Яркий солнечный свет высушил слезы Корд, но ощущение легкости оставалось. Она не вспоминала об отце с любовью так много лет, совсем не вспоминала о человеке, к которому раньше испытывала только чистое и подлинное обожание и, сверх того, – настоящее понимание. Simpatico – так называл это профессор Мацци. Она дошла до конца парка, миновав играющих в футбол детей, оставив позади крики птиц и рев, доносившиеся из зоосада. Он водил их туда на дни рождения Бена, когда мама уехала куда-то, и входил в роль каждого из животных. Даже палочников…

«Вот розмарин, это для воспоминания; прошу вас, милый, помните»[148].

Хочешь ли ты снова запеть?

Корд перешла дорогу и, вместо того чтобы направиться в сторону дома, стала взбираться на холм Примроуз-Хилл. Сев на скамейку на самой верхушке парка, она оглядела город, положив руки на колени. Ее трясло. Не спросив себя о причинах своего состояния, она вышла из парка и направилась к дому Бена. «Я могла бы сделать это сейчас, – думала она. – Пока у меня есть силы. В конце концов, на вопрос о голосе я сегодня ответила правду, а не убежала».

Улица, на которой жил Бен, была богемной, если не сказать захудалой, когда он покупал дом после переезда в Лондон: много лет там обитали книгоиздатели, актеры, академики. Теперь же она стала роскошной, вокруг появились аккуратно подстриженные живые изгороди, а на каждой подъездной дорожке стояло по блестящему черному джипу. Было пустынно и очень тихо, дети не играли на улице, шторы во всех окнах были задернуты, и отсутствовали всякие признаки того, что дома вокруг обитаемы.

Корд постучала в ярко-красную дверь дома своего брата. Руки ее тряслись. Пожалуйста, будь дома… Нет! Нет, не будь.

– Привет, – сказала она, когда Айрис открыла дверь.

Айрис сжала дверь длинными тонкими пальцами, ее бледное лицо зарозовело в полуденном солнце. Она удивленно смотрела на свою тетю.

– Что вы здесь делаете?

– У меня были дела неподалеку, и я решила заскочить, – Корд покачала головой. Заскочить, как будто она была их соседкой-мультимиллионершей, которой нужно одолжить чайный пакетик.

– Так, значит, вы передумали, – сказала Айрис нейтральным тоном.

– Я не знаю, – просто ответила Корд. – Слушай, можно мне войти?

Айрис молча развернулась и пошла по коридору. Корд последовала за ней.

Она не узнавала дом. Внутри все выглядело шикарно – так, как и должно было, но Корд все равно не могла не удивляться. Бен стал большой шишкой, его жена работала – кем? художником по декорациям? Конечно, он не стал бы оставлять постеры альбомов восьмидесятых годов, кучу фотографий прошедших дней без рамок и плакаты в стиле ар-нуво из шестидесятых с изображениями концертов и обложек альбомов, которые так любила Мадс. Теперь все вокруг было оформлено со вкусом, в приглушенных тонах, а на стенах висели дорогие репродукции. Корд вспомнила, что Лорен работала кинодекоратором. Дом напоминал съемочную площадку.

Корд опустила руки в карманы, гадая, не было ли ошибкой прийти сюда. Она остановилась в пролете небольшой лестницы.

– Пройдемте на кухню. – Айрис сделала приглашающий жест рукой. – А, вот и Эмили.

Ее сестра появилась у начала лестницы и недоуменно взглянула на Корд.

– Простите?… – сказала она.

– Это тетя Корд, – представила ее Айрис.

– О Господи, – проговорила Эмили, застыв на месте. Своими прерафаэлитскими изгибами ее фигура составляла резкий контраст черно-белой геометрии Айрис. – Простите. Здравствуйте.

Эмили повернулась к сестре и сжала челюсти, едва намекая на недовольство, но Корд заметила этот знак и сразу же пожалела о своем решении.

– Кажется, мне пора, – сказала она. – Я зашла всего лишь повидать… Повидать… – Она осеклась. – Я выберу другое время…

– Ты была права, Айрис, – сказала Эмили, повернувшись спиной к Корд. – Теперь вы, конечно, уходите, потому что поняли, что здесь вам больше не удастся молчать. Вау! – Она тряхнула головой, отбрасывая в сторону копну рыже-золотых волос. Ее волосы настолько походили на волосы Алтеи, что Корд захотелось улыбнуться.

– Я всего лишь хочу сказать, что было ошибкой заходить вот так. Мне следовало позвонить… – Загнанная в угол, Корд отрицательно мотнула головой.

– Эмили, помолчи, – сказала Айрис и протянула Корд свою тонкую руку. – Пожалуйста, оставайтесь на чашечку чая. Отлично, что вы пришли, тетя Корд.

Могла ли она сказать это прямо сейчас?

Ты не понимаешь. Я не твоя тетя.

Корд потерла лоб ладонью.

– Хорошо.

Близняшки посмотрели друг на друга. Она видела, насколько они похожи, несмотря на все их различия.

Я единственная, кто остался в живых и знает правду. Я должна сделать это ради них.

Она проследовала за ними на кухню, где Эмили села за барную стойку, сложив руки под подбородком, а Айрис поставила чайник и копалась в холодильнике, доставая еду и поочередно предлагая ее Корд, которая раз за разом отказывалась.

– Чашечки чая будет достаточно. Спасибо. – Она села на барный стул рядом с Эмили. – Итак. Что именно ты хочешь знать? Чем я могу тебе помочь? Это не слишком формально?… – Она замолкла. – Ох, не знаю, как будет лучше. Просто скажи, о чем ты хочешь поговорить.

Они переглянулись, и по их скользящим неловким взглядам она поняла, насколько они еще юны. Через несколько секунд Айрис, явно говорившая за них обеих, сказала:

– Начните, пожалуйста, с того, как умерла наша мама.

Ее голос едва уловимо дрогнул. Желудок Корд сжался. В кухне, в этой идеальной стеклянной коробке, было слишком, слишком жарко. Могла ли она рассказать им, что они сами подарили ей дневник матери, в котором написана правда? Нет. Никогда.

– Видите ли, есть причина, по которой я не показывалась вам на глаза… – начала она, но тут же умолкла. Горло ее пересохло, словно что-то царапало его изнутри. Она сглотнула и попыталась снова заговорить. Уставившись в стол, тихим голосом она продолжила: – Я убила ее. Это невозможно доказать, но я уверена, что это так.

Я убила ее. Это звучало так мелодраматично в столь безупречно обставленной, залитой солнцем комнате. И все же Эмили вдруг задрожала и посмотрела на сестру, кусая губы. Ее глаза наполнились слезами.

– Что вы имеете в виду? – потребовала ответа Айрис. – Что вы с ней сделали?

– Я сказала ей правду, – сказала Корд. – То, что считала правдой.

– А в… чем на самом деле правда? – Эмили подалась вперед.

– Я больше не уверена в этом, – сказала Корд. Она снова сглотнула и посмотрела на них обеих, таких юных, так похожих на свою мать, которую она любила больше, чем кого-либо в жизни.

О, Мадс. Зачем ты сделала то, что сделала? Зачем ты разбила нашу семью?

Ее сердце переполнялось любовью к ним, потому что сидящие перед ней создания были ее плотью и кровью, и не важно, что случилось – дело уже сделано, все закончилось, как и ее изоляция. Она больше не могла отвернуться от них, так же, как не могла забыть дневник. Однако она все еще может разрушить их жизни, если позволит правде раскрыться.

Корд протянула к ним руки.

– Послушайте. Я хочу рассказать вам одну вещь про ваших маму и папу. Я всегда отталкивала тех, кто меня любил. Я никогда не знала, как принять их. Не знаю почему – может, из-за отца. Но, девочки, я скажу вам вот только одно, а вы постарайтесь понять: они действительно были без ума друг от друга. До того, как все развалилось, они были счастливы. По-настоящему счастливы.

Глава 19

1986 год

Корд по рекомендации профессора Мацци забронировала столик маленького итальянского ресторана в узком переулке рядом с Брюер-Стрит. После того как похожий на артритного больного официант убрал кофейные чашки – все четверо смущенно пили эспрессо, отмечая, как тот им нравится, – он принес четыре бокальчика, каждый величиной с наперсток, наполненных мутноватым желтым напитком. О том, что в них, догадался только Хэмиш.

– Это лимончелло, – сказал он с видом знатока и показал большой палец владельцу ресторана, который стоял перед навесными дверями в кухню, наблюдая за их реакцией с почти комичной обеспокоенностью. – Спасибо! Очень вкусно.

Он улыбнулся Корд – они частенько шутили между собой, что ему нравятся старушечьи напитки наподобие хереса или мятного ликера.

– Так вот, я впервые попробовал его в Неаполе, когда снимал античную эпопею. У меня была только одна реплика: «Ваше величество, одумайтесь, этой фаланге не устоять!», но я хихикал каждый раз, когда мне приходилось повторять ее, и в конце концов ее вырезали. Я был раздавлен. Но зато на крохотной piazza[149] рядом с отелем стоял чудесный ресторанчик, а владелец был женат на шотландке… – Он чинно поднял свой бокальчик:

– Ура!

Все засмеялись.

– Стоп! – вдруг вскрикнула Корд и приложила руку к его губам. – Не пей. Нам нужно сказать тост… С днем рождения, Мадс!

Мадс вжалась в кресло, пока остальные разбирали бокалы.

– Не надо, – пробормотала она, опустив голову так, что волосы закрыли ей лицо. – Я ненавижу дни рождения…

Но Бен завел волосы ей за ухо и нежно поцеловал.

– Ну, брось, Мадс. – Он обвил ее руками. – Мы все равно скажем тост.

– Да, – подтвердила Корд. Она протянула руку и взяла подругу за ладонь. – С днем рождения, дорогая Мадс!

Пока они звенели бокалами, играющая фоном ария достигла кульминации. Понимающе улыбнувшись друг другу, они выпили. Как же легко нам вчетвером, поймала себя на мысли Корд. В задней части ее шеи вдруг что-то кольнуло, и у нее заболела голова.

– Это ты, Корд? – спросил Бен, указывая на магнитофон. – Звучишь печально.

– Я собираюсь сброситься с крыши, – ответила Корд. – Моего возлюбленного убили.

– Вот незадача, – прокомментировал Хэмиш. – Не нужно тебе было связываться с художником. Художники – худшие любовники в мире.

– О, актеры, конечно, лучше?

– Конечно. Надежность. Стабильный доход. Эго нормальных размеров. Ищете партнера на всю жизнь? Актер – вот ваш выбор!

Корд засмеялась, слегка сжав его бедро. Он взял ее руку и спрятал ее в своих ладонях.

– Опять вы трое, Тони, Алтея и ваши странные профессии, – вставила Мадс. – Не упущу случая напомнить, что я здесь – единственный человек с настоящей работой.

– Ты устроилась на работу? – удивилась Корд. – Где? Это же здорово!

– Да! – улыбнулась Мадс. – В «Роллс-Ройс». Начинаю в следующем месяце, когда мы вернемся из Австралии.

– Вы едете в Австралию? – переспросила Корд, решив, что ослышалась.

– Да. Собираемся навестить тетю Джулз. Она хочет познакомиться с Беном.

Бен кивнул, Мадс кивнула ему в унисон, а Корд удивилась, как они стали похожи. Светлые волосы одинакового цвета, глаза – его голубые и ее темно-серые – с одинаковым выражением, у обоих решительные подбородки и подвижный рот, на котором так легко появлялась улыбка.

– Мы едем в Мельбурн, потом в Сидней, потом в Голд-Кост[150] и оттуда домой. На четыре недели. Мне уже не терпится.

– И мне, – сказал Бен.

– Вы останетесь в Бристоле? – спросил Хэмиш.

Она кивнула:

– Бен хотел переехать в Лондон, но я сказала «нет». К тому же в Бристоле у него две постановки и работа над фильмом…

– Кем? Где? – потребовала подробностей Корд. – Это же просто чудесно!

– Вторым ассистентом режиссера, – смущенно ответил Бен. – В комедии, ее снимают в Пайнвуде. У друга Саймона. Ты его знаешь, Корд. Саймон Чалмерс, старый приятель мамы с папой. – Он колебался, будто не знал, продолжать или нет. – Кто знает. Но в любом случае это хороший опыт. И он оплачивается, что нам точно не помешает.

– Саймон Чалмерс – режиссер что надо, – сказал Хэмиш. – Я видел, как он поставил пьесу Шеффера[151]. Сильная вещь. Неужели вы, Дикие Цветы, и правда знаете всех на свете?

Возникла небольшая пауза, и Корд сказала:

– Может, попросим счет?

– Можно пойти выпить куда-нибудь, осмотреть Сохо, – сказал Бен с надеждой. – Мы остановились у мамы с папой, так что чем позднее вернемся, тем лучше.

– Не говори так, – попросила Мадс, когда Хэмиш с любопытством поинтересовался, что Бен имеет в виду.

– У них все время какая-то драма, – ответил Бен будничным тоном. – Отец опять станет пить, матери не понравится новый сценарий, который ей прислали для «На краю», но они по-прежнему будут делать вид, что все хорошо… – Он умолк и посмотрел через стол, покрытый клетчатой скатертью, на сестру. Та улыбалась.

– Куда хочешь пойти? – спросила она.

– Не знаю. Как насчет паба, в который папа водил нас перед спектаклем по «Золушке»?Мы проходили мимо, когда шли сюда. Странно, но он почти не изменился.

Корд кивнула.

– Отличная идея. Надеюсь, на этот раз тебя не стошнит от волнения в туалете?

Бен рассмеялся.

– Надеюсь, что нет. Вообще-то… – Он вопросительно посмотрел на Мадс, и та кивнула. – Можно мы скажем вам кое-что перед тем, чем пойдем? Хотим объявить это вам двоим прежде, чем скажем родителям. – Он подвинулся ближе к Мадс.

– Мы обручились, – сказала она и откинулась назад, словно уклоняясь от удара.

Хэмиш вскочил, с восторгом прижав ладони к лицу.

– Мадлен! Бенедикт! Какие великолепные новости! – Он обошел стол, задев одного из гостей заведения. – Извините. Прошу прощения. – Он положил руку на плечо женщины, которую зацепил, и она улыбнулась ему. – Ну же, обнимите меня! Это просто отлично! – Он обнял Бена, обхватив одновременно и Мадс. – Я так рад за вас!

Корд сидела неподвижно, с улыбкой наблюдая за Хэмишем. Бен вырвался из его объятий и похлопал его по спине.

«А ты довольна, Корди?»-спросил он, глядя на сестру через стол. Мадс, все еще в руках Хэмиша, оглянулась на нее, ее взгляд метался от брата к сестре.

Корд моргнула.

– Конечно, – сказала она и встала, слегка запнувшись. – Конечно, я просто чертовски рада.

Она обошла стол и обняла Мадс, ощутив хрупкость ее тела, шелковистость ее волос у себя на щеке и ее запах – аромат миндаля.

Бен обернулся, чтобы принять поздравления от одного из посетителей ресторана. Корд наклонилась как можно ближе к Мадс и прошептала:

– Я люблю тебя, как будто ты моя собственная сестра, ты это знаешь. – Она прикоснулась своим лбом ко лбу Мадс, и ей захотелось плакать, хотя она даже не знала, почему именно.

Потом она обняла брата.

– Мы думали, тебе может это не понравиться, – сказал он.

– Это не так, – сказала Корд, вытирая один глаз. – Я больше не ревнивый подросток. Я… – Она посмотрела на часы. – Знаете, похоже, я не смогу пойти с вами выпить, – сказала она, убирая волосы с глаз. – Вот черт.

Остальные оцепенело смотрели на нее.

– Серьезно? – спросил Хэмиш первым.

– У меня утром прослушивание, – объяснила она. – Первым делом.

– Ты никогда не говорила об этом.

– Это совершенно секретно.

Мэдс вежливо кивнула.

– Как здорово. Ты не можешь нам ничего рассказать?

Корд колебалась.

– Нет, не могу.

– Удобно… – тихо заметил Хэмиш.

Она повернулась к нему.

– Что это значит?

– Ничего.

Их глаза встретились.

– Мне жаль.

– Я не лгу, – тихо сказал Корд. – Это правда.

– Она не лжет, – подтвердил Бен. – Она никогда так не делает.

Хэмиш намотал шарф на шею.

– Нам нужно обязательно отпраздновать. Пойдем найдем этот паб? Корд, ты можешь выпить хотя бы бокал?

– Я… – Корд разрывалась. – Мне жаль, но я обещала им. Правда. Я пойду с вами к Чаринг-Кросс-Роуд. Сяду там на автобус.

Они шли по улице Бервик, переполненной в пятницу конца июля. Усталые, безвкусно одетые молодые женщины стояли в дверях. Мерзкая жижа скапливалась в лужи на мостовой. Дальше по улице в стороне Пикадилли сверкали огни «Ветряной мельницы»[152] и «Рэймонд Ревьюбар»[153].

– Не очень уютное место, – заметила Мадс, с интересом оглядываясь по сторонам. – Где мы?

– Сохо, – ответил Хэмиш. – Раньше тут было уютно, а теперь грязновато. Но все же тут кипит жизнь. Где паб вашего папы?

– Но Уордур-стрит. «Пьяная луна», – сказала Корд, и дальше они пошли в тишине, Мадс и Бен спереди.

Обстановка изменилась.

«Это моя вина, – думала Корд. – Но я не могу рассказать им о прослушивании. Они бы сошли с ума, если бы я… Все равно это кончится ничем… Но на всякий случай…»

Она сжала руку Хэмиша, словно пытаясь с помощью какого-то шестого чувства сообщить ему, что ей жаль, что она плохо себя ведет. Он сжал ее руку в ответ – теплые пальцы на ее коже – и принялся напевать La Mer[154]. Он всегда напевал-обычно франкоязычные песни, намеренно исполняя их на жутком французском. Его пальцы крепко держали ее. «А ведь я могу просто прижаться к тебе и никогда не отпускать», – подумала она и снова почувствовала покалывание в шее.

– Что ж, прекрасная ночь! – заметил Хэмиш. – Как же я рад, что мы всей компанией можем отметить вашу новость…

Уловив сарказм, Корд по-детски выкрутила руку, освобождаясь от его хватки.

– Вот и паб.

– Но… – сказал Бен. – Это не тот паб, о котором я говорил.

– И он битком, – с сомнением добавила Мадс.

Корд внезапно почувствовала себя ответственной за вечер.

– Знаете что. Я, пожалуй, выпью газировки с черносмородиновым сиропом. Только давайте посмотрим, есть ли столики…

Она перешла дорогу и встала на цыпочки, чтобы заглянуть в окно паба, и оцепенела, прижавшись носом к грязному стеклу и часто дыша. Через несколько секунд она отступила назад. Мотоциклист чуть не налетел на нее и просигналил.

– Мест нет, – торопливо проговорила она. – Давайте…давайте пойдем куда-нибудь еще.

Но больше пойти было некуда – стрелки часов подбирались к одиннадцати, а значит, открытыми оставались только бордели и питейные заведения.

– Уверена? – спросил Бен. – Неужели нет даже маленького столика, где мы могли бы?… – Он сошел с тротуара.

– Нет! – Повысила голос Корд, разозлившись. – Господи, да почему вы мне не верите? Почему?

– Я только хотел…

Она кивнула.

– Прости. В любом случае вам лучше ехать, если хотите попасть на последний поезд в Ричмонд. Иначе придется тащиться на ночном автобусе.

Она поймала брата за руку, отводя его от тротуара, так что он оказался спиной к пабу.

– Слушай. Что, если мы поедем ко мне в общежитие? У меня припрятана бутылка виски тети Айлы. Мне нужно спать, но вы можете…

– Напиться на улице? – съязвил Хэмиш.

– Было бы неплохо, – сказала Мадс, – но уже и правда поздно…

– И я не знаю, где нам садиться на ночной автобус, – начал Бен. – Лучше, наверное, поехать на метро. Просто…

Корд с облегчением выдохнула.

– Я покажу вам, как добраться до Набережной[155]. Ты разве не помнишь, где это, Бен?

– Я не знаю. – Бен выглядел опустошенным.

Хэмиш смотрел на Корд с выражением разочарования на лице.

– Скоро мы обязательно все отметим! – сказала Корд. – После того, как вы скажете маме и папе. Что думаете?

– Да, – ответил Бен. – Завтра наш последний вечер здесь. Может, вы заедете?

Корд рассмеялась.

– Я не могу. Знаю, вы думаете, будто я избегаю вас, но я правда не могу.

– А что все-таки завтра? – спросила Мадс с любопытством. – Ты такая загадочная. Ты летишь на Луну? Или поешь для Королевы?

Но Корд просто покачала головой.

Они пошли дальше по Чаринг-Кросс-Роуд, мимо театров, окруженных толпами публики, мимо мерцающих огней. Корд проводила их до линии Дистрикт[156], а потом они с Хэмишем пошли назад к Ковент-Гарден[157] и пустынным улицам вокруг Севен-Дайелс[158].

– Хочешь, поедем ко мне? Правда, тогда нам нужно было сесть на метро вместе с ними.

– Нет, я лучше вернусь.

– Ты можешь сказать мне, в чем дело? Только мне?

– Нет, Хэмиш.

– У тебя есть кто-то другой? – Он шутил, но в голосе отчетливо улавливалась нотка напряжения. Его челюсти сжались. – Просто скажи мне, если это так, ладно?

– У меня никого нет, не говори глупостей.

Они шли по тихой улице, застроенной домами в георгианском стиле, в сторону крохотного тупика. Она в растерянности оглядывалась по сторонам – ей прежде не приходилось бывать в этих местах.

– Я не говорю глупостей. Ты не хочешь встречаться, не перезваниваешь. Ты любишь меня, ты хочешь меня, я это знаю, ты не могла бы так притворяться. – Он сжал кулаки. – Я знаю, какая у тебя семья и как тебе временами тяжело. Я знаю, ты думаешь, что я для тебя слишком стар. – Она отрицательно замотала головой. – Но… Ты рушишь такой прекрасный вечер, хочешь, чтобы все плясали под твою дудку и делали, как удобно только тебе, но это уже не работает, Корд. Пора взрослеть-это реальная жизнь.

Она сглотнула и прижала руку к горлу.

– Я уже взрослая.

– Тебе двадцать. Ты еще малышка.

– Тогда почему ты со мной? Почему ты говоришь, что любишь меня, если считаешь меня сопливым младенцем?

– Потому что ты сейчас себя так ведешь! Отказываешься идти в паб, странно реагируешь на новость об их помолвке, выдумываешь нелепые отговорки, чтобы пойти домой.

– Я не хотела туда идти. И мне нужно лечь пораньше.

Голос Хэмиша звучал мягко:

– Я знаю, почему не хочешь, знаю, что сигаретный дым может повредить твоему голосу. Это нормально, но ты не можешь себе запретить…

Она засмеялась.

– Я не могу? Не говори мне, что я могу, а что нет, хорошо?

Он хотел что-то ответить, но она сжала ему руку.

– Никогда не говори мне таких вещей. Никогда! Пение – моя жизнь, и я уже объясняла тебе это. Оно всегда будет для меня важнее всего. Всегда!

Она чувствовала себя так, будто где-то в ее душе прорвало плотину – наконец-то она смогла высказать то, что сидело в ней так давно.

– Это моя жизнь, а ты все время пытаешься заставить меня делать то, что хочешь ты, то, что, по-твоему, правильно, что «будет лучше для меня»! Мне нужно сделать это завтра, о,кей? Когда придет время, ты все узнаешь. А что касается паба, я вообще не хотела туда идти, и это не твое дело!

Ее трясло, он встал перед ней, его глаза потемнели.

– Я желаю тебе лучшего, потому что думал, что мы любим друг друга. Я хочу ухаживать за тобой и хочу, чтобы ты ухаживала за мной. И ты это делаешь, ты – самый добрый человек из всех, что я знаю. Но тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой, тот, на кого можно положиться, Корди! Я хочу, чтобы ты была счастлива. Тебе нужен кто-то, чтобы…

Корд шагнула назад.

– Вот! Вот оно! В этом все дело! Я ни в ком не нуждаюсь! На самом деле мне вообще никто не нужен! – Она смотрела на него, и слезы текли по ее щекам. – Я не хочу больше быть с тобой. Я хочу быть сама по себе. Мне нужно… Мне нужна свобода делать, что я хочу. Прости, Хэмиш. Голос…

– Голос – это не все в жизни. Это не живой человек, и он не сможет полюбить тебя.

– Господи, какое клише! Неужели ты не видишь, Хэмиш, милый… – Это доброе угловатое лицо перед ней, густые волосы песочного цвета, вихор, торчащий не в ту сторону… Она вытерла нос рукавом, опустила глаза и прокашлялась. – Профессор Мацци как-то сказал, что, если ты хочешь и дальше заниматься пением, ты должен навсегда расчистить место за столом для своего голоса. И я это сделаю. Это все значит для меня.

– Все? – Его голос прозвучал опустошенно.

– Все.

Он протянул к ней руку, но потом уронил ее, и они еще долго стояли и молча смотрели друг на друга на залитой лунным светом серебряно-темной улице.



На следующий день в восемь утра Корд поднималась по широким ступеням Альберт-холла[159], высматривая дверь номер одиннадцать. Утро выдалось теплым, но она все равно обмотала шею шарфом. За дверью ее ждали профессор Мацци и сэр Брайан Линтон, директор Променадных концертов[160]. Увидев ее, они вскочили и бросились горячо ее приветствовать.

Сэр Брайан сжал ее руки.

– Моя дорогая Корделия, – сказал он. – Надеюсь, вам удалось поспать.

Корд улыбнулась:

– Немного. Боюсь… Боюсь, я не смогла заснуть.

– Это не важно. Удивительно, если бы смогли. Теперь пройдемте с нами, моя дорогая. Оркестр ждет.

И они пошли изогнутыми коридорами огромного круглого здания, прибавляя шаг.

– Не все смогли вырваться сюда в столь ранний час, и у нас не так много времени – нужно подготовить концертное оборудование. Ну, вот мы и пришли.

Он открыл пару дверей, и они спустились вниз бесконечными рядами красных бархатных сидений, через открытую зону для промеров, и Корд засмотрелась на «грибы» – огромные акустические диффузоры, свисающие с высоченного потолка, словно летающие тарелки.

– Что-нибудь слышно от Изотты Чианфанелли? – спросила она.

Сэр Брайан покачал головой.

– Ни черта. Моя дорогая, я полон надежд, что она придет в себя и сумеет появиться сегодня вечером, но мы не можем быть ни в чем уверены-никто не слышал о ней ни слова с того момента, как она приехала, а это было два дня назад. Боюсь, она очень на нас злится.

Впервые заговорил профессор Мацци.

– Она-артистка. Такое поведение в их стиле.

Он протянул Корд руку, и та поняла, что они достигли края сцены – места, где ступеньки вели наверх – туда, где будет стоять она. Корд последовала за мужчинами на сцену, и оркестр принялся аплодировать и стучать смычками по пюпитрам, пока сэр Брайан не призвал к тишине.

– Мы не знаем, сможет ли мисс Сианфанелли петь сегодня вечером, – сказал он. – А ее дублер, как вы можете знать или не знать, находится дома со сломанной лодыжкой. У Променадных концертов есть хорошая традиция дебютировать с новыми артистами. Мы попросили мисс Уайлд присоединиться к нам и спеть партию графини в «Женитьбе Фигаро». Она только что закончила Королевскую музыкальную академию и несколько раз исполняла там аналогичную роль, но тем не менее мы просто обязаны попросить вашей снисходительности. Большое спасибо за вашу поддержку!

Зал еще немного поаплодировал. Глаза оркестрантов рассматривали ее: кто-то застенчиво, кто-то с откровенным любопытством.

Дирижер Пьер Бессон кивнул.

– Моя дорогая, для меня большая честь дирижировать во время вашего дебютного Променада. – Он снова повернулся к оркестру. – Я слышал, как эта девушка пела графиню раньше, в Академии, и я уверен, что она станет одной из величайших певиц своего возраста. Если, конечно, будет продолжать… – Из зала раздался восхищенный шепот. – Мы попали в невероятную ситуацию, но сделаем все, что необходимо. Спасибо за столь ранний визит для репетиции. – Он постучал палочкой, профессор Мацци пожал ей руку, и они с сэром Брайаном словно растаяли в воздухе.

– Это музыкальное представление, поэтому здесь нет режиссуры. Но если бы кларнеты могли подчеркнуть походку мисс Уайлд, как мы договорились, я был бы очень благодарен. И в конце Sull’Aria[161] помните, что мы все еще allegretto[162], а не rallentando[163], поскольку мисс Уайлд не замедлится… Вы обычно замедляетесь в конце вот здесь, прежде чем мы возвращаемся к речитативу, мисс Уайлд? Мисс Уайлд?

Но Корд осматривала огромный викторианский зал, воображая, что он заполнен людьми, видя их лица, ожидающие, когда она откроет рот и запоет. Чувство покалывания, влажная, удушливая паника, – все, что она чувствовала раньше, каждый раз, когда Хэмиш говорил о встрече с его родителями, или с ее, или о том, что неплохо бы съездить на выходные к Бену и Мадс, или даже о том, что им пора съехаться и жить вместе – все это исчезло. По правде говоря, все разрушилось, как только она заглянула в окно паба прошлой ночью и увидела отца, целующего в углу «Пьяной луны» какую-то девушку. Корд знала, кто это-молодая актриса, дочь старого папиного друга, получившая роль леди Энн, жены монарха в «Ричарде III». Еще она была на двадцать пять лет моложе папы. Конечно, иначе быть не могло…

Казалось, его не особенно волновало, где он находится – что публика в том прокуренном, грязном пабе – сплошь вдрызг пьяные офисные работницы в белых рубашках и с красной помадой, да яппи в мешковатых костюмах. Она видела, как руки отца двигались по телу Джорджины, скользили под ее одежду, возвращались, держали ее за лицо, когда они страстно целовались. Корд видела, как какой-то мужчина у бильярда ткнул локтем в бок своего приятеля, и оба улыбнулись. Она знала, что они не узнали его. Она знала, что они смеются над этим пьяным растрепанным мужиком, тискающим молодую женщину на публике.

В ее голове закружились образы минувшего дня – милая улыбка Мадс, нежная гордость ее брата, их отец… Долгая-долгая прогулка по Альберт-холлу к этой сцене, ощущение утренней прохлады… Она закрыла глаза, и доброе, заботливое лицо Хэмиша появилось перед ней. Тебе нужен кто-то, кто будет присматривать за тобой, тот, на кого можно положиться…

Она изо всех сил попыталась сморгнуть слезы, стиснула зубы и тихо откашлялась. Одной мне будет лучше.

– Да, сэр Брайан. Простите. Я готова начинать, – сказала она.

Дирижер кивнул ей, поднял палочку, и оркестр заиграл.

Глава 20

1941 год

Третье по счету Рождество военного времени выдалось для Энта тяжелым. Лондон казался ему далеким сном – он все еще мог припомнить свою жизнь там, но воспоминания становились как бы расплывшимися, словно рисунок цветными мелками после дождя. Такое предательство памяти беспокоило Энта, и по ночам он занимался ее проверкой, пытаясь выяснить, сколько он еще помнит о Келли-стрит и тех днях, когда были живы отец и мать. Он не помнил уличный туалет на заднем дворе дома и цвет глаз внучки владельца кондитерской – девочки с толстыми каштановыми косами, любительницы шербета. Зато ему хорошо запомнились стоявший в воздухе запах угля и аромат жареных орехов, которые продавались в бумажных кульках рядом со станцией метро Морнингтон-Кресент, – они пахли как жженый сахар. Помнил Энт и исцарапанные синие сиденья в шикарном кинотеатре «Бедфорд», куда ходил, когда получалось улизнуть от матери (она не одобряла его походы и говорила, что он может подхватить вшей), и висевший там в воздухе дым турецких сигарет, и старую тощую билетершу, проверявшую у него билет. При этом он совершенно позабыл, как выглядел «Бедфорд» снаружи и где именно он находился на главной улице Кадмена. Он не помнил, были ли у его отца усы, когда тот последний раз приезжал домой на побывку, и этот факт его особенно беспокоил. Они спорили об отъезде Энта в пансион – его отец был непреклонен и считал школу лучшим вариантом, потому что нельзя вечно оставаться дома с матерью. Энт накричал на отца и отказался попрощаться. Это он помнил.

Он, конечно, скучал по Лондону, но все же теперь его дом был здесь. Он любил море, любил песок, любил проселочные дороги, по которым можно было доехать на велосипеде куда угодно, и парк развлечений в Суонедже, где можно было покататься на аттракционах, поиграть в игровые автоматы с шумной стаей друзей, мальчиков и девочек, которых ты встретил по пути в город, причем многие из них временно переехали в Суонедж из-за того, что эвакуировали их школы. Да, люди все еще умирали, гибли каждый день, и над головой с жужжанием проносились самолеты, но он быстро к этому привык. Иногда он немного стыдился этого, но иного пути не было. Ты должен расправить плечи и двигаться дальше – это все, что ты можешь сделать. К тому же у него была тетя Дина, которая всегда знала, как обратить вещи к лучшему, – прошло время, и он всей душой в это поверил.

И все же иногда… Взять, например, Дафну. Тетя Дина говорила, что Дафна – ее давнишняя подруга, с которой они довольно редко встречались. В день рождения Энта она осталась у них и оказалась весьма милой: помогла приготовить говяжьи котлеты, а потом очаровала миссис Праудфут настолько, что та дала им стакан сахара. Дафна нагрела сахар на газовой конфорке и ловко свила из него длинные нити, закрутив их в пучки карамельного цвета. Большую часть, как заметил Энт, она съела сама, продемонстрировав явную слабость к сладкому.

Потом Дафна сказала, что ей нужны тишина и уединение для занятий парусным спортом, и пропала на несколько недель. Она делала так не раз и не два, и каждый раз Энт недоумевал, как ей это удается – обстановка стояла тревожная, а плавать было негде – пляж и бухта щетинились войсками и фортификационными укреплениями.

И тем не менее Дафна продолжала приезжать. Она привозила свою продовольственную книжку, но толку от нее получалось немного, потому что большая часть ее карточек всегда была уже использована. Она была ленива, лжива, и с каждым днем Энт чувствовал к ней все большую антипатию. Кроме того, даже не желая это признавать, он чувствовал разочарование из-за того, что Дина благоговела не только перед умом, но и перед более высоким социальным статусом Дафны – ходили слухи, что она была из аристократической семьи, в восемнадцать лет тайно вышла замуж за итальянского графа в Монте-Карло, из-за чего семья отказалась от нее.

– Когда-то она была сказочно богата, но они лишили ее всего, оставив без единого пенни. Она вращалась в самых высших кругах, дорогой Энт, – однажды сказала ему Дина. – До войны мы с ней были в Венеции на конференции по Месопотамии, и Дафна жила во дворце на Гранд-Канал. Гостила у герцога. Маллоуэн, Десмонд и я жили в ужасном pensione[164] на острове Лидо, и нас всех покусали клопы. Ей не хватает богатства, и ей надо посочувствовать. А скольких людей она знала! Однажды я видела, как на вечеринке она целовала Освальда Мосли[165].

– Не самый лучший пример, тетя Дина.

– О, брось, Энт, ты знаешь, о чем я, – сердито сказала Дина. – Я хочу сказать, что она вращается в лучших кругах. Я знаю, она может быть слегка эгоистичной, но она не умеет по-другому, так уж она привыкла. И я обязана ей кое-чем. – Он увидел в ее глазах отчаяние. – Я очень серьезно ей задолжала. Я никогда не смогу рассчитаться с ней.

Энт не поверил ни единому слову. Он полагал, что Дафна приезжала, потому что хотела чего-то от Дины, но та никак ей это не уступала.



В сочельник было страшно холодно, и песок на пляже покрылся инеем. Дина и Энт вместе выкопали остролист, росший у дороги рядом с церковью, и старательно обвили его гирляндами, коробки с которыми возвышались в мирной тишине гостиной Боски. После того как на улице стемнело, раздался яростный стук в дверь.

– Мария и Иосиф? – с любопытством предположила Дина, спускаясь вниз. – О! – услышал он ее восклицание. – Дафна! Как… как чудесно, что ты здесь.

У Тони сжалось сердце, но он успел придать лицу выражение вежливого удивления. Дафна спустилась в гостиную. Она утопала в большой меховой шубе и принесла с собой обычную ауру беззаботности и зудящего любопытства. Она упала на диван и потянулась.

– Что ты здесь делаешь, дорогая? – сказала Дина, суетлива помогая ей с вещами. – Я думала, всем рекомендовали не ездить поездами в это Рождество, если только вопрос не срочный.

Дафна стянула перчатки.

– Понимаешь, дорогая, в музей попал снаряд. Совершеннейшая мясорубка, – сказала она почти что с наслаждением.

– О Господь всемогущий, о нет! – Дина побледнела. – А как же мраморы, барельефы, статуи? Где… где они хранили экспонаты?

Дафна оглянулась по сторонам и сказала тихо:

– Кроме нас, здесь никого, верно? И его? – Она кивнула на Энта. – На станции метро Олдвич.

– Правда?

– Да, конечно. Разве это не уморительно? Бесценные сокровища Британского музея, Мраморы Элгина[166], большая часть ассирийских барельефов – и все это лежит в целости и сохранности в старых тоннелях, ведущих к музею. Что-то отправили на Запад, и нам не говорят, куда именно.

Дина потерла руки и выдохнула.

– Как чудесно, как они умны! Их никогда не найдут, даже если мы проиграем. Можешь себе только представить, что будет, если они захватят Мраморы Элгина?

– О, они бы облепили ими один из этих жутких дворцов фюрера. – Она сбросила с плеч свою норковую шубу и сказала: – Ужасно. Боюсь, старое здание здорово пострадало. Дела хуже некуда.

– Мистер Черчилль сейчас в Вашингтоне, – сказала Дина, обладавшая огромной, граничащей с религиозностью верой в премьер-министра. – Мы должны надеяться, что его встречи с мистером Рузвельтом принесут пользу нашим народам.

– Что за вздор! Нас всех застали врасплох, Дина. От Лондона остались одни только тлеющие развалины. Все кончено – и все, что нам осталось, – это пить и веселиться, потому что завтра мы будем мертвы. – Она широко зевнула, при этом шрам на ее щеке сморщился. – Что на ужин? Умираю от голода. Энт, дорогой, есть ли у нас джин?

Энт холодно посмотрел на нее.

– Джина нет, извините. Вы не очень-то расстроены из-за музея, Дафна.

– Энт! – яростно сказала Дина. – Не груби.

Дафна сделала вид, что не услышала его. Она опустилась на диван и посмотрела на Дину своими большими, ясно-голубыми глазами, потирая руки странным жестом, словно после удачной аферы.

– Послушай, старина. Боюсь, я приехала не поэтому, Дина, куколка. Мне ужасно жаль приносить плохие известия. Квартиру разбомбили.

– Какую квартиру?

– Твою, дорогая.

Дина замерла в середине процесса прикрепления ветки остролиста к оконной ручке. Она обернулась с открытым ртом.

– О… о боже. Она уничтожена?

– Все здание превратилось в груду камней. Все, кто был внутри, погибли. Совершенно дрянное зрелище, Ди, мне так жаль.

Она перестала потирать руки, вытянула пальцы, и Энт увидел ее ладони. Они были неровными и покрытыми черными и серыми пятнами, словно она собственноручно разбирала обломки здания.

– А как же заградительный аэростат? – недоуменно сказала Дина.

– О, дорогая, как будто от них есть толк. Ты разве не слушала новости? Не знаешь, насколько все плохо? Елизавета Синиор погибла две недели назад, ты слышала об этом? Прямое попадание в квартиру, ее сестра была в другой комнате, и на ней ни царапины.

Дина в ужасе прикрыла рот руками.

– О, дорогая Елизавета… о нет.

Дафна опустила руки на колени и сказала:

– Не представляю, что будет с секцией эстампов и рисунков. Тот ужасный Стэнли Робинсон отправился на фронт, а старый Гэдд не годится для этой работы, и теперь она перейдет мне, я знаю… – Она увидела выражение лица Дины и быстро сказала: – Прости, Ди.

Дина словно застыла.

– Неужели все, совсем все уничтожено?

– Дорогая, это была зажигательная бомба. Обычно такие успевают обезвредить, но не эту – сожгла все дотла.

Дина рухнула на диван, глядя в пустоту, и через несколько секунд сказала: