкаемой трескотни, из-за его крадущихся, семенящих шажков. Если бы только эта комната действительно принадлежала ей, если бы она была здесь в неприкосновенности! Она готова была бы оставить им весь дом на поругание, будь у нее лишь несколько футов непроницаемой тишины, чтобы удалиться от мира, уйти в себя.

Не пойди она сейчас наверх сама, миссис Тоттенхем все равно позовет ее, а сидеть и ждать здесь, в этой комнате, было выше ее сил. Она смутно представляла себе газетные заголовки: «Таинственное убийство в „Лаврах“». «Трупы на дне водоема». «Бесследное исчезновение компаньонки». Во мраке проступали зловещие картины ее воображаемого преступления.

Миссис Тоттенхем на этот раз не обошла дом. Она не выговорила Лидии, что в комнатах затхлый запах и что шторы не задернуты.

Лидия терялась в догадках.

— Вы знаете Севенокс?

Вопрос смутил ее. Зачем миссис Тоттенхем этот Севенокс?

— Н-нет, едва ли. Пару раз бывала там проездом из Орпингтона.

— Там живет один мой знакомый… некий мистер Мортон. Сегодня я получила от него письмо. Он недавно вернулся из колоний и купил в Севеноксе дом. Забавно, что он вдруг объявился. Право же, забавно.

Впрочем, судя по всему, она не находила в этом ничего забавного. Ее голос срывался от волнения. Из рассказов миссис Тоттенхем Лидия знала решительно все про знакомых, хотя и редко вникала. Но мистера Мортона она не помнила.

— Он хочет побывать у нас. Как вам сказать… думаю, что мистеру Тоттенхему это вряд ли понравится.

— А мне всегда казалось, что у вас общие друзья. Как хорошо выстираны ночные рубашки! В Хайдро, должно быть, отличная прачечная.

— Да, но это особый случай. — Она многозначительно хмыкнула. — Мистер Мортон был мне не просто другом. Я… мистер Тоттенхем не знал его вовсе.

— Понимаю, — уклончиво сказала Лидия. — Вы познакомились еще до замужества.

— Да нет, не совсем так. Видите ли, я была очень молодой, когда вышла замуж. Совсем неопытная девчонка, дитя, одним словом.

Лидия попыталась представить себе молодую миссис Тоттенхем. Это было очень непросто.

— Когда я выходила замуж за мистера Тоттенхема, — резко сказала его жена, — я знала, что делаю. В дурах, слава богу, никогда не ходила. Моя мать воспитывала меня в строгости, но поначалу мы жили весело, принимали друзей мистера Тоттенхема и моих, в общем, не скучали. Но мне было одиноко.

Признания миссис Тоттенхем были непереносимы. Пусть уж лучше пилит.

— Так вам понравилось в Хайдро? Действительно хорошо отдохнули?

— Да, да, но я сейчас не об этом… Послушайте, Лидия, вы хорошая девушка. Прямо не знаю, рассказать вам или нет.

— Только не рассказывайте того, о чем придется потом пожалеть, — попыталась отговорить ее Лидия, трогая ручки комода.

— Понимаете, одно время мистер Мортон многое значил для меня. Потом я порвала с ним, он уехал в Канаду и там женился. Я слышала, что он несчастлив в браке, ходили даже слухи, что он развелся. Разумеется, за это время он не написал мне ни строчки — ведь я с ним окончательно порвала, но кое-какие вести до меня все же доходили. Она как будто бы была очень дурной женщиной, у них были дети. Детей он привез с собой в Севе-нокс… Он хочет видеть меня. Говорит, что много думает обо мне, спрашивает, изменилась ли я, и мечтает… Он всегда был порядочным человеком, если бы не некоторые обстоятельства, он таким бы и остался. Во многом я и сама виновата. Все это время я хранила у себя его фотографию, хотя знала, что делать этого не следует, но мне хотелось, чтобы она была со мной, чтобы я могла смотреть на нее.

Она отперла комод, поднесла к свету дагерротип и принялась внимательно разглядывать его. Лидия прислушалась к едва слышному движению этажом ниже: шагам по линолеуму, закрывающимся окнам, голосам, тонущим в скрипе дверей. Она испытала отвращение, словно миссис Тоттенхем перед ней раздевалась.

— Он пишет, что совсем не изменился. Когда работаешь, пишет он, семнадцать лет проходят мигом.

— Семнадцать лет, — глубокомысленно произнесла Лидия, — не могут не пройти бесследно для женщины. Вы думали о нем?

Миссис Тоттенхем не ответила: она неотрывно смотрела на фотографию. Ее глаза расширились, она облизывала губы.

— Наверно, вам будет приятно увидеть его вновь? — предположила Лидия. Неожиданно она ощутила живой интерес, как будто следила в микроскоп за жалким насекомым, насаженным на булавку.

Миссис Тоттенхем присела на диван и положила фотографию себе на колени. Потом вдруг сложила руки и прикрыла ими лицо.

— Я не могу, — вырвалось у нее. — После стольких лет разлуки. Все будет не то. Господи, я стала такой уродливой. Я не могу притворяться. У меня не хватит мужества рискнуть. Это так серьезно — я не перенесу, если потеряю его. Все кончено, все кончено. Сколько можно притворяться. Когда-то я была хороша собой. Как мне решиться теперь начать все сначала, если даже тогда я не смогла удержать его?

— Вы же порвали с ним. Раз и навсегда, сами говорили. К тому же это было ошибкой. К чему вам обоим ворошить прошлое, когда оно умерло семнадцать лет назад?

— Именно потому, что это было ошибкой. Больше всего меня убивает правильность моего поступка. Ведь мой муж всегда был ничтожеством, а что с того: так мы и скалимся друг на друга, цепляясь за что-то, что не нужно ни мне, ни ему.

Лидия ужаснулась, услышав ее сухое, прерывистое рыдание. И вдруг она почувствовала себя безжалостной, самодовольной и пустой. Все ее переживания, страхи и увлечения показались ей такими призрачными.

Миссис Тоттенхем вскочила, поднесла фотографию к пламени газового рожка и молча стала глядеть, как сворачиваются ее края. Нелепые букли, позвякивающие украшения, косметика, размазанная по лицу, — ничто не помешало ей сейчас быть величественной и прекрасной.

Все было кончено.

Лидия неслышно вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Дом ожил — миссис Тоттенхем вдохнула в него новую жизнь Казалось, будто в доме родился ребенок.

ЖИТЬЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ

Промозглые сумерки сгустились в кромешную тьму, и Джеффрис, недоверчиво посмотрев на Джеймсона, в который раз спросил:

— Ты уверен, что мы не заблудились?

Карта была у долговязого Джеймсона. На каждый его шаг приходилось полтора шага Джеффриса, из-за этого путники брели по грязи и гальке бечевника с неравномерным, унылым шарканьем. Уже час они шли в полном молчании, которое нарушали только вопросы Джеффриса. Да изредка задетый ногой камешек срывался с поросшего осокой берега канала и с предательским хлюпаньем штопором врезался в притихшую воду. Был конец сентября; мелкий дождь жалил неподвижный воздух.

Тонкий профиль Джеймсона стал неразличим на фоне меркнущего неба, и Джеффрис вздрогнул, услышав его голос, доносящийся с какой-то сверхъестественной высоты:

— Не веришь, дружище, посмотри карту сам.

— Но у меня нет спичек, — возразил Джеффрис, задиристо вздернув подбородок и не скрывая раздражения. — Ты уверял, что спичек с лихвой хватит до Миддлхэмптона, а у меня уже не осталось ни одной. Надеюсь, ты дашь мне спичку — закурить?

Джеймсон остановился, засунул карту под мышку и, порывшись в рюкзаке, достал оттуда коробок. Он с беспокойством потряс его, оба замерли, прислушиваясь.

— Совсем немного, — сказал Джеймсон, хотя это было ясно и без слов. Судя по звуку, в коробке оставалось не более трех спичек. — Курить пока не стоит, — раздраженно заметил он, разумеется, если хочешь еще раз посмотреть на карту.

— Надеюсь, ты-то уверен, что мы не заблудились. Одного не могу понять: почему не видно огней Миддлхэмптона.

— Из-за дождя.

— Не такой уж и сильный дождь. Еще полчаса назад ты говорил, что до Миддлхэмптона не больше трех с половиной миль.

Они побрели дальше, подняв воротники, низко надвинув на лоб кепки.

— О господи! — захныкал невысокий Джеффрис, оступившись и увязнув в грязи. — Осторожно, канал совсем рядом. — Конечно, рядом, еще бы мне не знать. Идем вдоль него же четыре дня.

Они познакомились в Лондонском университете в конце семестра. Оба изучали естественные науки. Джеймсон уверял, что любит походы, а Джеффрис надеялся, что они ему тоже понравятся. Джеффриса завораживали умные глаза Джеймсона, по-птичьи близко посаженные к длинному тонкому носу. Джеймсон был весьма красноречив и умел увлечь за собой… Итак, они отправились в путешествие. Они приберегли его на конец летних каникул, чтобы в хорошейформе вернуться к началу занятий. Решили пройти вдоль каналов центральных графств Англии.

— Каналы образуют геометрически правильную сеть, — рассуждал Джеймсон, — увидим потрясающе красивые места. О центральных графствах написано много стихов и прочего вздора, эти края действительно великолепны. Хорошо и то, что туда никто не ездит. Об Уэльсе и мечтать нечего, одна дорога туда нам не по карману, а на Западе или в графствах вблизи Лондона летом не знаешь куда деться от расфуфыренной публики, шныряющей на машинах. Поганый народ. Даже небольшие пивные забиты этими типами. У них-то каникулы круглый год, а они именно летом расползаются повсюду, так что нам, остальным, и деться некуда. Что поделаешь, но меня просто тошнит. От пустых девиц, от бездельников, которым не мешало бы поработать.

— Отвратительно, — искренне соглашался с ним Джеффрис.

Итак, приятели отправились в центральные графства. Шли вдоль каналов от деревушки к деревушке в сторону Миддлхэмптона — там было несколько красивых старых церквей и жила тетка Джеффриса. Ночевали в тавернах, хотя это было не очень-то удобно, а вечерами сидели в зале и пытались вступить в разговор с посетителями. Джеймсон говорил, что Англию следует познавать не как поэтическую условность, а народ ее не как абстрактную политическую категорию, Джеффрис был с ним вполне согласен. Завсегдатаи казались людьми малоинтересными, но Джеймсон уверял, что интерес приходит постепенно.

А тут еще зарядили дожди. На второй день стал накрапывать дождик — так себе, пустячный, — и они, посмеиваясь, подняли воротники курток. На третий дождило все время, но к вечеру распогодилось и канал запылал в багровом зареве заката. Сегодня около полудня дождь пошел снова; это был уже совсем другой дождь: нудный, бесшумный, наводящий тоску. В его пелене все вокруг стало расплывчатым, блеклым, во рту появился неприятный привкус. Друзья с трудом передвигали ноги; лица сводило от холода, в голове было пусто. С четырех часов им не встретилось по пути ни одной деревни. Джеймсон то и дело смотрел на карту и уверял, что деревня должна быть совсем близко, но она словно пряталась от них, хотя они стремились к ней со все большим нетерпением. Лишь раз в просвете тумана между размытыми силуэтами деревьев промелькнул церковный шпиль, а около половины пятого они прошли мимо кирпичных коттеджей, выстроившихся в неприступный ряд неподалеку от моста. Кивнув в их сторону, Джеффрис предложил:

— Может, напросимся на чай?

Но Джеймсон, взглянув на коттеджи, отрезал:

— Ты что, дружище, не станем же мы вламываться в незнакомый дом и требовать, чтобы нас поили чаем только потому, что мы в состоянии заплатить за него. Тебе самому понравилось бы это? Мы же не за границей.

— Да, конечно, — вяло согласился Джеффрис и тут же вспомнил, что за обедом Джеймсон съел двойную порцию. Они поплелись дальше, шлепая по грязи.

И с тех пор — как в пустыне. Ни смутных очертаний деревьев, ни дома, ни огонька, ни разу до них не донеслось человеческого голоса, собачьего лая или громыхания повозки. Но путникам все время чудилось, что кто-то идет к ним навстречу по бечевнику. Только раз из тумана выплыли две баржи. Копыта лошади, тянущей баржу, с громким чавканьем вызвались из засасывающей слякоти. Вода шипела и булькала под носом баржи, валивший из трубы дым не мог пробиться сквозь завесу дождя и низко повисал в воздухе. На носу первой баржи во мгле проступал силуэт барочника; его напарник шел по берегу, держа лошадь под уздцы. Хотя приятелей весь день не покидало предчувствие встречи, процессия так внезапно вынырнула из сумрака, что Джеймсон и Джеффрис под самой мордой лошади метнулись в сторону от буксирного троса, грозившего сбить их с ног, и прижались к колючим ветвям живой изгороди. Мимо проплыли тяжело вздымавшиеся бока лошади. Придя в себя, Джеймсон крикнул:

— Это дорога на Миддлхэмптон?

Возница что-то пробормотал, не повернув головы. Возгласы Джеймсона потонули в чавканье лошадиных копыт, хлюпанье грязи, клокотании воды, бурлящей под носом баржи. Череда силуэтов медленно растворялась в потемках, и вскоре мрак поглотил ее. Больше никто не попался им на пути.

Чем теснее обступала их непроглядная тьма и плотная стена дождя, тем сильнее казалось Джеффрису, что он утратил всякую связь с теперь уже едва различимым в темноте Джеймсоном. Ни души вокруг, и только какое-то существо, тяжело дыша и сгорбившись под дождем, упрямо двигалось вперед. Рядом с этим большим тупым существом устало брело другое, поменьше, хрустя по гальке и судорожно меняя шаг в тщетных усилиях попасть в ногу. На этих двоих тупо, словно со стороны, взирал Джеффрис. В мозгу всплывали бессвязные обрывки мыслей: «Если погаснет мое сознание, то буду ли существовать я? Не знаю, существует ли Джеймсон, не верю, что он рядом. Просто около меня движется нечто, я вытяну руку и задену его, а если бы я падал в канал, то упал бы на него. Почему я должен мучиться от боли в чужих ногах? Не верю, что где-то есть еще другие люди. Проклятье, как болят ноги! Черт бы их побрал! Жил человек, по имени Джеймсон, он позвал другого человека, по имени Джеффрис, и они отправились вместе по берегу канала, так они шли долго-долго, пока Джеффрис не забыл, что он некогда существовал на свете. А что потом? Не помню… Черт побери, я совсем свихнулся. Но так ли это? Быть может, кто-то где-то испытывает боль и думает, что это болят ноги человека по имени Джеффрис, вот ему и кажется, что существует этот Джеффрис, у которого болят ноги и который бредет под дождем. Но кто же я — тот, кто чувствует чужую боль, или я просто чей-то вымысел?» И Джеффрис решил, что скорее всего он — вымысел. Он казался себе неодушевленной без передышки шагающей машиной. Какая тишина, словно майской ночью… Он коснулся рукой живой изгороди; она была по-прежнему рядом, и по ней беззвучно сбегали капли дождя. Джеймсон остановился; Джеффрис понял это, неожиданно вырвавшись вперед. Он тоже остановился и, не оборачиваясь спросил:

— Что случилось?

В голосе Джеймсона послышалась неуверенность:

— Давай еще раз сверимся с картой, а то идем вслепую. Зажги-ка спичку, дружище, я взгляну на карту.

Джеффрис взял коробок. Джеймсон зашуршал картой. Он уткнулся в нее своим длинным носом и, прежде чем угас дрожащий огонек третьей спички, все-таки успел рассмотреть карту. Спичка в последний раз вспыхнула, чиркнув по воде, и погасла. Посасывая обожженный палец, Джеффрис молча, с тупым ожиданием смотрел на Джеймсона. Тот медленно проговорил:

— Проклятье! Вот проклятье!

— В чем дело? — уныло спросил Джеффрис.

Джеймсон принялся торопливо, с показным равнодушием объяснять, что от развилки, как это ни странно, они свернули не в ту сторону и сбились с дороги. Удивительное дело. Джеймсон просто понять не мог, как это вышло. Они-то считали, что рукав канала должен вести прямо к кирпичному заводу. К большому заводу, если к нему прорыли отдельный канал. Он нервно рассмеялся, но смех его оборвался в тишине. Джеффрис оставался совершенно невозмутим. Выдержав паузу, он как бы между прочим осведомился, что же им теперь делать.

— Судя по карте, от кирпичного завода есть дорога прямо на Миддлхэмптон. Шоссе никуда не сворачивает, отличная дорога. Там можно подъехать на автобусе. Придется, правда, обойти как бы по двум сторонам треугольника. Только и всего, на этот раз нам не повезло, просто подошла полоса невезенья.

— Да, — ответил Джеффрис. — Пошли.

Стоять на месте было еще утомительнее. И они поплелись дальше. Даже не верилось, что они достигнут цели, которая все время ускользает. Они двигались по инерции, разговаривать не было сил, думать тоже. Джеффрису казалось, что от одной попытки связно мыслить у него лопнет голова, ему стало чудиться — это ощущение возникло само собой, помимо его воли, — что незаметно для себя они вступили в безжизненный, пустынный мир, опасный для неосторожного человека своей манящей доступностью. Вот канал, как на Луне, нет, кажется, каналы на Марсе? Спящая вода была неизменно рядом с ними, где-то сбоку от Джеймсона; чуть светлее неба, она казалась линией, неизвестно зачем прочерченной серебряным штифтом на старой, забытой грифельной доске.

— Смотри-ка, — шепнул Джеймсон. — Готов поклясться, это огни.

Он говорил едва слышно, словно боялся спугнуть их. Джеффрис подумал, что Джеймсон принял эти огни за фонари в руках людей.

— Да это же огни домов! — воскликнул Джеффрис, напряженно всматриваясь в пелену дождя. — Квадратные, неподвижные. Это же окна.

— Значит, там должны быть дома, — сказал Джеймсон. — Там живут люди, нас, наверное, пустят обогреться у огня. Покажут дорогу, но сначала, надеюсь, пригласят отдохнуть немного. Видишь, — продолжал он, когда они подошли поближе, — огни совсем тусклые. Наверное, на окнах спущены шторы.

— Кому хочется, чтобы подглядывали в окна. Видишь, и наверху огонь? Это большой двухэтажный дом. Хозяева, наверное, состоятельные люди и живут в этом захолустье, потому что им так нравится. А здесь совсем неплохо жить.

Он представил себе дом летом: белый фасад в континентальном стиле с играющими на нем бликами от канала, на окнах — жалюзи, сад, белая изгородь спускается к берегу и алые шток-розы лениво обвивают ее. Поодаль два вяза, в тени которых укрываются дом и сад. Как замечательно, умилился Джеффрис.

— Наверное, здесь чудесно летом, — возбужденно сказал он.

— Потрясающе, — согласился Джеймсон. — Если завтра распогодится, вид будет просто превосходный.

Чем ближе они подходили к дому, тем радостнее у них становилось на душе.

Да, дом окружал небольшой сад. Калитка качнулась, пропуская их за ограду, звякнула щеколда. И тут же в верхнем окне над Джеймсоном возник силуэт. Джеймсон застыл у двери с поднятой рукой. Он не успел постучать, как штора сдвинулась в сторону, окно со стуком распахнулось, и радостный женский голос с упреком и одновременно с безмерным облегчением воскликнул: «О, Вилли!»

В голосе звучала такая уверенность, что Джеффрис и Джеймсон на мгновение растерялись. Они слегка отступили, чтобы получше разглядеть женщину. Та облокотилась на подоконник, придерживая рукой складки шторы. Ее силуэт вырисовывался на фоне тусклого, темно-желтого света. Женщина, воплощение всех женщин на свете, встречала их у порога дома радостно и нетерпеливо. Как хорошо, когда дома тебя ждет жена, — от этой мысли им стало теплее. В комнате заплакал ребенок. До них донеслись недовольные слабенькие всхлипы, но она даже не повернула головы, еще больше подалась в темноту. Летящие капли дождя мерцали в струящемся из окна свете.

— Наконец-то! — воскликнула она. — Как поздно, Вилли!

Женщина не могла разглядеть их, они невольно вводили ее в заблуждение. Наконец Джеффрис, словно стряхивая с себя наваждение, огорченно откликнулся: «Это не Вилли!» Он так осип, что женщина вряд ли разобрала его слова, но голос был ей незнаком, она отпрянула и замерла. Потом снова подалась вперед, вглядываясь в темноту.

— Убирайтесь! — крикнула женщина с негодованием — Ступайте своей дорогой! Здесь вам не пивная, она дальше, за кирпичным заводом. Не беспокойте людей, а не то позову мужа; если вы сейчас же не уйдете, он приведет своего брата… — Она помолчала немного, прислушиваясь, не уходят ли незнакомцы, потом добавила: — И собаку.

— Но послушайте, мадам, — учтиво начал Джеймсон. Нескладно вышло: как после такого приема попросишься в дом, к огню?! Только бы она разглядела их в этой кромешной тьме! Женщина, верно, была молода и добра: когда она стала сердито задергивать штору, они увидели ее руки — округлые и мягкие. — Пожалуйста, выслушайте нас! Мы заблудились. Не подскажете ли нам дорогу?

Женщина вроде бы заколебалась.

— Кто вы такие? Что вам нужно? — спросила она.

— Мы студенты, путешествуем, сбились с дороги, идем уже долго, но не встретили ни души. Можно поговорить с вашим мужем?

— Он спит, — поспешно ответила она, — его брат и собака тоже спят у камина в гостиной. Я не хочу их будить. В комнате ребенок, и я не могу отсюда кричать, он потом не успокоится всю ночь. Обещайте, что не сделаете ничего плохого. Правда?… Тогда я сойду к вам.

Она опустила штору, было слышно, как шаги ее удаляются к двери. Друзья ждали; время тянулось бесконечно медленно. Внизу, на первом этаже, светилось еще одно окно. На шторах симметрично проступали четкие тени портьер. В этой скрытой от их глаз комнате скрипнула дверь, послышались голоса — фраза, одна, другая… Вопрос, потом еще вопрос, ответ. Оказывается, все это время кто-то, ничем не выдавая себя, прислушивался к тому, что происходило снаружи. Они уповали на этого неведомого им человека, от которого теперь зависела их участь.

Они уже перестали обращать внимание на дождь, но инстинктивно поднялись под навес крыльца; послышался скрежет задвижки и бряцанье дверной цепочки.

— Неплохо забаррикадировались, — шепнул Джеймсон, и тут из-за двери в полоске неяркого света появилось женское лицо…

Как предполагал Джеймсон, да и Джеффрис в глубине души был убежден в этом, достичь понимания оказалось нетрудно.

— Это правда, что вы студенты… учитесь в колледже? Тогда вы еще совсем молодые. — Теперь она держалась с ними непринужденно. — Да, вы давно свернули не туда. Как вы только сюда добрались? Такая грязь. Скверная погода. Вот уж не позавидуешь тому, кого ночь застигла в дороге. Да, вам еще долго идти. Ступайте прямо к кирпичному заводу, там выйдете на дорогу к Миддлхэмптону. Муж говорит, что до города миль шесть, шесть с половиной. По средам ходят автобусы, но придется ждать до половины десятого. Отсюда до автобусной остановки минут двадцать ходу. Нет, поблизости никакой деревушки нет, просто перепутье дорог. Мы живем в глуши.

— Что ж, пойдем дальше, — натянуто сказал Джеймсон. — Может быть, укроемся от дождя возле кирпичного завода.

Женщина колебалась, щелкая задвижкой, она пристально вглядывалась в их лица, освещенные тусклым светом.

— Если хотите, можете зайти к нам… — наконец медленно проговорила она. — Только не шумите, не то разбудите ребенка… мужа и его брата. Пойдемте в гостиную, там тетушка.

Друзья последовали за ней.

В свете лампы, буквально ослепившем их, они рассмотрели наконец ее милое лицо, смущенные, встревоженные, но приветливые глаза; прямая осанка; еще совсем юная, пожалуй, их возраста. Трудно было поверить, что наверху плакал ее ребенок. На ней была розовая блузка, вокруг шеи — нитка кораллов; похоже, она только что приоделась, но от волнения уже забыла про это. В глубине глаз таился тоскливый страх. Молодым людям казалось, что она лихорадочно старается осмыслить их появление, но в сущности ей не было до них никакого дела. Лампа стояла на столе, рядом, перед озерцом света, скрестив руки на груди, сидела тучная пожилая женщина и спокойно смотрела на вошедших. Они сняли кепки; их щеки пылали от тепла, яркий свет слепил их. Они с затаенным любопытством переводили взгляды со старой женщины на молодую, разглядывали картины на стенах, мебель, посуду. Перед ними была Жена… Тетя… гостиная… дом.

— Тетя, я пригласила джентльменов зайти к нам.

— Вот оно что, — сказала тетя. На ее лице жили лишь пытливо устремленные на них глаза. — Да они промокли до нитки, наверное, идут издалека. — Она вопросительно смотрела на Джеймсона, хотя и не обращалась прямо к нему. Тот ответил уклончиво, что они в два часа вышли из Пидсторпа, — Значит, они не пили чай, — удовлетворенно заметила старая дама. Они признались, что выпить чай им действительно не пришлось.

Тетушка была воплощенное гостеприимство. Улыбка, появившаяся на губах, медленно заструилась по лицу, играя в складках щек. Тетушка предложила гостям сесть, снять куртки и посушить их у огня. Они повесили куртки на два многозначительно пустовавших крючка и, вежливо улыбаясь, уселись напротив тетушки. Джеймсон сощурил свои птичьи глаза и взъерошил волосы. Высокая грудь тетушки всколыхнулась, и она со вздохом сказала, что не возражала бы против чашки чая, разумеется, если найдутся еще желающие. Они уже больше часа задержались с ужином, похоже, ужинать придется еще не скоро — бог знает когда. Она приветливо разглядывала гостей, сказала, что рада им.

— Я в самом деле не представляю, — доверительно продолжала тетушка, подавшись к ним грузным телом, — не представляю, что случилось с Уильямом. Такой пунктуальный, ни разу не опаздывал к чаю. Надеюсь, ничего плохого не произошло.

Девушка, выскользнув из освещенного круга, застыла у окна, вся обратившись в слух. Когда тетушка снова повторила: «Неспокойно у меня на душе, вдруг с ним что-нибудь случилось», девушка медленно обернулась, широко раскрыв глаза.

— Перестаньте, тетя, — взмолилась она, — заладили: случилось, случилось. Да что могло случиться? Просто он задерживается.

— Раньше он никогда не задерживался, — упрямо твердила тетушка. — Не было такого случая. Ни за что бы не поверила, что он заглянул в пивную, и все-таки…

— Боже, — застонала девушка, сжавшись, как от нестерпимой боли.

— А я подумал… — начал было Джеймсон, но Джеффри толкнул его под столом ногой, и тот осекся. Оба вспомнили что свет на первом этаже горел только в одном окне. Значит, из страха она солгала; и они тут же почувствовали себя сильными и великодушными, готовыми защитить ее. Старая дама подмигнула им с видом заговорщицы, словно приглашая без церемоний заглянуть в душу племянницы, где она чувствовала себя такой же полноправной хозяйкой, как и в ее доме.

— Энни ужасно беспокоится, — сказала она, обращаясь к ним за сочувствием. Потом перевела взгляд на девушку и после неловкой паузы продолжала: — Ну что же, Энни, накрывай к ужину, выпьем по чашке чая и съедим что-нибудь. Всегда так: сидеть и ждать кого-то, да откладывать все до его прихода, так никогда и не дождешься. Если он идет, так придет, и тем скорее, коли не ждешь.

— Если идет! — эхом отозвалась Энни. Она стояла у буфета и доставала тарелки, но после тетушкиных слов обернулась. — Он идет к себе домой! Уж не думаете ли вы, что он упал в канал, — воскликнула она и тут же осеклась, испугавшись собственных слов, будто их сказал кто-то другой.

— Ох, — выдохнула тетушка, словно камешек уронила.

Белые фаянсовые тарелки украшали золотая каемка и такой же цветок посередине. Джеффрис наклонился, чтобы рассмотреть их получше, и тарелки показались ему исполненными особого смысла и красоты. Приподняв лампу, Энни вытерла стол и теперь привычными движениями расставляла тарелки на одинаковом расстоянии, словно раздавала фишки для игры. Джеффрису и в самом деле казалось, что они участвуют в какой-то игре и Энни должна победить во что бы то ни стало. Каждая тарелка, каждая чашка, каждый нож, поставленные Энни на стол, поблескивающие в свете лампы, словно означали для нее уступку противнику, условие игры, с которым она смирялась. Погруженная в свои мысли, она машинально двигалась между столом и буфетом. Иногда останавливалась и, словно слепая, проводила пальцами по буфету. Тетушка, уставившись на лампу, поджала губы, уютно скрестила руки на высокой груди. На каминной полке громко тикали часы с большим круглым циферблатом, в очаге, дрожа, потрескивал неяркий красноватый огонь, вдруг засвистел чайник, так пронзительно и требовательно, что Джеффрис вздрогнул.

— Завари чай, — распорядилась тетушка, — и вынь из духовки рыбу. В прошлый раз сельдь была превосходна. Жаль, если она пересохнет.

Неужели Джеймсону и Джеффрису достанется ужин, приготовленный для Уильяма? Энни опустилась на колени, открыла небольшую дверцу в плите и что-то вынула из духовки: комната наполнилась запахом запеченой рыбы. Но, видно, передумала и осторожно поставила рыбу в духовку, решительно захлопнув дверцу. Стоя на коленях на коврике перед очагом, словно на молитве, она сказала, не оборачиваясь:

— Я приготовлю яичницу, тетя.

— Жаль, что не подадут рыбы, — пробормотала тетушка. Это было невыносимо, они незвано вторгались в налаженную жизнь чужого дома.

— Мы будем очень благодарны, если вы угостите нас чаем и хлебом с маслом. Мы не собирались ужинать, нас ждут к столу в Миддлхэмптоне.

— В самом деле? — спросил Джеймсон, с удивлением уставившись на приятеля.

— Ну, конечно, — повторил Джеффрис с еще большей уверенностью, — нас ждут к ужину.

Перед тетушкой появилась тарелка с рыбой. Энни с пузатым чайником в руках осторожно подошла к столу. Она наклонилась, опуская чайник на подставку, но вдруг напряглась, подставка звякнула. Энни застыла и жадно прислушалась, пытаясь жестом остановить поток тетушкиной болтовни. Сообщив Джеймсону, что ее племянник живет в Лондоне, тетушка принялась было расписывать его выдающиеся достоинства. Сидящие за столом вздрогнули и замолчали, сверху донесся слабый, прерывистый плач ребенка.

— Поднимешься к нему?

— Нет, а то он раскапризничается и будет хныкать всю ночь, — спокойно ответила мать.

От чашек поднимался ароматный пар. Джеффрис сосредоточенно следил за тем, как в прозрачной коричневой глубине чашки тает щедро положенный сахар, и он не хотел нарушать эту прозрачность молочным облачком. Он обхватил теплую чашку ладонями — онемевшие кончики пальцев медленно оживали. Энни нарезала хлеб и придвинула масленку поближе к Джеффрису. Тот с тоской заглянул в ее отрешенные глаза.

Джеймсон, который легко осваивался в любой обстановке, явно отогрелся. Он так и сиял, возбужденно облизывал губы, и они блестели в свете лампы. Он болтал не закрывая рта. «Ну и ну!» — только и восклицала тетушка, протягивая руку за куском хлеба или передавая чашку за новой порцией чая. Энни, хотя все еще настороженная (так казалось Джеффрису), слушала Джеймсона, подавшись вперед, изумленно вскинув брови. Он расписывал рай, который он, Джеймсон, разумеется не без посторонней помощи, вскоре организует на земле, и доверительно сообщил присутствующим, что и они могут принять в этом участие. Женщины смотрели на Джеймсона, вытаращив от удивления глаза. Для Джеффриса откровения приятеля тоже были неожиданностью. Внезапно мир вокруг него стал бесцветным. Перед ним возник не Новый Иерусалим, а запутанный лабиринт кирпичных стен и Джеймсон, разглагольствующий на углу пустынной улицы. Контраст был таким резким, что у Джеффриса закружилась голова. Он откинулся на спинку стула и постарался сосредоточиться. Перед ним снова возникла гостиная, но стены ее раздвинулись, и он уже не мог охватить их взглядом. Итак, все определялось одним: индивидуальным восприятием; эмоциональным воздействием окружения. Вот дома, которые становятся жильем; вот комнаты, где живут люди; они уходят и возвращаются, а кто-то уходит навсегда; их ждут в других комнатах, маленьких, бережно хранимых островках света, защищенных стенами от алчного мрака, всепоглощающей тьмы. Здесь, на этой сцене, и разыгрывается драма человеческого существования. Издалека чуть слышно доносился глас Джеймсона, вопиющего в пустыне.

Как ни отрицай реальность плоти, а где-то должно быть пристанище для духа человеческого.

Джеймсон не возражал против третьей порции чая. Он с готовностью передал чашку через стол, продолжая разглагольствовать.

— Что есть жизнь? — вещал он. — Мы живем до тех пор, пока однажды, отвернувшись к стене в блаженном утомлении, не погрузимся в вечный сон. Доводилось ли вам видеть, как работает огромная совершенная машина, с грохотом вращаясь в счастливом исступлении? Вот и люди могли бы действовать так же — вдумайтесь в это. Только леность и апатия мешают нам слиться с единящей, всепобеждающей и величественной силой. Если бы однажды все люди в едином порыве протянули друг другу руки — все было бы им под силу, этим рукам, точнее, единой Руке, — даже самые грандиозные, самые возвышенные свершения. Мне всегда казалось, что в этой мысли есть нечто величественное. Жизнь возвещает о себе первым криком младенца, а потом мы, вы — словом, человечество — душим крик жизни, ибо боимся жить. Мы воображаем, что жизнь — это нечто непосильное… Благодарю вас, разве что полкусочка.

Он поискал глазами масленку, а Джеффрис подумал: так говорил Заратустра.