– Это я-то?

– Да. Взгляните на революционеров одного шажка. Ну, зачем называть фамилии?.. Уживались неплохо и при Советской власти. Один, к примеру, считается отцом страшного оружия, которым мы долго грозили Западу... хотя теперь знаем, как наши шпионы перетаскали нам все ихние секреты... Он лауреат всех Сталинских, Ленинских, Государственных и прочих премий, грудь в орденах правительственных наградах... а уж когда получил все выше крыши, долларами хоть стены своих дач оклеивай, тогда-то и заявил, что советская власть не совсем хороша, гуманности в ней недостает, права человека слегка ущемляются... Как будто раньше не видел! Мы все видели, понимали, шептали друг другу на кухне, а он не понимал, ребенок какой! Оружие делал, некогда было. Правда, если он отец такой страсти, то для кого ее воровали наши шпионы, и за какую кражу секретов ФБР пересажала уйму народу?.. То же самое и другие герои. Сейчас нахваливают власть в России, а вот Старохатская всем как кость поперек горла. Слишком честна, чересчур бескомпромиссна, не хочет смириться, что все мы немножко... ну, ладно, здорово-таки свиньи, одну ногу вытащили из дерьма, пора остановиться, ишь что вздумала: совсем вылезти да еще и помыться, не понимает, дура, что в дерьме как-то привычно... Вы тоже, Виктор Александрович, в своем нетерпении заглядываете слишком далеко.

– Так то в книгах! А в жизни я люблю сидеть в темной норе. И чтоб не дуло.

Он обнял меня за плечи, повел обратно. Министры поднимали головы, деликатно роняли взгляды. Возможно решили, что меня постигло великое горе: Хрюка поцарапала лапку, и президент меня утешает.

Я вздохнул и сел за стол, где светился экран компьютера. Будем искать способы, дать достойный ответ Америке. Даже я буду искать, я – человек земного шара, всего человечества. Смешно говорить о нациях или партиях человеку, который прекрасно знает, что в будущем все народы сольются в единый, что когда-то не будет ни русских, ни американцев, ни арабов, а просто человечество...

В отличие от домохозяек и академиков, что ничего не видят дальше своего носа, вижу этот далекий мир, когда все нынешние противоречия покажутся смешными. Но по всей моей шкуре поднимается шерсть, я ощетиниваюсь, когда слышу, как НАТО придвигается к нам. Даже не потому, что я – русский, патриот, и все такое. Это нечто от того, когда французские гринписовцы бросаются под русские бульдозеры, чтобы спасти от загрязнения озеро Байкал.

Да, это чувство неправедности происходящего. И осознания, что ты вправе в схватке с более сильным противником взять что-то в руки... или применить то, что тот, более сильный, громко называет запрещенным приемом. Когда сильный борется со слабым, то для слабого оправдано применение любых средств.

Глава 23

Через час, когда я перестал что-либо соображать, даже чашка крепкого кофе не помогла, сходил в столовую, в который раз подивился богатству и размаху, эти люди себе ни в чем не отказывают, взял пакет пирожных, да побольше, а когда вернулся в большой кабинет, возле стола Кречета пристроился на стульчике Кленовичичевский. Лицо его было красным, волосы всклокочены, он нервно всплескивал дряблыми от старости руками:

– При попытке к бегству?.. Но это же... Это же произвол!.. Это уже было. Даже не при прошлом режиме, а в позапрошлых... Я застал еще сталинские времена, когда вот так... Права человека...

Кречет метнул на меня косой взгляд, мол, что за жизнь у президента, когда подчиненные жрут сладкое в три горла, а ему отдуваться перед интеллигенцией, доказывая, что он не верблюд и не диктатор.

– Аполлон Вячеславович, – говорил он мягко, словно собирался нести яйца, – я вас очень люблю. Я восхищался вами еще мальчишкой, когда ловил бибисишку, там о вас здорово рассказывал Анатолий Максимович Гольдберг, хорошо помню его голос. Как вы страдали в лагерях, мужественно отстаивая права человека. Но пора подумать и о правах общества! У него тоже есть права... Черт, да нет у него никаких прав! У человека есть, а у общества – нет. А настал тот момент, когда права человека наступают на права общества. Скажите, у нас есть специалисты по правам общества?

Он опешил:

– Права общества? Что это?

– Вот видите, – проговорил Кречет. – Все века человек боролся за свои права: против князей, церкви, царей, президентов, генсеков... наконец одолел всех. А еще Достоевский говаривал: широк человек, широк! И добавлял: я бы – сузил. Простой человек получил право не только высказывать свое мнение, но вытребовал и все прочие свободы. Сексуальную, бисексуальную, порнуху. Вот только не видел пока на экранах, как человек, извините за выражение, гадит. Представляете на весь экран огромная такая задница, как вот у Степана Викторовича, камера плавно наезжает на его расширяющийся анус, очко по-нашему, а оттуда начинает выползать... ну, всякое, что он ел вчера, только переработанное...

Коган, с интересом прислушиваясь, прервал с испугом:

– Не подсказывайте идеи!

– Что, боитесь, что Степан Викторович перейдет в киноактеры?

– И это есть, – признался Коган, – все-таки у актеров доходы выше. Да и увильнуть от налогов проще... А если не отпустите своей железной рукой, то другого найдут с такой же... гм... начнутся съемки!

– А вон Аполлон Вячеславович не верит.

– Поймут как указание президента!

– Плевали они на мои цэу, – отмахнулся Кречет.

– Ну тогда украдут идею. Идея-то ценная!

Кленовичичевский растерянно поглядывал то на Кречета, то на Когана, не понимая, когда от серьезного разговора перешли к шуточкам, и перешли ли. А Краснохарев с другого конца стола бухнул веско:

– Я производственник, не мое это дело – права людей, общества. Но мне кажется, что с наступлением прав человека совсем забыты... я говорю о чести, достоинстве, верности слову – это понятия общества, а не человека.

Кленовичичевский сказал, уже защищаясь:

– Я разве за наступление на права общества? Я за разумный баланс...

– Вот и давайте его искать. А то о правах отдельного человека, даже самого отпетого негодяя, наркомана, садиста и убийцы пекутся все, а о правах общества не слыхали даже специалисты!

Марина внесла поднос с бутербродами и с чашками кофе. Яузов с неудовольствием покосился на крохотные чашечки:

– Милая, я же просил среди этой мелюзги ставить и стакан.

Марина сказала с раскаянием:

– Ой, опять забыла!.. Что ж, вы никак не запомните как меня зовут, а я все забываю про ваш половник... или ковшик?

Он буркнул:

– Тазик. А еще лучше, принеси-ка кофейник сюда. Тебе меньше работы, да и нашему футурологу будет чем заняться.

Я перехватил его насмешливый взгляд. По-прежнему считает блажью, что президент пригласил меня в совет. Понятно, он бы взял пару прапорщиков.

– Позвольте мне, – сказал я, вклиниваясь в паузу. – По нашему министру обороны видно, что о правах общества не слыхал даже он. Остальные и подавно. Так что если сейчас хотя бы вчерне определим для себя, что это такое, то сможем двигаться дальше успешнее.

Никто не хотел лезть вперед, политики, осторожничают, страшатся все же неосторожных слов, первые минуты слышно было только чавканье да сербанье, звякали чашки. Яузов, бросив на меня странный взгляд, только что вроде бы похвалил, но неизвестно за что, осушил кофе одним глотком, луженая глотка выдержала:

– Защита общества от человека?..

* * *

Прощаясь, Кречет хлопнул себя по лбу, вернулся, пошарил в столе. Я с непониманием смотрел на листок бумаги в его руке. Он с довольным видом помахал им в воздухе:

– Это вам, Виктор Александрович.

– Что это?

– Допуски.

– Куда?

– А куда восхочется. Люди моей команды должны быть вхожи всюду, куда возжелают.

– Ого!

Он ухмыльнулся:

– Что-то вы захандрили было сегодня. Если наша рутинная работа нагоняет такую скорбь, то, может быть, воспользуетесь? Новые впечатления... Да и не может быть, чтобы не извлекли пользу.

– Я пока не представляю, – согласился я невесело, – зачем мне допуски... Разве что не мне, а кому-то? Чтобы, скажем, был повод не выпускать из России? Мол, проходил мимо ящика с секретными бумагами, мог прочесть... К слову сказать, это не ваше дело, такие бумажки выписывать.

На его скулах раздулись желваки, но руками развел с показным миролюбием:

– Хотелось вам сделать приятное. И поскорее. А то поручи это чиновникам, то сумеют затянуть на месяцы... И еще кучу бумаг потребуют, несмотря на ясный приказ поторопиться!

Он сжал кулак, я ясно увидел, как в нем верещат и гибнут чиновничьи души.

* * *

Допуск к тайнам мне ни к чему, умный человек умеет получать информацию отовсюду. Для работы футуролога достаточно раз в неделю включать телевизор, чтобы определить развитие цивилизации на десяток-другой лет. Конечно, для настоящего, а не из тех, кого готовят элитные вузы.

Помню, однажды получил допуск в архивы, в том числе Военно-Исторический, Архив Уникальных Фондов, побежал, роняя слюни... Первый изумленно сладостный шок испытал, когда пришел в Военно-Исторический, что в Немецкой слободе в Лефортовском замке. Служительница принесла толстенный том описи, изданный в... 1891-м! Я робко заметил, что это же самое архивное, а мне бы современное, на что женщина отмахнулась: а кто их перебирал. Все так и лежит.

Я заказал, помню, по Засядько, мне принесли его личное дело, попросив заполнить прилагающуюся карточку читателя. Из нее я узнал, что предыдущим читателем был тайный советник Его Императорского Величества такой-то, вот его подпись, я расписался чуть ниже, с трепетом чувствуя связь времен, ибо следующая запись будет еще лет так через сто...

* * *

Здание находилось за высокой чугунной оградой, с ворот неприкрыто рассматривали прохожих телекамеры. На звонок вышел неприметный военный, что-то молодое да раннее, гордое тем, что служит здесь, а не в Сибири, пренебрежительно смерило меня покровительственно оценивающим взором:

– Вы уверены, что попали правильно?

Я молча ткнул ему в лицо пропуск за подписью Кречета. Он вытаращил глаза:

– Что это?

– Сопляк, – сказал я веско, – это подпись президента. А ты – сопляк, понял? Или еще что-то непонятно?

Судя по его лицу, ему стало понятно, что Сибирь обеспечена, если ошибется хоть в слове или жесте. Уменьшившись до зайчика, метнулся назад, срочно звонил, верещал тонко и жалобно, буквально через минуту выскочил с извинениями, что дежурный офицер оказался не здесь, но сейчас придет, проводит, вот сейчас уже идет, идет...

Я молча позволил себя проводить новому дежурному через ухоженный двор к массивному зданию. Несмотря на все лепные украшения и кокетливый цвет, яснее ясного признавалось, что на самом деле оно и есть крепость с подземными казематами, складами оружия, запасами еды на сто лет в случае атомной войны...

Офицер, похоже, прапорщик или что-то вроде того, о прапорщиках я знал только по анекдотам, потому шел в надменном молчании. Есть люди, которые вежливость принимают за слабость, тут же садятся на голову, а согнать их труднее, чем не пускать сразу.

В дверях снова часовые, проверка документов, звонки, сличение подписи, снова звонки, я буквально видел, как бегут по проводам панические вопли, а навстречу такое же беспомощное: не знаем, решайте на месте, постарайтесь как-то вывернуться, отфутболить, затянуть...

Последним меня принял высокий подтянутый военный, перед ним почтительно тянулись, бросали руки к виску, притопывали, делали кру-у-у-гом и снова возвращались переспросить или уточнить.

У него было надменное лицо и погоны со звездами, значения которых я не понимаю. Серые глаза смотрели на меня с явным недоброжелательством:

– И вы полагаете, что это дает вам право рыться в наших архивах?

Он смотрел утомленно и брезгливо, как скучающий князь перед назойливым подростком из простолюдинов. Я скромно улыбнулся:

– Не я. Президент.

Он помрачнел:

– Наш уважаемый президент... боевой генерал, чью деятельность я безусловно уважаю. Но он не работал в наших органах, не знает специфику...

– Понятно, – прервал я невежливо, даже с удовольствием, ибо в его подчинении не работал, а с бумагой от президента можно наплевать на энкэвэдешника. – Не надо продолжать. Так и скажите, что отказываете. Я передам лично президенту. Слово в слово.

Я протянул руку за моей бумагой. Он сделал движение отдать, но в последний миг заколебался, больно уж я дерзок, независим, не прошу допустить, не умоляю. Но на самом деле, когда я уже поднимался по ступенькам, мелькнула мысль, что ерундой занимаюсь, зачем это нужно великому мыслителю, это дуракам всегда нужна дополнительная информация, а умному достаточно для мудрых выводов... Словом, уже хотел взять бумагу обратно совершенно искренне... а то и оставить, самому уйти к своей работе, Хрюке, компьютерным играм...

– У нас здесь высшая форма секретности, – сказал он. В глазах его я видел бессильную ненависть, почти хотел, чтобы распрямил спину и послал с моим президентом туда, где нам место, но майор, или кто он там, явно вспомнил о своей жалкой зарплате, потерянных вкладах, голодных детях, трудностях с поисками новой работы... И сказал совсем жалким голосом. – Если вы обязуетесь ничего не снимать, и не выносить...

– Да-да, – прервал я, не желая видеть унижение человека, который должен быть гордым и независимым. – И страницы вырывать не буду. Мне достаточно лишь взглянуть. Мне даже записи вести не придется.

– Тогда пройдемте, – сказал он совсем угасшим голосом.

Похоже, он понял причину моей торопливости, ему стало еще хуже, как и мне от того, что он понял.

Глава 24

Мы опускались на лифте, а на третьем или четвертом этаже, считая от поверхности, нас встретил человек, которого мой провожатый назвал полковником. Представил, показал бумагу. Оба долго изучали, я ловил на себе их скользящие взгляды, но притворился, будто не понимаю, что тянут время, изучая меня, а не пропуск, в подлинности которого их уже заверили по телефону.

– И что же вас интересует? – спросил наконец полковник. – Меня зовут Иван Степанович, я отвечаю за архивы этого уровня.

– Иван Степанович, – ответил я искренне, – пока что не знаю, что меня интересует... конкретно. Я хочу взглянуть на общую опись, а там сориентируюсь.

Они тревожно переглянулись. Такой клиент попался явно впервые, и первой мыслью, что высветилась у них на узких лбах с медным отливом, было: опять проверка?:

– Прошу за мной, – сказал полковник осевшим голосом.

Провожатый отступил в кабину лифта, а я побрел за полковником по длинному коридору, а затем между высокими стеллажами. Отличие этих стеллажей было в том, что с их полок обычно смотрят пухлые папки, а сейчас мой взгляд отскакивал, как мячик, от металлической стены, разделенной на квадраты. На каждом квадрате длинный номер, разделенный черточками, только по описи можно понять, что за грязные или страшные тайны хранятся за толстым листом из нержавеющей стали.

Кабинет полковника оказался чуть ли в конце страшноватого забора. За этого время он сумел одеть маску радушного хозяина, радушно улыбался, даже глаза улыбаются, я мог бы в самом деле поверить, что он рад, будь я лет на двадцать моложе... или глуп, как русский интеллигент.

– Вот здесь опись... так сказать, описей. Если вас запустить в главное хранилище, то вам понадобится лет восемьсот, чтобы разобраться хотя бы с передними полками. А их там еще на пару тысяч лет... Садитесь вот за этот стол... Вот эту папочку, пожалуйста. В ней почти пудик весу, но это только генеральная опись...

Понятно, заботится не о моем времени, а чтобы я не лазил бесконтрольно, но мне самому уже хотелось поскорее уйти, а те полки с бумагами показались не слишком, не слишком.

– Компьютеры нужны, – сказал я досадливо. – Сразу бы любую информацию... Вам же самим легче.

– Да, – согласился он, – но вам трудно в это поверить, однако у нас нет денег. Это в кино показывают какие-то операции с заграничными вкладами.

– А что, не грешны?

– Нет, – ответил он с вызовом, и я поверил, что, в самом деле, если даже руки по локти в крови, то чужих денег к этим рукам не прилипло.

– Что же так?

– А вот так. Мы законы не нарушаем.

– Только мало кто знает, – заметил я, – по каким законам вы живете. И работаете.

Он мне тоже не нравился, как и я ему, но с бумажкой президента я не ощущал трепета перед всемогущей ГПУ или НКВД, забыл как зовется теперь.

Он сказал с вызовом и одновременно с гордостью:

– Нас еще академик Цукоров называл элитными частями, которых коррупция не затронула.

– Вас ничто не затронуло, – сказал я, осматриваясь. – Даже так называемая перестройка.

Он скупо улыбнулся:

– Вы бы видели сколько здесь на самом деле хранится улик и записей! Их достаточно было, чтобы пересажать почти всех писателей. Все диссиденты! Но мы этого не делали. Только изредка, чтобы напомнить Западу о нашем контроле над ситуацией.

– Бросьте, – сказал я, морщась.

– Что?

– Бросьте, говорю. В нашей стране даже диссидентство было только для московской элиты. Для сынков высшей власти. Их журили, их предупреждали, им грозили пальчиком, устраивали разносы. В конце-концов те при очередной поездке на Запад оставались там. А мог ли простой рабочий или инженер экономика, ни политика, ни инвестиции... Идея! Нужна мощная идея, которая просто выступить в эфире? Да в моем городе таких просто убивали в подворотнях. Мол, хулиганье шалит. И никакого шума. Все тихо. Это Василий Аксенов или Булат Окуджава, которых я люблю и читаю взахлеб, будучи сынками высших партийных бонз, могли публиковать свои диссидентские вещи и не быть убитыми втихомолку! Остальные же попросту исчезали. Незаметно. Ибо замечают либо исчезновение именитого, либо массовый расстрел. Но власть сделала вывод из хрущевских разоблачений. Неименитых инакомыслящих убивали массово, но порознь. Именно они – герои, а не те, которые сладко ели и мягко спали здесь, ездили на Запад, где тоже сладко ели и мягко спали, а потом и вовсе остались там. А сейчас приезжают поучать нас, сытые и выхоленные. Да, хорошие люди! Но герои не они, а те, лагерники, убитые...

Ничуть не смутившись, он посмотрел мне в глаза ясным чистым взором, развел руками:

– Все-таки жаль, что у нас нет компьютеров. Вы бы сразу увидели, что у нас масса компромата на интеллигенцию, которую мы не использовали.

– Так купите, – сказал я настойчиво. – Компьютеры теперь стоят копейки.

– Но тысячи машинисток, чтобы все перепечатать? А допуски на этих машинисток? Они все должны быть нашими работниками высшей секретности...

Я удивился:

– Вы что же, не слышали о сканерах? Даже у меня в квартире стоит!

Он развел руками, мол, не слышал. Слышал, подумал я злобно. Дурачком прикидываешься. Страшишься, что если ввести в компьютеры, то наши же хакеры тут же все повытаскивают через Интернет, через телефонные сети, просто через электрические лампочки. Будете страшиться зажигать свет, при свечах жить будете. При таких страхах лучше уж совсем без компьютеров!

Я листал этот пухлый том, неплохо устроившись за небольшим столом в дальнем углу, когда раздался телефонный звонок. Полковник, морщась, взял трубку. Отвечал односложно, глядя на меня с неприязнью.

– Пусть зайдут, – сказал он наконец и положил трубку.

Взгляд его оставался на мне, и я вежливо поинтересовался:

– Чем-то могу помочь?

– Ерунда, – отмахнулся он. – Просто сейчас сюда зайдут двое...

– Понятно, стрельба будет?

– Мы работу на дом не берем, – буркнул он. – На чужих континентах справляемся. Просто этой паре хочу задать пару вопросов. Пустяки, ничего серьезного. Если вам не помешает, я расспрошу их в вашем присутствии. Ничего секретного, уверяю вас.

– Да мне хоть строевой подготовкой здесь занимайтесь, – ответил я любезно.

– Спасибо, – ответил он так же любезно. – Вы будете удивлены, узнав, что большинство сотрудников секретных служб даже не представляют, что такое строевая подготовка.

– Надеюсь, я этого не узнаю...

В двери постучали, вошли двое, супружеская пара. Когда люди живут долго вместе, они становятся похожими больше, чем брат и сестра. Я бы мог, глядя на них, рассказать, сколько лет и месяцев они прожили, как часто ссорились, что едят, каких взглядов придерживаются, какие книги читают и какую музыку слушают.

Полковник пригласил их радушным жестом:

– Садитесь, садитесь!.. Как отдыхалось?.. Милованов Сергей Павлович... Милованова Ольга Ивановна.

Милованов, мужчина с умным усталым лицом, вежливо заметил:

– Иван Степанович, к вам вызывают не затем, чтобы рассказывать, как отдыхалось.

– Ну, почему же...

– Мы не настолько знакомы, – улыбнулся Милованов. – Я видел вас пару раз, вы дважды удостаивали наш институт своим высоким посещением, но представлены друг другу мы не были.

Полковник хохотнул:

– Что мы и делаем сейчас!.. Но вы правы, Сергей Павлович. Хотя сейчас и свобода передвижения, мир без границ, но мы, работники разведки...

Милованов прервал мягко:

– Я никогда не работал в разведке.

– Кто спорит? Но вы работали в... это называлось ящиком. Работали в ящике. Срок невыезда был десять лет. Потом, когда перестройка, гласность, срок сократили до пяти.

Милованов напомнил:

– Но полгода назад была тщательная проверка работ, которые относятся к секретным, а которые нет. То, над чем я работал, относится к, увы, проблемам, которые Запад не интересуют. Так написано черным по белому.

– Кто спорит? – ответил полковник, улыбаясь. – Вы только расскажите очень подробно где были, с кем встречались, что делали. Вы понимаете, что это всего лишь обычная и безболезненная процедура. Но, согласитесь, даже ее не было бы, если бы вы работали, скажем, инженером по усовершенствованию мясорубок... а не тех мясорубок над которыми вы работали в самом деле.

Жена Милованова толкнула его в бок. Мол показал свою мужскую гордость, повыпячивал грудь, ну и довольно. Надо бегать по магазинам за покупками.

Милованов вздохнул:

– Это же столько рассказывать! Может быть, вас интересует что-то конкретное?

– В самую точку, – обрадовался полковник. – Ваш руководитель группы сообщил, что вы не ночевали в гостинице в ночь с седьмого на восьмое. Это верно?

Милованов не смутился, даже раздвинул губы в деланной улыбке:

– Это могло бы интересовать больше мою жену... но дело в том, что для работы в нашем НИИ подбирали людей с крепкими семейными устоями. На случай соблазнения иностранными шпионами. Так что не дождетесь, чтобы моя супруга вцепилась мне в волосы прямо здесь, в кабинете.

– Вцепится дома? – поинтересовался полковник.

Милованов выдержал паузу:

– С чего бы? Я вел себя пристойно. Тем более, что супруга была со мной. На предыдущем вечере мы познакомились с умным и очаровательным господином Мюллером. Он знаток антиквариата и коллекционер, очень богат, на следующий день мы приняли приглашение посетить его имение.

Женщина вздохнула, глаза ее затуманились. Полковник перевел взгляд с нее на Милованова:

– Что там потрясло?

– Все, – ответил Милованов просто. – Даже не роскошь... он умеет жить без нашего купеческого... или новорусского пылепускания в глаза. Но... короче говоря, мы были очарованы, время текло за неспешной беседой с милым хозяином и его очаровательной женой, мы договорились дружить семьями, а когда пришло время расставаться, было поздно, а мы чуть-чуть попробовали его вин... словом, заночевали у него. С женой. В одной роскошной постели. С женой, а не с Мюллером. Что-то еще?

Полковник развел руками. Мол, все, Милованов начал подниматься со стула, когда полковник спросил нерешительно:

– Все равно у меня какое-то странное ощущение... Он вам ничего не предлагал?

Милованов косо посмотрел на него, на меня. Жена напряженно молчала. Наконец он сказал нехотя:

– Я купил у него рукопись... дневник юного Джона Турча....

Полковник вскинул брови:

– Кто это?

– Великий деятель Америки, – сказал Милованов. Он вскинул голову, в глазах были горечь и гордость. – Он так много для нее сделал, а она... Правда, похоронили с высшими воинскими почестями, везли на пушечном лафете, за гробом шел весь конгресс, все правительство США... но судьба была к нему жестока.

Я слушал заинтересованно, даже бумаги перебирать перестал. Полковник посмотрел на меня с неудовольствием, спросил:

– А чем же, позвольте узнать...

– Он был героем гражданской войны, – пояснил Милованов. – До нее работал простым фермером, пахал землю, выращивал скот... Когда индейцы с набегами, успешно отбивался, сумел как-то научиться стрелять из всех видов оружия, удивительно владел саблей... Но когда началась гражданская, его согнали с насиженного места. Сперва дрался один, потом к нему примкнули фермеры, отрядик вырос в большой отряд, затем разросся до полка, а потом и до бригады... Дела северян шли плохо, только его войско одерживало победу за победой, сам президент Линкольн вручил ему высшие награды и звание бригадного генерала. А по окончании войны он основал журнал «Военное обозрение»... кстати, и сейчас это лучший в мире журнал по военной технике, стратегии и тактике...

Полковник слушал терпеливо, но когда Милованов сделал паузу, осторожно вклинился:

– Простите, но его судьбе можно только позавидовать.

– Вы так считаете? – спросил Милованов, губы его искривились в горькой улыбке.

– Да...

– Ошибаетесь.

– Но что же в его судьбе не так?

– Он всю жизнь мечтал стать скрипачом! – выпалил Милованов. – Об этом он и писал в своем детском дневнике. Он мечтал научиться играть на скрипке, ездить с концертами... Его мечта все же осуществилась, но когда... Ему было за восемьдесят, когда наконец взял в руки скрипку, поехал с концертами по городам Америки. Это был гениальный скрипач, на его концерты билеты всегда были раскуплены задолго до его приезда. Еще десять лет он ездил с концертами по Америке! Но у меня волосы встают дыбом, когда я пытаюсь вообразить, какой мощи был бы этот скрипач, если бы взял скрипку с детства!

– В восемьдесят лет? – изумился полковник.

– Он умер... или погиб... в истории США это неясно, когда ему было за девяносто.

Полковник кусал губу, пальцы хрустнули громко, когда заломил почти в театральном жесте:

– Странно, почему он продал вам...

– Странно? – переспросил Милованов горько. – Увы, Америке это не интересно. Она признает только победителей. Для нее Джон Турч – это супергерой гражданской войны, воплощение американской мечты. Прошел от простого фермера к погонам генерала, получал награды из рук самого Линкольна! А кому нужен скрипач?.. Этот рукописный дневник выставлялся на аукционах, но никого не заинтересовал.

Полковник сочувствующе покивал, протянул Милованову бумагу:

– Вот пропуск на выход. Вы уж извините... Надеюсь, мы отняли у вас не слишком много времени.

Милованов бросил сухо:

– Не очень. До свидания!

Жена улыбнулась на прощание полковнику. Мол, мужчине надо показать свою независимость. Полковник движением бровей дал понять, что все понимает, пусть ее супруг и дальше ходит с прямой спиной, пара была уже возле двери, когда я решился задать мучивший меня вопрос:

– Простите... рукопись... этот дневник Джона Турча... на англицком?

Милованов оглянулся с таким изумлением, словно с ним заговорил дубовый стол. Полковник поспешно объяснил:

– Это наш сотрудник... из простых. Убирает, моет...

– Разумеется, – обронил Милованов холодно. – Разумеется!

В его голосе было столько издевки, что она звучала у меня в ушах и тогда, когда за ними захлопнулись далекие двери лифта. Полковник смотрел укоризненно, я скомпрометировал его заведение, но и злорадно: мол, у президента в помощниках такой идиот, каких сюда не пустят даже коврик вытряхивать.

– Хорошие люди, – сказал я. – Добрые. Отзывчивые. Надо же, американскую культуру берутся спасать!..

– Гм... – сказал полковник. – Вы что-нибудь нашли?

– Заканчиваю, – сообщил я. – А вы, если не лень, проверьте этого... Мюллера.

– Зачем?

– Ах да, ОГПУ не занимается мафией, только шпиенами...

– Мы помогаем коллегам из МВД, – сообщил полковник. – Делимся сведениями, а иногда даже принимаем участие людьми.

– Так поделитесь сведениями.

– Какими именно?

– Мюллер... Это кто-то из русских обирает наших лохов.

Полковник смотрел на меня как недавно Милованов. Поинтересовался ядовито:

– И что же, простите великодушно... я понимаю, что ваши выводы столь глубоки и неожиданны, что простому полковнику ФСБ вроде меня и не вникнуть... и не проникнуть... но, может быть, вы как-нибудь, при случае, соблаговолите объяснить на пальцах...

Он весь сочился ядом, вокруг него брызгали фонтаны радиоактивной грязи.

– Да что там, – ответил я мирно, но грудь уже ходила ходуном, мне все труднее становилось сдерживать неприличный хохот. – Это же просто... элементарно, как говорил кто-то одному идиоту... хорошему доброму идиоту... Нет, не идиоту, а просто... непросвещенному. Ха-ха...

Он стиснул зубы, в лице был гнев.

– Что же...

– Да загляните... – выдавил я, уже не силах сдерживать смех, – в эн... энцикло... клопедии!.. Школьную, историческую, военную... ха-ха!.. великий стратег, что интуитивно одерживал победы... Ха-ха!.. Он же окончил Генштаб, один из самых блестящих его офицеров... полковник... герой защиты Севастополя... Малахова кургана... шесть боевых орденов... ха-ха... Он просто не мог стерпеть поражения России в Крымской войне, поссорился с царем, уехал из России вовсе...

Он слушал с восковым, как у покойника, лицом. Я чуть успокоился, но непристойный хохот лез у меня даже из ушей:

– По дороге он заехал в Англию к Герцену. Тот о нем написал пару строк... потом на Дикий Запад, где в самом деле пахал, как и Лев Толстой, босой и нечесаный... Но это не крестьянин, который спасует перед набегом индейцев, не так ли? А когда началась гражданская... ну, дальше понятно, как этот неграмотный фермер сумел организовать и создать боеспособное войско. И побеждать в войне, где ни на одной стороне, ни на другой не было профессионалов!

Он медленно розовел, наконец вздохнул так шумно, что зашевелились бумаги на моем столе:

– Но все-таки... Как?.. Откуда? Почему вы все же уверены, этот дневник – подделка?

Я удивился:

– Разве еще не понятно?.. Тоже мне, разведка!.. Какой дневник юного Джона Турча на английском языке, когда этот Джон лишь в тридцать пять лет покинул Россию, а до этого по-англицки не знал ни слова?.. И звали его тогда, естественно, Иван Турчанинов. Под таким именем он в наших энциклопедиях.

Массивная дверь с натугой отворилась. В кабинет вплыл массивный военный. Полковник вскочил, вытянулся, на меня метнул все же взгляд с неприязнью, никто из мужчин не любит, когда видят его подчинение другому. Генерал, явно генерал, вяло поинтересовался:

– Я слышал смех... а среди нашего уныния это так редко...

– Вербую агента, – отчеканил полковник. – Этот товарищ только что оказал нам неоценимую услугу, указал на одного из главарей русской мафии в Нью-Йорке... Это так, походя. Левой ногой. А в самом деле, Виктор Александрович, как вы посмотрите на такое предложение?.. Мы вам жалование, погоны, пистолет...

Меня передернуло:

– Давайте лучше я вас попробую завербовать в футурологи... По-моему, вы в футурологии будете так же сильны, как я в агентизме... или как лучше назвать то, где обещаете погоны?

Генерал смотрел то на одного, то на другого, скупо улыбнулся:

– Шутите?.. Хорошо, а то везде скорбь. У нас все надежды на Платона Тарасовича. Если не он своей железной рукой и командным голосом, то кто?

А полковник добавил так уважительно, что, кажется, сам удивился:

– И с такими помощниками!

– Которые левой ногой, походя? – переспросил генерал.

Похоже, ко взаимному удивлению, мы расстались без неприязни.

Глава 25

Володя, завидя меня издали, подогнал машину с той стороны улицы прямо к воротам, разом нарушив с десяток правил. Я привычно плюхнулся на сидение рядом с ним: только женщины и политики предпочитают заднее, настоящие мужчины остаются детьми и всегда садятся впереди.

– Что-нибудь нашли интересное? – спросил Володя.

– Много, – заверил я. – Но только полезно ли... разберусь позже.

– В Кремль?

– Езжай по Тверской, – сказал я. – Подумаю, будет ли от меня сегодня там прок.

Он ухмыльнулся, молодой, но уже мудрый: мол, сейчас каждый смотрит, чтобы ему был прок, а не от него, из какой провинции президент откопал этого динозавра, только там, говорят, в глуши, еще сохранились чудаки, что живут по каким-то правилам...

Тверскую я любил всегда, еще когда не был москвичом, тогда она была строже, сейчас же сверкает всеми огнями, рекламу зажгли, не дожидаясь темноты, яркие вывески, огромные цветные витрины, чисто, богато, можно просто любоваться.

Даже машины неслись с обеих сторон чистенькие, вымытые, строгий мэр велел останавливать грязные и штрафовать водителей так свирепо, чтобы и на бензин не оставалось, даже отечественные машины выглядят нарядно, как елочные игрушки.

Возле памятника Юрию Долгорукому стояла толпа, оратор выкрикивал, взобравшись на трибуну, вокруг поднимали странные знамена и плакаты с требованиями....

– Останови, – попросил я. – Надо посмотреть.

Он послушно прижал машину к бровке, но заметил снисходительно:

– Эти неинтересны. Безобидные чудики.

– А ты можешь, – удивился я, – глядя на незнакомое яйцо, сказать, какой будет птица?

Толпа состояла большей частью из молодежи, что неплохо по нашим временам. Плохо, когда митингуют обманутые старики да старухи, а парням все до лампочки. Или до свечи в ресторане.

– Мы должны вернуться к истокам! – кричал оратор, раздувая жилы на шее, как большой страшный варан пустыни. – Сейчас или никогда!.. Русь погибнет, если не сбросит жидовское учение Христа и не вернется к родной вере!.. С этой верой в русских богов Святослав Отважный громил врагов, расширял мечом пределы, уничтожил могучий Хазарский каганат...

Я выждал, пока сменилось еще трое ораторов, начал проталкиваться обратно. Народу собралось уже немало, девчонки снова сидели на могучих плечах парней, хвастливо демонстрируя своих жеребцов, в сторонке двое в форме посматривали, что-то наговаривали по рациям. Оттуда хрипело и плевалось обрывками слов, больше похожий на лай старой больной овчарки.

– Что-то новенькое? – поинтересовался Володя.

– В Кремль, – ответил я. – Похоже, нам нельзя терять времени.

Он погнал машину, чуть ли не заставив ее взлететь, понял мои слова как-то буквально, словно в кабинете Кречета заложили динамит, и только мы могли его обезвредить, а я, наблюдая сумрачно за дорогой, погрузился в тягостные раздумья.

Ораторы один за одним кричали о величии русского народа, о его славных победах, достижениях, свершениях, им хлопали, и чем больше оратор возносил русских, тем хлопали громче.

Но так уж получилось, что на самом деле не было в нашей истории тех величайших побед, о которых писали во время железного занавеса наши писатели, по которым школьники и взрослые учили историю. Тогда еще можно было как-то вдалбливать эту приятную глупость, но рухнул железный занавес, наши дети из передач чужого радио, телепередач узнают как было на самом деле. И тогда начинают подозревать нас во лжи даже тогда, когда убеждаем, что дважды два равняется четырем.

Не было побед, но это лишь значит, что мы – молодая страна, молодая нация. Да, мы не самый древнейший в мире народ, как любят доказывать странные люди, а едва ли не самый молодой. Как нация мы, по заверениям специалистов, сложились только во второй половине прошлого века. Ну и что? Это лишь значит, что победы – впереди, будущее – наше.

Много дало древнее происхождение ассирийцам, которых только в Москве десять тысяч человек, и все работают чистильщиками обуви? Много это дает тем... не стану называть, дабы не обидеть, которые и сейчас существуют, гордясь своей древностью, ее никто не оспаривает... и куда едут туристы, чтобы поглазеть на их развалины, а они живут на брошенные богатыми туристами монеты?

Да – мы молодой народ! – из скифов, некогда потрясавших мир, но мы не совсем скифы, из викингов, тоже потрясавших мир, но мы не совсем викинги, мы новый молодой народ – переплавленный в великом горне, перекованный, который только сейчас выходит на мировую арену, дабы вершить великие дела!

Нам вершить, не жить как черви, думая только о том, как нажраться, поиметь больше баб, набить бумажник лягушачьими шкурами.

Но если так уж нужны древние корни, если в этом пытаться найти повод для гордости, повод, чтобы распрямить спину, то надо искать не в мифическом арийстве, это бесполезно и глупо, а в той же Великой Скифии, что тысячу лет потрясала мир, покоряла страны и государства, завоевывала, создала великое искусство, а мы на девяносто процентов и есть скифы, только называемся иначе... Ну и что? Вот Германия у украинцев зовется Неметчиной, у испанцев – Алеманией, французы зовут их бошами, сами себя эти тевтоны, готы и прочие диковины называют дойчами, а страну – Дойчландией... Так и скифов граничащие с ними народы называли по тому племени, с которым соприкасались, и случаю было угодно, что имя крохотного племени русов, граничащего с Западом, распространилось на весь народ...

И даже язык, вполне возможно, не изменился! Мы этого просто не знаем, скифы потрясали мир, но не знали письменности. Но какой-то мерзавец подкинул идею об арийстве, и теперь эти дурни бьются лбами о каменную гору...

* * *

Кречет кивком попросил подойти, сказал негромко, глаза следили за министрами:

– Оставим ребят работать. Для вас есть задачка потруднее.

– Да я и эти не тяну...

– Потому что чересчур легко.

За нами следили из-под опущенных бровей. Даже когда за нами захлопнулась дверь кабинета, я чувствовал взгляды министров, даже угадывал о чем негромко переговариваются, и от этого нервы завязывались в узел, а по спине ходил неприятный холод.

В личном кабинете Кречета мы просидели недолго, Марина cкользнула к нам, как мультипликационный джин из сказки, сразу же перед нами возникли уже знакомые чашки с неизменным кофе, массивными бутербродами. Кречет взглянул на часы:

– Пора?

– Он прибыл минут пять назад. Пусть подождет?

– Зови, – велел Кречет.

– Согласно протоколу?

– Марина... – сказал Кречет с укоризной. – Ты же знаешь, что президентское кресло занял тупой солдафон, который кроме армейского Устава не знает других правил этикета. И знать не желает. А если и узнает, то не запомнит. Так что мне еще долго можно жить на скидках!.. А вы, Виктор Александрович, подождите в комнате отдыха. Там слышно каждое слово, даже монитор есть, я потом хочу услышать ваше мнение.

Марина исчезла, я поспешно вышел через внутреннюю дверь. Комната отдыха невелика, диван занимает треть, небольшой бар, столик, компьютер, скоро их будут ставить даже в туалетах, а также большой монитор.

Я видел, как в кабинет вошел, чисто и доброжелательно улыбаясь по-восточному, чуть шире, чем у всегда настороженного европейца, смуглый человек в безукоризненно подогнанном костюме, гораздо более европеизированный, чем любой из европейцев.

Кречет встретил его строго на середине кабинета, я даже заметил разметку на ковре, протянул руку, обменялись рукопожатием по-европейски, без целованья взасос, из-за чего генсеков путали с гомосеками,

Я тихонечко сел, стараясь не скрипнуть единственным стулом, глаза мои не отрывались от экрана. Не скажу, что замирал от восторга, но сердце мое билось учащенно, ибо присутствовал при тайной встрече сильных мира сего. И впервые видел то, что другие никогда не увидят, а самые дотошные историки только через десятки лет начнут строить догадки.

После традиционных приветствий, когда они степенно опустились за стол, а Марина поставила перед ними чашки с черным кофе, посол сказал торжественно:

– Господин президент, в нашей стране не ошиблись, считая, что только вы сможете принести в свою страну мир и процветание! И одно из ваших лучших решений – о выделении времени исламской мечети на всероссийском телевидении.

Говорил он по-русски почти чисто, лишь по-восточному растягивал слова так, что в кабинета ясно запахло халвой и рахат-лукумом. Кречет кивнул, быстро посмотрел, как мне показалось, прямо мне в глаза. Я невольно ответил глазами: решай сам. Но не промахнись. Момент не простой, очень не простой.

Кречет будто почувствовал, проговорил медленно:

– Господин посол, я готов сказать вам одну очень важную вещь... Но сперва дайте слово, что наш сегодняшний разговор не станет достоянием чьих-либо ушей. За исключением, естественно, вашего правительства.

Посол ответил после некоторой паузы:

– Даю слово. Если нужно, могу на Коране...

– Я верю в мужское слово, – отмахнулся Кречет. – Господин посол, дело было не в простой справедливости, хотя, скажу прямо, это нужно было сделать давно, в первые дни перестройки. Но я шагнул навстречу исламу, потому что... не примите это как лесть, но исламский мир больше сохранил таких понятий, как честь, верность слову, верность дружбе, готовность на подвиг не только за свой кошелек или свою женщину, но даже за такие абстрактные для западного человека... а теперь и для русского понятия, как родина, Отечество!

Посол в самом деле даже отшатнулся, но темные, как гагаты, глаза вспыхнули, он впился в лицо Кречета, слушал, впитывал каждую интонацию, а я подумал невольно, что надежного посла подобрали в Аравии: не просто преданного режиму и лично султану, а преданного исламскому миру.

Кречет сделал паузу, посол понял, поклонился:

– Господин президент, я не нахожу слов!.. Вы сказали такое, на что не решился бы ни один правитель своей страны. Это яснее всяких заявлений в прессе, что говорит о вашей мощи. Вы – великий человек, господин президент. Это не лесть, вы понимаете... Это оценка.

Кречет слушал с неподвижным лицом. Когда посол сделал паузу, сказал так же непреклонно, как если бы по равнине катился тяжелый танк: