— Ты знаешь человека по имени Асгард? — спросил я. — Возможно, он варяг или кто-то из дворца.

Сигурд нахмурился еще больше, если такое вообще можно представить.

— Я знаю Асгарда, — прорычал он. — Еще несколько лет назад он был членом варяжского отряда. Я самолично изгнал его за то, что он обворовывал своих товарищей.

— А был ли он знаком с Элриком?

— Они покинули Англию в одно и то же время и прибыли в город одновременно — Асгард, Элрик, их жены и кое-кто еще. Почти все эти люди уже умерли.

— Но Асгард жив?

Сигурд пожал плечами.

— Понятия не имею. Я слышал, что он держал палатку на меховом рынке, продавал паршивые шкуры и кожи, которые русские торговцы не могли сбыть никому другому. Быть может, он и поныне там. Он достоин презрения, и мы были рады избавиться от него.

— Ты не знаешь, поддерживал ли он связь с кем-либо из ваших людей?

— Они послали бы его куда подальше. Красть у товарищей по казарме — все равно что красть у церкви, но в отличие от церкви мы не обязаны прощать. К чему все эти расспросы? Ты что, хочешь купить по дешевке шаль для дочери?

— В течение последних трех недель он несколько раз встречался с Элриком. Фрея сказала, что после этого Элрик стал каким-то странным, и мне кажется, что Асгард принес ему послание от монаха.

Сигурд презрительно усмехнулся.

— Монаха? Его не существует, Деметрий! Он просто призрак, иллюзия. Скажи уж честно, что у тебя нет других подозреваемых. — Он немного помолчал. — С другой стороны, Асгард вполне реален. Поищи его на рынке.

ιθ

Меховой рынок, куда я поспешил на следующее утро, являл собою достаточно унылое зрелище. С самого рассвета шел дождь, и как ни старались торговцы защитить от него свой товар, шкуры имели весьма жалкий вид. Общей участи смогли избегнуть только самые богатые торговцы, чье положение в гильдии позволило им занять места под крытой колоннадой. Они сидели за прилавками, дрожа от холода, и изредка приподнимались, чтобы поторговаться с покупателями. С дальнего конца рынка доносился неприятный запах выделываемых дубильщиками и скорняками кож и разлагающихся туш.

Струйки дождя просочились мне за воротник и пропитали водой тунику на плечах и спине. Со всех сторон на меня жалобно взирали морды убитых животных: подвешенных за уши кроликов и зайцев, сложенных штабелями длинномордых волков, безрогих оленей — их рога уже были проданы косторезам — и огромного медведя, шкура которого была надета на шест.

Я спросил у нескольких торговцев об Асгарде и получил совершенно противоречащие друг другу ответы. Один из них махнул рукой в сторону западного крыла рынка, его сосед уверенно указал на север, третий же продавец стал уверять меня, что Асгард вообще бросил торговлю, поскольку качество его товара оставляло желать лучшего. Иные отвечали, что видели его, но не помнят где, а другие знали его, но именно сегодня не видели. Это был обычный набор ответов, однако в то мрачное утро, когда дождь заливал мне глаза, подобная «помощь» казалась издевательством.

Нельзя сказать, чтобы торговцы мехами представляли собой приятную компанию. Как говорится, каково стадо, таков и пастух. Все они были волосатыми и бородатыми, с широкими лицами, на которых застыло недоверчивое выражение. Многие из них наверняка состояли в родстве с норвежскими торговцами и перемежали членораздельную речь странными звуками, приличествующими скорее бессловесным тварям, чем людям.

Но все-таки мне удалось разыскать свою жертву. Асгард не имел ни места под колоннадой, ни даже обычной крытой палатки на площади. Одетый в погрызенную крысами меховую накидку, он сидел в дальнем углу. Его седые волосы прилипли к черепу, голубые глаза сощурились от дождя. Перед ним на земле лежал лоток со шкурками мелких хищников.

— Почем горностаи? — полюбопытствовал я, изображая из себя покупателя.

— Четырнадцать оболов, — смело заявил он и впился в меня испытующим взглядом.

— Слишком дорого. А подешевле что-нибудь есть?

Он покачал головой:

— Увы, весь мой товар лежит на прилавке. Гильдия не позволяет мне ничего другого.

Слегка вздрогнув от промозглой сырости, я поднял шкурку горностая и задумчиво взвесил ее на руке. Под прикрытием шкурки моя правая рука залезла в кошелек, подвешенный к поясу, и извлекла оттуда золотую монету.

— Вообще-то меня не интересуют дохлые крысы, — сказал я, встряхнув шкурку за загривок и небрежно отбросив ее.

Асгард никак не отреагировал на это, его глаза были прикованы к моей правой руке.

— Мне нужна кое-какая информация. Наблюдательный человек, который целыми днями сидит на людном рынке, может увидеть очень и очень многое.

— Многое, но не все. Не забывай, я прихожу сюда торговать, а не пялиться на людей.

Я поднял другую шкурку.

— Это местный товар?

Асгарду явно не понравилось, что мои вопросы ушли куда-то в сторону, и сомнение в его глазах сменилось подозрительностью, но он не мог не вступиться за свой товар.

— Местный? Ничего подобного! Эти меха привезены сюда из великой Руси, из дремучих северных лесов. Сначала их везли по рекам, потом по водам Эвксинского Понта, и все для того, чтобы украсить твою одежду. Нигде вокруг ты не найдешь мехов лучшего качества, уж поверь мне!

Я подозревал, что ему довольно редко приходится толкать подобные речи, и все же его слова прозвучали как-то уныло.

— Ты хорошо знаешь о происхождении своего товара. Ты тоже из росов?

— Нет, — осторожно произнес он, — но они мои сродственники. Я приехал сюда из королевства Английского, которое зовется здесь Британией, находится же оно на большом острове, лежащем у берегов Руси.

— Это там наш святейший император, да продлится его жизнь тысячу лет, набрал себе телохранителей?

— Именно там. Собственно говоря, я и сам служил в варяжской охране. Император ценил меня за честность.

— Серьезно? — Я убрал с глаз упавшую прядку волос. — Я ищу человека, хорошо знакомого с варягами. Вернее, человека, пытающегося узнать их получше. Монаха, который бродит по городу и заключает сделки с гвардейцами, нынешними и ушедшими на покой. Ты не видал такого человека?

Золотая монета выскользнула из моих пальцев и беззвучно упала на лоток со шкурками. Я не спешил поднимать ее. Асгард пришел в волнение: он опустил глаза вниз, повел ими в одну сторону, затем в другую и стал нервно теребить застежку плаща. Его взгляд то и дело возвращался к блестящей монете.

— Почему ты решил, будто я что-то знаю? — хрипло спросил он. — В этом городе полно варягов, и много таких, кто оставил службу после долгих лет верной и честной службы. Я сижу тут, в дальнем углу вонючего рынка, на месте, которое ценится гильдией столь низко, что я плачу за него всего один обол в день. Кто бы стал приходить сюда и задавать вопросы неудачливому торговцу?

— Человек, не пожалевший больших денег за то, что поведал ему этот торговец, — ответил я. — Так же, как делаю это я.

На шкурки упали еще две золотые монеты.

— Нет, — пробормотал старик. — Нет. Не видел я твоего монаха.

— Видел! Ты отвел его к своему старому товарищу Элрику и открыл ему какую-то ужасную тайну, тем самым вынудив Элрика предать все, что ему дорого. Не отпирайся.

Асгард испуганно вскочил и попятился назад, шаря глазами по сторонам в поисках путей к отступлению. Я переступил через его лоток, сбив наземь все шкурки, и достал нож.

— Я непременно узнаю, о чем ты говорил и что ты сделал, Асгард. У тебя есть выбор между золотом и сталью. Ты знаком с командиром варягов Сигурдом?

От изумления у Асгарда отвисла челюсть.

— С Сигурдом?! Это настоящий берсеркер! Ради императора он готов убить собственную мать! Некогда я служил под его началом.

— А теперь ты погубил Элрика, склонив его к измене. Если не ответишь мне, как это тебе удалось, за ответом придет Сигурд со своим топором.

Асгард остановился, упершись спиной в массивную колонну. Я следил за ним, готовясь нанести удар, если ему вздумается бежать. Но он был не в том возрасте, чтобы бороться со мной или скрываться бегством.

— Он убьет меня! — взмолился торговец. — Монах поклялся убить меня, если я скажу кому-нибудь хоть слово!

— Если бы монах собирался покончить с тобой, он бы давно убил тебя. Я же даю тебе возможность сохранить жизнь.

— Но я не делал ничего дурного. И Элрика я не предавал, — он сам всех предал! Я никогда не убивал своих соотечественников, не обрекал ни в чем неповинных людей на верную смерть, не сжигал домов и полей и не травил колодцев. Нет, я такого не делал! Почему ты наставил клинок на меня? Ведь это шея Элрика должна почувствовать остроту его лезвия!

— Шея Элрика уже приняла последний удар, — резко ответил я. Что это за ужасы он приписывает добродушному варягу? — Не пытайся спасти себя, очерняя имя покойного!

— Если он мертв, стало быть, получил по заслугам! Человек живет верностью, а у него ее не было.

— В таком случае тебе тоже следовало бы отрубить голову. Вступив в сговор с монахом, ты предал не только Элрика, но и императора.

— Императора? — Асгард издал какое-то кудахтанье. — Какое мне дело до императора? Когда-то он платил мне за службу, но теперь ведь не платит. Что до Элрика, то он предал не каких-то самоуверенных греков, — он предал собственный народ, своих настоящих соплеменников, англичан.

Несмотря на владевший им страх, он умудрился изобразить злобную ухмылку.

Мне вспомнились путаные рассказы старого варяга о норманнах и норвежцах.

— Элрик боролся вместе с вашим королем против захватчиков. Неужели это была ложь?

Торговец пушниной пожал плечами.

— В какой-то степени он говорил правду. Но он забыл рассказать тебе о том, что уже через три года после начала нашествия, когда Бастард отправился на север, его сопровождал господин Элрика, а Элрик, конечно же, был вместе с господином. Ты и представить себе не можешь, какие беззакония они творили! И отвратительнее всех вели себя именно англичане. Элрик говорил, что он всего лишь исполнял приказания своего господина, но разве кто-нибудь этому поверит?

— Элрик рассказывал о себе подобные вещи? Варягам?

Вновь та же презрительная усмешка.

— Конечно же, не варягам. Они зарубили бы его на месте! Он рассказывал об этом только мне, долгими ночами во время нашего бегства из Англии. Элрик то и дело плакал, вспоминая о былых деяниях, и хотел исповедоваться в грехах. Я наслушался самых разных ужасов, однако хранил все эти истории в тайне. В один прекрасный день меня выгнали из казармы, но он даже не вступился за меня, хотя я хранил его тайну многие годы. Поэтому когда монах спросил у меня, знаю ли я нелояльных охранников, ему не понадобилось много золота, чтобы выманить у меня имя Элрика.

— И после этого ты отвел монаха в дом к Элрику? Ты вынудил его предать императора?

— Я его ни к чему не принуждал, только пригласил выпить. Когда он пришел, я познакомил его с монахом. Монах предложил ему выполнить какое-то поручение, которое могло стоить Элрику жизни, но зато обеспечивало его жене безбедную жизнь. В случае отказа монах пригрозил Элрику позорной смертью, обещал раскрыть правду о его давнишнем предательстве, и его жене пришлось бы продавать себя норманнам, просто чтобы выжить. Как только Элрик ответил ему согласием, я получил обещанную сумму и поспешил оставить их наедине.

— Где проходила эта встреча?

Мое отвращение было так велико, что я придвинулся ближе, едва не нанизав Асгарда на свой клинок. Он захныкал, вытер нос рукавом накидки и еле слышно пробормотал:

— В таверне у гавани. Он пришел позже нас, и с той поры я его ни разу не видел.

— Стало быть, ты не знаешь, где его можно отыскать? Он не оставлял тебе инструкций на случай, если ты найдешь еще одну жертву, верность которой он мог бы подвергнуть испытанию?

Асгард замотал головой так решительно, что я ему почти поверил.

— Придется отвести тебя в дворцовую темницу, — сказал я. — После этого я найду Сигурда и повторю ему твою историю. Он наверняка поможет тебе вспомнить еще какие-нибудь подробности.

Асгард испуганно съежился, вжимаясь в колонну.

— Только не приводи ко мне Сигурда! — взмолился он. Его глаза хитро прищурились. — Кажется, я вспомнил кое-что еще.

— Например?

Он вызывающе вздернул голову.

— Монах не оставлял мне никаких инструкций, но я не так глуп и решил предпринять самостоятельное расследование. Асгарда на мякине не проведешь.

Я насторожился.

— И что же тебе удалось узнать?

— Мои знания стоят недешево.

— Ты участвовал в заговоре, имевшем целью убийство императора, — напомнил я, — и потому потерял право на жизнь, разве что тебе удастся обменять ее на что-то имеющее равнозначную ценность. Эти сведения стоят твоей жизни?

Асгард выглядел очень несчастным, однако нож у горла и угроза появления Сигурда не оставляли ему никакого выбора.

— Я послал одного мальчонку проследить за монахом. Не мальчик, а просто золото! Монах оказался на редкость осторожным человеком и оглядывался чуть ли не на каждом шагу. И тем не менее мальчонке удалось прокрасться за ним до дома в Либосе.

— Где именно в Либосе? Когда это произошло?

— Две или три недели назад. Дом этот стоит к западу от колонны Маркиана, на северном берегу Ликоса. На первом этаже находится лавка бакалейщика Викоса.

Я заглянул в его испуганные глаза, пытаясь понять, насколько правдивы его слова.

— Если нам удастся найти монаха, ты будешь жить. — Хотя и без особых удобств, добавил я про себя. — Пока же тебе придется проследовать вместе со мною во дворец.

Асгард выпучил глаза и упал передо мной на колени.

— Нет! — взмолился он. — Куда угодно, но только не во дворец! Они тут же расправятся со мною! Я помог тебе всем, чем сумел, так прояви же ко мне милосердие! Разреши мне уйти, и я уже через час покину город. Тогда это будет честная сделка.

— Мне решать, что честно, а что нет! — ответил я, не испытывая по отношению к этому мерзавцу ни малейшей жалости. Он ошибался во мне, пытаясь взывать к милосердию. — Вставай!

Но змеиный ум Асгарда припас последнюю порцию яда. Когда он встал, я вынужден был немного отодвинуться, и это позволило ему предпринять один маневр. Он неожиданно прыгнул вперед, прямо мне на ноги, толкая меня от себя. Ноги мои заскользили по влажному камню, и я упал, тяжело приземлившись на спину. Когда я пришел в себя, его уже и след простыл.

Мне некогда было ругать себя. Я не поверил по крайней мере половине истории, рассказанной Асгардом, и подозревал, что он утаил кое-что еще, однако это могло подождать: ночная стража наверняка схватит его еще до полуночи, если, конечно, монах не найдет его первым. Сейчас самым главным было разыскать дом в Либосе, дом бакалейщика Викоса. Если монах действительно находится там, то бегство Асгарда не будет иметь никакого значения.



Добравшись до дворца, я вызвал гвардейцев. Странно было видеть печенегов с короткими мечами и островерхими шлемами на месте варягов. Из-за того, что я не был знаком с ними, пришлось объяснять им все с самого начала. Их командир выслушал меня с подчеркнутым вниманием и, едва я закончил рассказ, принялся раздавать приказы.

— Мы отправим стражников на поиски Асгарда и пошлем отряд в дом бакалейщика в Либосе.

— Отлично. Я пойду вместе с вами.

При всей нашей спешке воинам потребовалось какое-то время на подготовку, и все это время я бродил по двору, беспокоясь, как бы монах снова не ускользнул у меня из рук. Я пытался убедить печенегов двигаться быстрее, но они взирали на меня с полнейшим равнодушием и оставались глухи к моим мольбам. Лишь когда командир убедился, что его люди экипированы должным образом, мы вышли из дворца через Августеон.

Несмотря на непрерывный дождь, по городским улицам бродили праздные толпы, мешавшие продвижению колонны из ста гвардейцев. Печенеги прорубали себе путь в толпе, оставляя за собой оттоптанные ноги, опрокинутые корзины и порванные одежды. Сигурд говорил, что они бесконечно преданы императору, но сейчас они действовали как автоматы, как механические львы, стоявшие в тронном зале. В их молчаливой компании я чувствовал себя достаточно неуютно. Меня куда больше устраивали Сигурд и его товарищи. Какими бы грубыми и дикими ни были варяги, в них ощущалась необузданная страсть, которая управляла всеми их действиями. Но на неподвижных лицах печенегов я не мог прочесть совершенно ничего.

Они отличались от уроженцев Фулы и телосложением. Если Сигурда можно было уподобить медведю, то печенежский командир скорее походил на низкорослого, не ведающего усталости мула. При ходьбе он сильно размахивал руками и странно дергал головой. У него было лицо человека, который предпочтет всадить противнику нож в спину, чем встретиться с ним в поединке. Думаю, что так же он действовал бы и в бою.

Миновав колонну Константина и арку Феодосия, мы вышли к небольшой площади с возвышавшимся на ней памятником императору Маркиану. Эти места, одушевленные величием былых побед, должны были бы вдохновлять нас на новые подвиги, но, проходя мимо смутно видневшейся сквозь пелену дождя грандиозной фигуры, я чувствовал только уныние. Меня перестала радовать даже перспектива поимки монаха, уж слишком многого я насмотрелся и наслушался за последние часы. И то, что предателя ожидают большие неприятности, вряд ли могло поднять мне настроение.

Мы прошли мимо колонны Маркиана и, следуя указаниям Асгарда, свернули налево, на узкую, раскисшую от дождя улочку. Некрашеные деревянные строения стояли вкривь и вкось подобно пьяным великанам. Мы стали медленно продвигаться вперед. Печенеги на всякий случай достали мечи из ножен, однако улица, насколько хватал глаз, оставалась совершенно пустынной. Тишину нарушал лишь стук дождя по лужам и черепичным крышам. Хотя на Месе марширующие солдаты давно стали обычным делом, вид сотни гвардейцев, крадущихся по неприметной боковой улочке, невольно заставлял всех ее жителей, будь они хоть сама честность, прятаться по домам. Вскоре мы увидели перед собой бакалейную лавку, на выцветшей вывеске которой значилось имя «Викос».

— Похоже, твой торговец не солгал, — прошептал командир. — Интересно, найдем ли мы кого-нибудь внутри?

— Прежде чем входить внутрь, нужно расставить людей вокруг здания. Будет очень глупо, если вся сотня ввалится туда через двери, а монах выскочит в окно и даст деру.

Командир жестом приказал сержантам расставить людей; при себе он оставил только дюжину воинов. Двери и ставни дома бакалейщика были закрыты наглухо, однако мне показалось, что за одной из ставен я увидел какую-то тень. Неужели он следит за нами? Понимает ли он, что все кончено, что в скором времени императорские палачи начнут его пытать и выжгут ему глаза каленым железом? Или у него есть запасной план, очередной трюк, с помощью которого он попытается одурачить нас? Да и вообще, там ли он?

— Мои люди готовы. — Командир говорил приглушенным голосом, хотя нельзя сказать, чтобы мы действовали особенно скрытно. — Как ты думаешь, нужно ли применять баллисты или нам удастся вырвать победу собственными руками?

Я не обратил внимания на его сарказм.

— Этот монах владеет оружием, мощь которого тебе трудно представить. Предупреди своих людей об осторожности, ибо на сей раз доспехи их не защитят.

Командир недоуменно пожал плечами и направил гвардейцев к двери. Сержант, шедший во главе этого небольшого отряда, постучал в дверь, однако ему никто не ответил.

— Ломайте двери! — приказал командир.

С моих ушей и носа капала вода, дыхание вырываюсь наружу белыми облачками, но, несмотря на холод и сырость, сердце мое забилось сильнее и разум воспрянул с надеждой на успех. Сержант взял в руки невесть откуда взявшуюся мотыгу и изо всех сил ударил ею по двери, надеясь сбить ее с петель. Дверь оказалась настолько гнилой и ветхой, что одна из ее досок тут же оторвалась от поперечин, после чего открыть дверь не составляло уже никакого труда. С мечами наперевес воины скрылись в глубине дома, и оттуда послышались женские крики, треск опрокидываемых столов и отрывистые команды.

Я не мог оставаться на улице и ринулся к дому. Ворвавшись через разбитую дверь, я остановился, пораженный открывшейся мне картиной. На полу среди битой посуды и рассыпанных овощей лежали пожилой бакалейщик и его жена, прижатые к земле двумя солдатами. Сушеная рыба валялась в луже оливкового масла, острый соус был размазан по стенам. За несколько мгновений солдаты не оставили в помещении ни одной целой вещи.

— Где остальные? — спросил я.

Один из печенегов молча указал большим пальцем на находившуюся в углу хлипкую лесенку. Я мигом взобрался по ней, надеясь, что она не подломится подо мной, и через узкий люк оглядел верхний этаж. От лестницы помещение отделялось занавесом, который был сорван и брошен на пол. Здесь тоже царил настоящий хаос: мебель была переломана, сундуки распахнуты и все их содержимое вывернуто на пол. Печенегов в комнате не оказалось.

Рядом обнаружилась еще одна лесенка, ведущая наверх, откуда раздавались торжествующие крики. Быстро поднявшись по ней, я впрыгнул в комнату и устремил взгляд на нашего нового узника.

Двое печенегов крепко держали его за руки, впиваясь пальцами в плоть, а он извивался и старался вырваться. Он был одет не как монах: на нем была бесформенная шерстяная туника, доходившая ему почти до лодыжек. Судя по свежей грязи на обуви и пропитанной сыростью одежде, он совсем недавно вернулся с улицы. У мужчины было смуглое лицо с резкими чертами, его черные глаза отчаянно сверкали. Он оказался более худым, чем я полагал, и очень сутулым — этого я, признаться, не заметил, когда гнался за ним по заснеженным улицам города. Ни жестом, ни словом он не дал понять, что узнал меня.

В углу с победоносным видом стоял сержант, скрестив руки на груди.

— Этот? — поинтересовался он.

— Не знаю.

Внезапно весь ажиотаж погони куда-то подевался, и меня охватила ужасная неуверенность. Конечно, это тот, кто нам нужен, как же иначе? Чувствуя, что ноги У меня дрожат от напряжения, я медленно зашел пленнику за спину и посмотрел на его макушку.

Тонзуры не было.

Мне показалось, будто кто-то ударил меня ниже пояса или сдавил мне глотку. К горлу подступила горечь, и я сделал шаг назад. Но я все еще продолжал цепляться за свою веру, как утопающий за соломинку. С той поры как я заметил монаха возле своего дома, прошло уже несколько недель — за это время волосы вполне могли отрасти. В самом деле, человек, обладающий таким острым ощущением опасности, не упустил бы из виду подобное обстоятельство, особенно если бы знал о том, что я видел его.

Из люка в полу появилась голова командира печенегов, и я отдал ему новое распоряжение:

— Пошли двух воинов в монастырь Святого Андрея. Пусть они доставят оттуда парнишку по имени Фома, который там живет. — И объяснил, отметая возможные возражения: — Только он знает в лицо разыскиваемого нами человека.



Ожидание было мучительным, ведь все мои надежды связывались с приходом Фомы. Мы еще раз перерыли весь дом, особенно верхнюю комнату, но не нашли ничего существенного. Вся собственность нашего пленника состояла из низенькой лежанки, грубо сколоченного стола, пары табуреток и еще всякой мелочи. Он так ничего и не сказал, а я не мог собраться с силами, чтобы допросить его. Поэтому мы оставили его сидеть у стены со связанными руками в окружении четырех печенегов. Большая часть гвардейцев получила приказ вернуться во дворец, остальные занялись повторным обыском комнат бакалейщика, находившихся на нижнем этаже. При каждом доносившемся оттуда звуке я невольно поворачивал голову к лестнице, надеясь увидеть Фому, и каждый раз мысленно обзывал себя дураком.

И естественно, я пропустил тот момент, когда он наконец появился. Стоя у окна, я созерцал развалины соседнего дома и обернулся только после того, как услышал оклик одного из караульных.

Фома выглядел очень неплохо. Анна, видимо, следила за тем, чтобы монахи, которые заботились о нем, не превращали его в аскета, и за несколько недель, прошедших с нашей последней встречи, плечи и грудь юноши налились силой. Светлые волосы были подстрижены и причесаны, а на подбородке начала пробиваться бородка. Фома неуверенно огляделся, не понимая, зачем его сюда привели.

Еще не успев задать вопрос, я прочел в его глазах ответ. Он, конечно, заметил связанного и охраняемого пленника, и это зрелище вызвало у него любопытство. Затем в его взгляде отразилось замешательство и сострадание, ведь совсем недавно он и сам находился в таком же положении. Но к моему глубочайшему разочарованию, я не увидел в его глазах ни намека на узнавание.

κ

— Это не он.

Месяц, проведенный в монастыре, сотворил чудеса, и Фома вполне прилично говорил по-гречески; впрочем, я был не в настроении замечать это. Присмотревшись получше, юноша беззвучно пошевелил губами, подыскивая нужное слово, и наконец заявил:

— Но похож.

— Похож? Что это значит? Похож на монаха?

Фома напряженно наморщил лоб, и мне пришлось повторить те же вопросы помедленнее.

Он кивнул:

— Похож. На него.

— Может быть, это его брат? — Я повернулся к пленнику, слышавшему каждое наше слово. — Твой брат монах? Он живет вместе с тобой?

Я повысил голос, пытаясь вытрясти из него ответ, но он лишь жалобно всхлипнул и опустил голову на колени. Один из печенегов отвесил ему звонкую пощечину.

Я взглянул на сержанта.

— Спустись вниз и спроси у бакалейщика, бывал ли у его постояльца монах. Извинись за причиненный его дому ущерб и скажи, что эпарх возместит ему все убытки.

У сержанта мои слова вызвали сомнение, но я был единственным в этой комнате, кто мог поручиться за эпарха. Мы молча слушали, как он топает вниз по лестнице. Затем снизу послышались возбужденные голоса сержанта и бакалейщика, истеричные вопли хозяйки, выкрикивающей обвинения, и грохот разбиваемой глиняной посуды.

Вскоре сержант поднялся наверх с побагровевшим лицом.

— Здесь часто ночевал другой мужчина. Жена бакалейщика постоянно ругалась со своим жильцом — она зовет его Павлом — из-за того, что тот отказывался платить за гостя. Она никак не могла взять в толк, с какой это стати она должна давать ночлег божьему человеку, который невесть почему не спешит возвращаться в монастырь.

Я едва не запрыгал от радости, но, сдержав себя, спросил подчеркнуто спокойным тоном:

— Что отвечал ей на это Павел?

— Что это его родной брат, совершающий паломничество, и не приютить его у себя он просто не может.

— И когда же тот приходил сюда в последний раз?

Сержант довольно заулыбался.

— Два дня назад.

Я повернулся к пленнику.

— Твой брат и есть тот монах, которого я разыскиваю, — монах, готовивший покушение на нашего императора. — Подойдя так близко к разрешению загадки, я уже и не знал, что чувствую: радость или гнев. — Сержант, отведи его во дворец и передай в руки палачей. Пусть они немедленно займутся делом. Шестерых людей мы оставим здесь на тот случай, если монах заявится сюда вновь.

Как я и ожидал, одного упоминания о палачах оказалось достаточно, чтобы развязать Павлу язык.

— Вы не поймаете здесь моего брата. Он ушел.

Я холодно посмотрел ему в глаза и заметил:

— Я так и знал, что ты это скажешь. Но посмотрим, что ты запоешь после того, как проведешь месяц в темнице.

Пленник принялся нервно покусывать губу. Он переплел пальцы с такой силой, что у него побелели ногти.

— Он убежал, честное слово! Вчера вечером я встречался с ним на форуме Аркадия, и он сказал, что покинет город с наступлением темноты. Чего бы вы от него ни хотели, вы это теперь не получите.

— Значит, получим это в темнице.

— Но мне больше нечего вам сказать! — Пленник обвел комнату взглядом, явно ища сочувствия. — Брат ушел, будь он проклят, и не вернется. Ты говоришь, он хотел убить нашего императора, да продлится его жизнь тысячу лет. Может, это и так. Когда мой брат появился здесь, я понял, что он очень изменился, в его сердце пустило корни зло, но что я мог с этим поделать? Не закрывать же перед ним дверь! Он говорил, что, привечая путников, мы привечаем ангелов.

Я фыркнул:

— Сам-то он отнюдь не ангел!

— Он так и не считал. — Павел задвигал плечами, пытаясь расправить тунику. — Чего только я не наслушался от него ночами! Мол, империя нуждается в очистительном огне, который сожжет все засохшие ветви. — Павел посмотрел на меня с мольбой. — В юности он был совсем другим!

По сравнению с его прежним молчанием на меня обрушилось столько сведений, что я не знал, за что хвататься. Я решил начать с самого начала.

— Ты говоришь, в юности? Сколько же лет минуло с той поры?

— Наверное, лет тридцать, — ответил Павел, пожимая плечами. — Я и не считал. Мы выросли в горах Македонии, в крестьянской семье. Михаил и я…

— Михаил? Твоего брата зовут Михаилом?

Павел покачал головой:

— Это было раньше. Но когда я назвал брата этим именем после его возвращения, он наказал меня и сказал, что возродился во Христе и принял имя Одо. Потом он требовал, чтобы я называл его только новым, варварским именем.

Нить его повествования вновь начала ускользать от меня.

— После возвращения откуда? И когда он ушел?

— Как только стал взрослым, так сразу и ушел. Они не сошлись во мнениях с отцом.

— По поводу чего?

Павел поднял связанные руки и вытер запястьями лоб.

— Наш отец нашел для него невесту, но Михаил не хотел жениться на той девушке. Когда отец стал настаивать, Михаил просто-напросто ушел. Он покинул нашу деревню и поселился здесь, в царице городов. Он решил совершить паломничество к мощам Иоанна Крестителя и получить отпущение грехов.

— И что же? Получил?

— Не здесь. Он недолго здесь оставался. В этом большом городе его окружало множество соблазнов, и, хотя сам он об этом молчит, но я думаю, что он связался с дурной компанией. Сбежав от них, он продолжил странствия и дошел до самого края земли, где живут кельты, франки и прочие варвары. Там-то ему и отпустили грехи.

— Выходит, он перешел в западную церковь? Неудивительно, что у него варварское имя. И когда же это произошло?

— Довольно давно. Точно я не знаю. — Павел посмотрел на меня с отчаянием. — После того как он ушел из деревни, я много лет ничего о нем не слышал. Все это я узнал от него самого, когда он вернулся. Примерно три месяца назад, — добавил он, предвосхищая мой вопрос. — От него не было перед этим никакой весточки, и я вообще не понимаю, как ему удалось меня разыскать, ведь я перебрался сюда только после смерти отца. Как-то раз, вернувшись с работы, я увидел Михаила — Одо, — сидящего на камне перед домом бакалейщика. Я бы его и не признал, но он узнал меня сразу и сказал, что поживет какое-то время у меня. Как я мог ему отказать?

— Он говорил с тобой, зачем приехал?

— Ни разу. Я пытался спрашивать его об этом, но он не отвечал. Мой брат всегда отличался скрытностью, а за годы странствий стал совсем замкнутым. Он не ставил меня в известность о своих планах и мог неожиданно исчезнуть на несколько дней или даже недель. Я порой думал, что он вернулся к своим друзьям на западе. А потом он снова являлся и просил приютить его. Но вчера он сказал, что уходит отсюда навсегда.

— И куда же?

— Этого он не сказал.

Чему тут было удивляться?

— Не слышал ли ты от брата имен каких-нибудь знатных горожан? — спросил я на всякий случай.

Павел в очередной раз покачал головой, но потом в его глазах мелькнуло сомнение.

— Однажды вечером я упрекнул его за то, что он съел весь мой обед. Я не приготовил на его долю, думая, что в тот вечер он не вернется. Как обычно, Михаил произнес в ответ пламенную речь о преимуществах своей работы: он, мол, трудится на одного могущественного господина и все остальные должны смиренно уступать ему дорогу.

— Он упоминал имя этого господина?

— Конечно же нет. Я полагал, что он имеет в виду Бога. Он нередко называл себя инструментом Божьего мщения, очистительным пламенем Святого Духа.

— Он говорил тебе, в чем будет состоять отмщение?

В первый раз за все это время на губах Павла появилась еле заметная улыбка.

— Каждый Божий день. Он хотел очистить город от грязи и гнусных ересей. Константинополь для него — тот же Вавилон, мать блудницам и мерзостям земным, упоенная кровью святых. Михаил клялся, что в час ее гибели ее разорят, и обнажат, и плоть ее съедят, и сожгут ее в огне, а он, Михаил, исполнитель Божьей воли. — Его улыбка стала немного шире. — Если вы читали Откровение Иоанна Богослова, то поймете.

— Я знаю Откровение.

— Во время пребывания в Реймсе брат окончательно утвердился в мысли, что в этом-то и состоит его предназначение.

— Как ты назвал это место?

— Реймс. Есть такой варварский город. Какое-то время брат учился в тамошней школе, а затем проходил послушничество в аббатстве. Именно там он возродился как Одо. Не знаю, где находится этот город.

Я тоже этого не знал, но зато вспомнил, что уже слышал о Реймсе. Я как будто снова очутился в пыльной библиотеке, где строгий архивариус просвещал меня по поводу франкских святых.

— А о святом Ремигии Михаил когда-нибудь говорил? Или, может, показывал тебе кольцо с написанным на нем именем святого? — Я выудил из кармана колечко с треснутым камешком, которое всегда носил с собой после той поездки в лес, как будто владение амулетом монаха поможет мне схватить самого монаха. — Вот это кольцо?

Равнодушный к моему волнению, Павел пожал плечами.

— У него было кольцо, да только я к нему не присматривался. Камень был красный. Может, это оно и есть. Брат говорил, что оно является символом того варварского города.

— Не видел ли ты других людей с такими кольцами?

— Никогда. Как я уже сказал, к брату никто не приходил.

Я допрашивал пленника примерно час, проверяя все детали и заставляя его вспомнить любую мелочь, которая могла дать ключ к разгадке. Попутно выяснилось, что Павел не женат и работает младшим помощником нотариуса, получая какие-то жалкие гроши за подготовку документов. Он сказал мне название своей родной деревушки, и я записал на тот случай, если бы кому-нибудь взбрело в голову поехать туда и задавать вопросы о его брате. Это было явно не для меня: я мог найти своему времени и таланту лучшее применение, чем шататься зимой по горам Македонии.

За окном начали сгущаться сумерки, и мне пора было уходить. Оставалось задать всего один вопрос, да и то скорее из любопытства, чем для пользы.

— Скажи-ка, Павел, твой брат — жестокий человек?

От этих слов пленник неожиданно пришел в волнение. Не отвечая, он дернул головой, словно вытряхивая воду из ушей.

— Развяжите меня, и я вам кое-что покажу.

Я приказал печенегу разрезать его путы. Почувствовав, что его руки свободны, Павел облегченно вздохнул и закатал рукав. У меня перехватило дыхание: вся его рука сверху донизу была черная, словно обугленная. Лишь через несколько мгновений я понял, что она сплошь покрыта кровоподтеками.

— Нелегко человеку дурно отзываться о собственном брате, — мрачно произнес Павел, — но Михаил был жестоким с самого детства. Раньше я сказал тебе, что он ушел из деревни, не согласившись с отцом в выборе невесты. На самом же деле он сбежал, убоявшись мести отца своей невесты, которую замучил до полусмерти! Каким только новым гадостям он не научился за время странствий! Если бы брат мог разом уничтожить весь этот город, он сделал бы это с превеликой радостью!



— Стало быть, он ромей, подкупленный франками, которые обратили его против родного города. И теперь он вернулся, чтобы чинить насилие и подстрекать к мятежу. — С этими словами Крисафий облизал мед с пальцев. Когда я нашел его во дворце, он как раз обедал, и даже срочность моих сведений не заставила его отвлечься от еды. — При этом на другом берегу Золотого Рога стоит десять тысяч вооруженных до зубов франков, злоупотребляющих нашим гостеприимством и провоцирующих наших послов. И к тому же явившихся сюда всего через несколько недель после твоего монаха. Полагаю, ты заметил это совпадение?

— Заметил.

— Но убийство императора выгодно им лишь в том случае, если они собираются захватить город. И почему они так уверены, что у них это получится? У них нет ни осадных машин, чтобы разрушить городские стены, ни флота, чтобы напасть на город с моря. Они полностью зависят от императора, который обеспечивает их абсолютно всем. Если их атака окажется неудачной, мы можем либо уморить их голодом, либо попросту уничтожить.

— Значит, они и впрямь очень уверены в себе. Или очень глупы.

Это противоречие беспокоило и меня, поскольку я всегда занимался исследованием разных странных вещей, которых другие люди вообще не замечают или стараются не обращать на них внимания. Но в данном случае я не находил ответа. «Они варвары, — говорил я себе, — они не думают, когда действуют».

— Вероятно, — добавил я, — они рассчитывали, что монах или Элрик расчистят им путь.

— Чтобы открыть городские ворота перед вражескими ордами, мало одного предателя варяга. — На зубах у Крисафия захрустели медовые орехи. — А мои шпионы пока не обнаружили других союзников Элрика.

— Но варяги по-прежнему удалены из дворца, — заметил я.

Теперь у каждой двери и у каждой ниши стояли на страже печенеги.

— Варяги будут стоять на стенах, подальше от ворот города, и останутся там, пока ситуация не изменится. Нам нужны люди, которым мы можем полностью доверять, Деметрий, и печенеги доказали свою верность.

— Пока монах не подкупил одного из них.

Крисафий наморщил гладкий лоб.

— Но ведь монах покинул город, ты же сам мне сказал. Так утверждает и его брат. По-твоему, он решил не возвращаться в страну франков?

— Я убежден, что он находится не далее чем в миле от стен города. Скорее всего, где-нибудь в Галате, вместе с варварами.

— Думаешь, он вернется в город и в третий раз попытается убить императора?

— Можно не сомневаться. Судя по рассказам брата, это настоящий фанатик, кому бы он ни служил.

Крисафий посмотрел на меня с непроницаемым выражением лица.

— И что ты собираешься предпринять?

Я размышлял над этим всю дорогу до дворца, и у меня был готов ответ.

— Прежде всего мы должны найти приют для Павла. Я привел его сюда, но не стоит отправлять его в темницу. Он ничем этого не заслужил. К тому же, проявив немного доброты, мы сможем узнать еще что-нибудь о монахе. Убежище должно быть удобным, но достаточно безопасным.

Крисафий кивнул.

— Ты чересчур добр, Деметрий, но я выполню твою просьбу. Можешь поселить его в одном из посольских зданий.

— Прекрасно. Далее. Нужно отправить в варварский лагерь своего человека, чтобы следил, не появится ли монах, и чтобы прислушивался, не сболтнет ли кто словечко о заговоре против императора.

— Это будет труднее. За варварами следит множество глаз: печенеги, торговцы, обеспечивающие их всем необходимым, даже загонщики и возчики. Результаты их наблюдений немедленно попадают ко мне. Но вот проникнуть в тайные замыслы врага… Не представляю, как это можно сделать.

— А я представляю.

Я коротко изложил свой план. Крисафию он не понравился. Точнее, советнику не понравился выбор исполнителя, и он обозвал меня сентиментальным дураком. Однако после долгих споров я убедил его по всем статьям.



Анне мой план тоже не понравился, когда я рассказал ей о нем на следующее утро.

— Ничего не выйдет, — сказала она. — Либо он сбежит от тебя, как только вы пересечете пролив, либо его разоблачат и замучают до смерти. В любом случае ты никогда не простишь себе этого.

Я потер подбородок.

— Знаю. Но я не могу придумать другого выхода. Кстати, сбежав от меня, он вернется к своему народу, так что я не буду слишком печалиться о нем. В этой многоходовой игре каждому участнику отведена определенная роль. Если у него все получится, это будет большим благом; если нет — мы ничего не теряем.

Это было сказано неудачно, и Анна зашипела от злости:

— Ты провел слишком много времени в дворцовых залах, среди военачальников и евнухов, если начал думать, что мужчины и дети всего лишь фигуры в игре, которых можно снять с доски и отправить на смерть!

Ее слова больно ранили меня. Не думал, что она считает меня столь бессердечным! Но я проглотил обиду и настойчиво продолжил:

— Я отправляю его туда, откуда он пришел. Мы не вправе запирать мальчика его возраста в монастыре вдали от дома. Если он решит вернуться к нам, то получит свободу и еще многое другое. Если нет — он все равно будет свободен.

— А ты не подумал о том, что при попытке вернуться варвары схватят его и убьют? — не унималась Анна. — Что ты будешь делать в этом случае, Деметрий?

— Я буду молиться о его душе. И о своей тоже. Для меня это вовсе не так легко, Анна, но у нас нет никого другого, кто мог бы пробраться в лагерь варваров и сойти за франка.

— Фома не просто может сойти за франка, он и есть франк! — резко сказала Анна. — А как насчет твоего монаха? Если он действительно находится в лагере, он тут же узнает Фому и убьет его, как уже пытался.

Придя сюда, я намеревался сказать Анне только то, что забираю от нее Фому, но она быстро выпытала у меня все подробности плана и теперь била меня моим же оружием.

— В Галате сейчас десять тысяч варваров, — возразил я. — Если повезет, монах вообще не узнает о его появлении.

— Повезет? — Анна фыркнула совсем не по-женски. — Если ты так полагаешься на везение, Деметрий, значит, я переоценила твои умственные способности. — Она провела руками по волосам и, кажется, немного смягчилась. — Или это всего лишь отчаянная попытка оградить от него твоих дочерей?

Несмотря на всю серьезность момента, я не смог удержаться от смеха.

— Я буду очень признателен, если ты не скажешь об этом Елене. И поскольку я не могу заставить Фому делать что-либо против воли, будет лучше, если я поговорю с ним сам.

Анна неохотно уступила мне. Она провела меня через церковный двор к дверям кухни, откуда доносился приятный аромат свежевыпеченного хлеба, смешанный с дымком и запахом лука. Мой желудок тут же напомнил, что сегодня я еще не ел, и что у моего визита была и другая цель.

— Анна, — сказал я, остановив ее у двери. — Пока мы говорили о Фоме, я едва не забыл об одной важной вещи. Мне очень хотелось бы, чтобы ты еще раз отобедала со мной. И с моими девочками, — торопливо добавил я, чтобы избежать упрека в неприличном поведении. — Может быть, в течение ближайших двух недель, прежде чем Великий пост ограничит мое гостеприимство.

Анна повернулась и взглянула на меня с подозрением. Сегодня она была одета в красновато-коричневую далматику, на которой неумелая окраска ткани создавала эффект древесных волокон или прожилок на листьях. Далматика была подпоясана все тем же неизменным шелковым шнуром, и ветерок, гуляющий по двору, прижал подол к бедрам Анны.

— Я принимаю твое приглашение, — ответила она. — Но если ты таким образом пытаешься подкупить меня, чтобы я согласилась с твоим нелепым планом, то ты просчитался.

— Независимо от твоего согласия принимать решение будет Фома.

Фома находился на кухне. Он без особого энтузиазма помешивал содержимое стоявшего на огне котла, из которого пахло фасолью, а сидевший на ступенях монах читал ему вслух какую-то главу из потрепанной Библии. При виде Анны монах поморщился, захлопнул книгу, закрыл на ней застежку и поспешил покинуть кухню.

— Это происходит постоянно, — заметила Анна без всякой обиды. — Кое-кому из них не нравится, что в стенах монастыря живет женщина, и все без исключения боятся того, что может произойти, если они останутся с ней наедине.

— Вот бедняги!

Фома поднял глаза от котла. Появление Анны вызвало у него робкую улыбку, ставшую гораздо шире при виде поспешного бегства монаха. Однако, увидев меня, он нахмурился и, видимо растерявшись, выпустил из руки черпак. Тот сразу же утонул в кипящем вареве, и Фома невольно выругался. Выражение, которое он употребил, вряд ли было почерпнуто им из Библии.

— Деметрий пришел, — медленно произнесла Анна. — Он хочет задать тебе вопрос.

Я подошел поближе, миновав длинный ряд железных горшков.

— Мне удалось кое-что узнать о монахе. — Я сделал паузу, желая убедиться, что Фома понял смысл сказанного. Заметив, что глаза у него застыли, а лицо начало подергиваться, я продолжил: — Думаю, он находится сейчас в большом лагере вар… твоих земляков, что находится возле стен нашего города.

Фома нерешительно посмотрел на Анну, и та произнесла несколько слов на его родном языке.

— Я хочу, чтобы ты пошел туда и отыскал монаха в этом лагере.

Фома долго молчал, не обращая внимания на булькающий котел, выплевывающий в воздух брызги похлебки. Некоторые из них падали на тунику юноши, но он этого даже не замечал.

— Если я туда пойду, он меня убьет, — сказал наконец он.