— …

В то время, когда я познакомился с ним, мою книгу «Деревенские похороны» почему-то согласились напечатать в одном журнале. «Мой друг», — так его представила мне Масако. Яманэ был столь же нечеловечески серьёзен, как и я.

Всё началось с того, что, угнетённый жизнью служащего, я бился, стонал, тщетно жаждал чего-то, что дало бы мне силы жить дальше. И однажды в лавке древностей города Сибата провинции Этиго[32] моё внимание привлёк кинжал. По словам лавочника, его продала ему молодая вдова, уверяя, что до смерти мужа знать о нём не знала. На клинке значилось: «Аватагути Ооминоками Тацацуна»,[33] а на лезвии была одна глубокая выщерблина. Я повернул лезвие и взглянул на своё отражение. С лезвия на меня грустно взглянул молодой человек с исхудавшим лицом. Вернувшись в Токио, я спрятал кинжал в стенной шкаф. Казалось бы, на этом дело кончилось. Но я был готов поклясться, что в шкафу поселился призрак прежнего владельца. Словно одержимый его духом, я написал книгу на одном дыхании.

Я сходил в лавку по соседству купить закусок, вернулся, и оказалось, что за время моего отсутствия пришла тётушка Сэйко и уселась выпивать вместе с Яманэ. Я мгновенно почувствовал, что добром дело не кончится. Она принесла нам сасими[34] и ещё шашлыки из нарезанной мною требухи.

— Наконец-то! Слушай, чего этот тип ко мне привязался? Всё выспрашивает у меня чего-то, выспрашивает, вздохнуть спокойно не могу!

— Я же просто спрашивал её, как вы тут живёте!

Ещё до её прихода Яманэ выпил со мной полбутылки сакэ и успел немного захмелеть.

— Пристал и допрашивает, как следователь какой… Икусима, скажи ты мне, что это за тип такой?

— Просто приятель мой, из Токио.

— Это он мне и сам сказал, когда в закусочную пришёл. Да только чего он всё выспрашивает-то? Всю подноготную из человека вытягивает…

— Яманэ, который час?

— Без четырёх минут девять.

В закусочной сейчас время — самое бойкое. И я задал этот вопрос, желая напомнить ей об этом. Но она и не шелохнулась. Хотя, в тот раз, когда она пришла узнать о моей ранке, она не провела у меня и пяти минут. Я разложил перед нами купленную закуску, поставил на пол холодные банки пива. Мы немедленно взяли по одной и выпили. После чего тётушка Сэйко сказала:

— Ты уж прости, но меня от этого типа мутит.

— А? — испуганно воскликнул я.

— Тебе он, может, и друг-приятель, не знаю, да только пришёл он ко мне и спрашивает про тебя: «Чего это его в такую дыру занесло?» А я ему говорю: «Чего ты ко мне-то пристал? Моё это, что ли, дело?»

— Простите меня, пожалуйста, это я зря, конечно, — проговорил Яманэ, и на его губах выступила пивная пена.

— «Зря»? А может, и не зря, как вас там, господин хороший. Теперь ясно, что вы про нас думаете. «Такую дыру…» Это как, спрашивается, понимать, а?

— Ой, и правда, простите пожалуйста, оговорился.

И окно, и дверь в коридор были открыты настежь, но жаркий воздух висел в комнате удушающим облаком.

— Слышь, Икусима, — сказала тётушка Сэйко, — а ты вот только что сказал, что этот вот тип — приятель твой из Токио. Но ведь тогда получается, что вы с ним одного поля ягода! А?

— Тётушка, я и правда в былое время водил с ним дружбу. И если считать, что в этой оговорке он действительно показал, что он про вас думает, то ровно то же самое можно сказать и про меня. И за это я от всего сердца прошу у вас прощения. Но…

— Что «но»? Действительно, чего это тебя вдруг в такую дыру занесло? Я и сама не прочь узнать. И не только я — все хотят. Все говорят: от чего он тут прячется?

— Действительно, объясните нам! — присоединился к ней Яманэ.

— А ты чего лезешь? А? Только б языком ему потрепать, как бабе у колодца!

Яманэ обиженно вытянул губы.

— Я рад, что приехал сюда, — сказал я ей. — Честное слово, тётушка, рад. Даже если считать, что когда он оговорился, там, у вас в закусочной, он высказался за нас обоих, то, что я рад — тоже правда. Ещё одна правда.

— Не скажи!

— Скажу.

— Ишь, какие! Интеллигенты, а? Что один, что другой! Выражаться умеете, ничего не скажешь. Вашей братии дуру вроде меня заговорить — дело плёвое. Да только на вопрос ты мой ещё не ответил. Ну, говори, от чего ты тут прячешься?

— Действительно, скажите нам!

— А ты вообще помалкивай. Ты тут ни при чём — не местный.

У Яманэ снова выступила на губах пивная пена.

— Нет, вы поймите, я — человек пропащий, бесхребетное ничтожество.

— Таким манером тебе здесь не выжить — это ты, небось, и сам уже понял. Знаешь, баба одна сюда хаживает, сутру твердит: «Оцутаигана, уротанриримо»… А голос у ней такой, будто вот-вот помрёт. Слыхал?

— Да.

— А ты тут расписываешь, мол, никчёмный ты человек, клянёшь себя по всякому, да только всё это враньё. А та баба не такая, у ней что на языке, то и на душе. Да и мужики, которые приходят к ней с грошом в кармане, чтоб она их поласкала — тоже.

Воцарилось молчание. Хотя в ушах Яманэ сутра, наверное, не звучала. К простенькому абажуру, подрагивая крыльями, жался белый мотылёк.

— Ты говоришь — о себе говоришь — что пропащий ты, что ничтожество бесхребетное. Да только всё это — бред ваш интеллигентский, больше ничего. Вроде бы слова-то как слова, да только смысла в них нету ни черта — пустота одна. А у той бабы и на слова-то не похоже! «Оцутаигана», а? Такое разве придумаешь? Говорит, будто кровью харкает. Так оно такое иначе и не выговоришь.

— Правильно, правильно! Одуматься вам пора! — вставил Яманэ.

— А ты заткнись, надоел уже! Вот я и говорю: бред это у тебя интеллигентский, больше ничего.

— А? Ха-ха-ха! О’кей, о’кей.

Опьяневший Яманэ, казалось, уже ничего не соображал.

— Слышь, Икусима, чистый ангел он, твой приятель. На край земли тебя разыскивать приехал. Уж не знаю, от чего ты тут прячешься. Не знаю, да и знать не хочу. Но я на тебя тогда положилась.

— Но я действительно…

— А что ты мне тогда сказал, а? «Понял» — вот что! Глазом не моргнул и пошёл парень к телефонной будке той на станции… Ради меня.

— …

— Вот, что ты за человек! И не рассказывай мне байки, что ты пропащий. Потому что бред это, больше ничего.

— Так нет же, вы просто не понимаете, я…

— Правильно, правильно. О’кей, о’кей!

— Забавный у тебя приятель. Пришёл ко мне в закусочную и спрашивает: жизнь, говорит, это чего такое? И стоит навытяжку, ждёт. А я ему говорю: «Мне откуда знать? Нашёл с кем заумные разговоры вести!»

— Ага, ага, как вас там… хозяюшка, жизнь, это чего такое? О’кей, о’кей.

— Сам думай. Вы, интеллигенты, все такие, ни хрена своей головой думать не умеете.

Судя по тону, разозлилась она не на шутку.

— Все они знают — что там дядя Маркс сказал, и что дядя Фукудзава Юкити[35] сказал… Приходят ко мне в закусочную и начинается — сидят, переливают из пустого в порожнее. Для вас, интеллигентов, это всё равно что про баб побазарить.

— А? Вот это хорошо сказано! О’кей, о’кей.

В комнате воцарилась тишина — убийственная, какая бывает только летним вечером у Осакского залива… Мотылёк упрямо жался к абажуру.

— Тётушка, я и сам толком не понимаю, как здесь оказался.

— Это как так?

— Как трусы, когда у них резинка ослабнет, опускаются, так и я, всё ниже и ниже… И сам не заметил, как вот тут оказался.

— Мда… с тебя станется. А я вообще тоже не знаю, как здесь оказалась.

— Неужели?

— А кто из нас смертных знает?

— О’кей, о’кей.

— Да заткнись ты уже!

— А-ха-ха!

— А дружок твой, гляди, на седьмом небе от счастья, что тебя нашёл.

— Да нет. Больно мерзко там, в Токио, вот я к вам и сбежал. А-ха-ха!

— Дурень…

— Послушайте, как вас, хозяюшка… Чего вы все о нём-то беспокоитесь? Лучше бы о себе подумали!

Тётушка Сэйко некоторое время молча смотрела на него. Потом сказала:

— О себе, говорите? О себе я уже давно не думаю. На себя мне плюнуть и растереть.

— Да врёте вы всё. Разве не так?

— Нет, я…

— Тётушка, умоляю вас!

— Ладно, пора мне и честь знать. Спасибо за угощеньице.

Яманэ ел жареные потроха умерших от болезней свиней. Я тоже ел. Разумеется, впервые. Он-то ел в блаженном неведении, но не последовать его примеру я не мог.

О чём она только думала, жаря нам эти потроха? Я представил себе тёмную улицу, представил одинокую тётушку, торопливо семенящую к себе в закусочную. Женщина она была норовистая, ничего не скажешь, но старость уже положила свою тяжёлую руку ей на плечо, и на улице на неё уже не оглядывались. Она была одинока, о чём красноречиво говорило то карликовое деревце, которое она мне подарила. Но беспокоиться о ней не следовало. Она привыкла жить, истекая кровью в одиночестве, и уж в моей заботе точно не нуждалась. Тётушка сказала, что Яманэ — «ангел». Он искал меня почти четыре года. Был ли я достоин его внимания? Сомнительно. Но его приезд безусловно что-то значил.

20

Карликовое деревце тётушки Сэйко засыхало. Я понимал, что сколько бы я не поливал его, в пекле этой комнаты ему не выжить. Но почему-то хотел спасти его во что бы то ни стало. Я решил каждый вечер выносить его на пустырь за домом, чтобы оно напиталось там вечерней росой, лучами рассветного солнца, а утром, когда Сай уйдёт, приносить его обратно в комнату. Но любому существу, однажды познавшему смертельное истощение, обрести второе дыхание нелегко. И с каждым днём признаки смерти становились отчётливее.

В каждом человеке живёт святой и дьявол. В каждом — включая, разумеется, и Яманэ Коити. Его приезд произвёл на меня глубокое впечатление. Человек он был странный: поступив на работу в газету, он и не подумал попроситься в редакцию, где мечтают работать все, а пожелал устроиться в отделе мероприятий, то есть на чёрную работу. Лучше всего он чувствовал себя в тени, наблюдая оттуда за теми, кто исступлённо мечется в ярких лучах солнца. Потому он и приехал поглядеть, что стало со мной. Я спросил его, как он сам поживает. Он усмехнулся, выдал мне своё неизменное: «Да ладно, чего там рассказывать?» и как всегда о себе не обмолвился ни словом. Но одна перемена в нём всё же произошла. Он приехал не просто для того, чтобы насладиться зрелищем моего падения.

Он приехал сказать мне: «Попробуй, вылови ситом луну со дна пруда». Приехал и сказал, хотя за его словами не стояло ровным счётом ничего. Он не рисковал своей жизнью, и поэтому его слова нисколько меня не тронули. Ая знала, что за каждое слово, которое она произнесла в тот вечер во тьме моей комнаты, она может поплатиться жизнью. И всё же сказала. Сказала: «встань», «расстегни», «а теперь туда»… Наверное, Яманэ хотел сказать мне, что я должен писать именно такие слова, слова, которые могут стоить мне жизни, но его собственные слова были не такие. Они были пусты. Её же слова шли от сердца, шли от её сути, и потому не могли не затронуть моё сердце, не проникнуть в самую суть моего существа.

Чем больше я думал об этом, тем отвратительней мне казался Яманэ с его разговорами о писательстве. Романы ему писать, ещё чего! И вообще, это не я, это он как раз и помешан на писательстве! Но в этом занятии нет ровным счётом ничего возвышенного. Чем оно лучше вот этой моей работы, разделки требухи умерших от болезней коров и свиней? Мы оба любили одну и ту же женщину, оба потеряли её. То, что он приехал ко мне после четырёх лет поисков, только свидетельствовало о тяжести его потери.

В комнате напротив царила тишина. Рыжеволосая девица давно не появлялась. Да и татуировщика я не видел с того дня в начале августа, когда он сказал мне те слова, ядом впившиеся в моё сердце. В комнате внизу тоже было тихо. Не было слышно голоса мальчика, да и Ая тоже в последнее время не появлялась. Начался праздник Бон,[36] и я лежал после обеда в клубах знойного воздуха в полутёмной комнате, как вдруг ком подкатил к горлу, и на душе стало невыносимо. Но идти никуда не хотелось. Медленно описывая круги, под потолком летала одинокая муха.

В жаркий день пополудни я сидел и работал, когда в комнату в простеньком летнем платье с глубоким вырезом вошла тётушка Сэйко. Я почувствовал, что она напряжена. С того дня, когда приехал Яманэ, я её видел впервые.

— Здравствуйте, тётушка. Спасибо, что угостили нас тогда.

— Ничего, ничего. Даже хорошо, что он приехал — узнала, наконец, что ты за птица.

Старуха каждым словом без промаха била прямо в душу. Держа одной рукой сигарету, другой она принялась шарить в сумочке в поисках зажигалки, вдруг взглянула мне в глаза и сказала:

— Слышь, Икусима, тебе случаем Маю ничего на сохранение не давал?

— А? — испуганно воскликнул я, мгновенно вспомнив о той коробке. И поспешно ответил: — Нет, не давал.

Я знал, что скрыть испуг мне не удалось. Она некоторое время внимательно разглядывала меня, пытаясь прочитать в моих глазах правду, затем сказала:

— Я же тебе говорила, что Маю — страшный человек. И ты уж, пожалуйста, поосторожнее с ним, ладно?

— Ладно.

Неужели она не заметила, что я изменился в лице? Нет, наверняка просто притворилась, что не заметила. Но признаваться было уже поздно. Ощущение было какое-то путаное: поскольку меня беспокоило то, что Маю отдал мне на сохранение ту коробку, и поскольку я не хуже её знал, что человек он поистине ужасный, мне до смерти хотелось рассказать ей обо всём, но как раз потому, что я знал, что он за человек, признаваться было страшно. Тётушка Сэйко курила с суровым видом. Жара в комнате стояла такая, что исподнее у меня насквозь вымокло от пота. Дышать было трудно. У тётушки на лбу тоже выступил пот. Решив прощупать почву, я набрался храбрости и сказал:

— Раньше вон снизу голос мальчика доносился, а в последнее время совсем не слышно его…

— Ну, и что?

— И господин Маю теперь на втором этаже почти не показывается. А до недавнего времени я их часто встречал.

— Мальца в Тодзё отправили, в префектуру Нара. Приёмышем.

— Да что вы говорите?!

— Выбросил Маю сына. Как мусор. Хотя для мальца так может и лучше. Чем в такой дыре торчать.

— …

Мне вспомнился тот день, когда Симпэй испортил столь дорогих ему зайчика и крокодильчика. Вспомнилось отчаяние в его глазах.

— Ну и жара тут у тебя!

— Это уж точно…

— Как ты только выдерживаешь? Прям геенна огненная. Я так и вообще едва дышу!

Тётушка Сэйко раскрыла рот, на зубах в глубине блеснули коронки.

— Кроме вот этой комнаты, мне идти некуда.

— Как же, идти ему некуда! К тебе же вон этот, как его, Яманэ приезжал.

— Приезжал. Но он просто позлорадствовать приехал. Он мне перед отъездом сам сказал: «Я тебя из этой дыры вытаскивать не собираюсь. Хочешь выкарабкаться — выкарабкивайся сам».

— Так чего ж ты?

— Куда мне…

— Ясно мне всё, ты на девку с первого этажа глаз положил.

— Да… Да что вы такое говорите!

— Ишь, разволновался как! Здоровый парень, а слюнки текут, как у младенца. Смотреть тошно.

— Так у меня и в мыслях…

— Ладно, ладно, замяли. Хотя яйца у тебя пошли в пляс, это уж точно. Значит так. Сай с завтрашнего дня приходить не будет.

— То есть как это?

Тётушка Сэйко погасила сигарету.

— А так.

Она достала из сумочки коричневый конверт и положила его на циновку. В таких конвертах мне обычно вручалась зарплата.

— Это тебе за август, до вчерашнего. Потому как Сай сюда больше не придёт.

— Вот как…

Тётушка Сэйко пригвоздила меня взглядом. Стиснув зубы, остервенело глядела на меня некоторое время, словно с трудом подавляя гнев. Я подумал, что к этому решению её подтолкнул приезд Яманэ.

— Куда податься есть?

— Да нет, так особо нету.

— Вот как… Ну да, так сразу разве найдёшь… Но тебе тут торчать хватит. Ты уж прости, но я хочу, чтоб ты уехал.

— …

— Не место тебе тут, понимаешь? Не выживешь ты здесь.

Тётушка Сэйко встала и открыла холодильник. В нижнем овощном отделении всё ещё лежали трусики девушки, завёрнутые в газету того дня.

— Мда, мяса у тебя ещё немало. Это ты мне разделаешь. И принесёшь, когда готово будет — хоть завтра, хоть послезавтра, понял?

— Понял.

— Я тебе кой-чего приготовила. Подарю, когда придёшь. Чтоб пришёл непременно, понял?

Я подумал, что заодно отнесу ей те мешочки с благовониями. Что же она приготовила для меня? Она оперлась было рукой о стол, чтобы надеть сандалии, и вдруг, обернувшись, проговорила:

— А! Чуть не забыла. Ты сегодня Аю не видал?

— Нет, уже дня два-три как…

— Не видал, да… Знаешь что, если увидишь её, передай, чтоб сразу со мной связалась. А вообще-то лучше сам позвони мне да скажи, где и когда её видел, понял?

— Понял.

Тётушка Сэйко ещё раз посмотрела мне в глаза и нервно сглотнула.

— И чтоб это сделал непременно, ясно тебе? Непременно.

— Что-то случилось?

— Тебе о том знать не надо!

Она ушла. То, как она напоследок взглянула на меня, как сглотнула слюну, не оставило во мне ни малейших сомнений в том, что дело нешуточное.

Некоторое время я сидел, не в силах пошевелиться, потом спустился по лестнице на первый этаж. Посмотрел в дальний конец полутёмного коридора, прислушался, затаив дыхание. Но в комнате не было никого — почему-то я был в этом уверен. И вообще, за последние несколько дней я не слышал никаких звуков снизу, не видел ни татуировщика, ни девушки. Когда, интересно, мальчика отвезли в Тодзё? Я вдруг понял, что толком не могу вспомнить, когда видел его в последний раз. Как глупо… Случилась какая-то беда — это было ясно.

Вернувшись в комнату, я ещё раз удостоверился в том, что свёрток ещё лежит в холодильнике, затем достал из стенного шкафа коробку, которую дал мне на хранение Маю. Судя по весу, пустой она быть не могла. Я как раз держал её в руках, когда дверь внезапно распахнулась.

— Тётушка Кисида тута?

Вошедший — тот тип по имени Сода, который вечно держал руку в кармане — был тоже чем-то сильно взволнован.

— Она… Она только что ушла.

— Куда, не говорила?

— Не знаю. Наверное, к себе в закусочную…

Он повернулся кругом и торопливо удалился. От топота ботинок по ступеням на душе стало ещё тревожнее. Я буквально не находил себе места. Но что же делать? Было ясно, что совсем рядом со мной происходят события чрезвычайной важности, но нить, которая связывает меня с ними, оставалась невидимой. Нет, не то. Скорее, происходило что-то, ко мне ни малейшего отношения не имеющее, и лишь разрозненные отголоски да топот ног время от времени тревожат мой покой… В то же время, мне казалось, что с каждой секундой я оказываюсь всё больше вовлечён в происходящее. Будто невидимая петля медленно и неумолимо стягивает шею.

Наступил вечер. Жара в комнате стала просто невыносимой. Снизу не доносилось ни звука. Что же ждёт меня впереди? Очень скоро — завтра, самое позднее, послезавтра — я разделаю оставшуюся требуху. А дальше… дальше мне придётся уйти отсюда. Моя жизнь в Ама подошла, наконец, к концу. Непосредственной причиной был, пожалуй, приезд Яманэ, но винить его было бы глупо — я же сам приехал сюда бездомным бродягой. Тётушка Сэйко решила выдворить меня вовсе не по злобе. Совсем наоборот — она хотела вернуть меня туда, где мне следует быть. Но я давно потерял прежние связи, потерял доверие людей. Разве смогу я устроиться на работу, найти жильё, если мне некого попросить стать моим гарантом? Я — бродяга. И без гаранта могу устроиться только прислуживать где-то — или в игорном доме, или в каком-нибудь заведении сомнительного толка, или ещё где-то в том же роде… Яманэ приехал только для того, чтобы насладиться зрелищем моего падения. Он сам мне это сказал.

21

Наступило утро, и Сай действительно не пришёл. Именно такие конкретные события и заставляют людей наконец осознать перемену. Требухи в холодильнике было столько, что, поднажав, с ней вполне можно было разделаться за день. Я развернул газету и взглянул на трусики. Неизъяснимая боль кольнула сердце. Я сразу же убрал их и сел разделывать требуху. Убеждая себя не торопиться и делать всё как всегда. Но рано или поздно я закончу… А потом соберу вещи и уйду.

Я сходил пообедать, а когда вернулся, возле двери моей комнаты стоял незнакомый мне парень. Судя по внешности, он был из «угольков». Завидев меня, он немедленно спустился по лестнице на первый этаж. Я вошёл в свою комнату. Сразу же на лестнице послышались шаги, и в комнату вошёл Маю. По звукам, доносившимся из коридора, я понял, что «уголёк» стоит за дверью. Не спросив разрешения, Маю переступил порог и прошёл в комнату.

— Ну, Икусима, прости, что так долго вышло. А ну-ка, братец, достань ту мою коробку.

— Да-да, сейчас.

Я собирался, уезжая, вручить коробку тётушке Сэйко и попросить, чтобы она передала её ему. Но если я могу вручить её самому хозяину, будет ещё лучше — одной заботой меньше. Я немедля вытащил коробку из шкафа и протянул ему. Но он её не взял.

— Да не торопись ты, Икусима, погоди маленько. Просьба у меня к тебе есть. Не откажешь, а?

— Просьба? — машинально повторил я, встревожившись не на шутку.

— Да не беспокойся ты, просто отвезёшь мою коробку одному человеку возле станции Даймоцу, и все дела.

— Я?

— Ты, ты. Ты уж прости, что я тебя по такой жаре посылаю… — проговорил Маю и достал из нагрудного кармана листок бумаги.

— Вот сюда её отнесёшь, понял?

На листке была начерчена карта.

— Гляди, вот это — станция Даймоцу, а коробку мою отнесёшь вот в этот дом. На первом этаже — овощная лавка, рядом — узкий проулок; заходишь в него и сразу по левую сторону дверь будет, понял? За дверью — лестница, поднимешься по ней на третий этаж. Там найдёшь человека по имени Сакаи, ему и отдашь.

— …?

— Не беспокойся, он тебя уже ждёт. Отдашь ему коробку, и дело с концом.

— А как я…

— Родинка у него вот тут, а выглядит он лет так на сорок. Вот тебе, билет купишь.

Маю сунул мне в руку купюру в десять тысяч иен, повернулся кругом и вышел. Я остался в комнате один. Тревога впилась в сердце ядовитым жалом. Не лучше ли прямо сейчас пойти признаться во всём тётушке? Нет, этот шанс я уже упустил. Молодой «уголёк» наверняка уже следит за мной. Бежать мне некуда. Ощущение было такое, словно рухнула плотина, и мутный поток, ждавший своего часа где-то в стороне, вдруг неумолимо обрушился прямо на меня.

Станция Даймоцу линии Хансин была вторая по счёту от Дэясики в сторону Осака. Я прошёл турникеты, вышел на улицу и очутился перед большой игорной. Радом была лавка буддийских алтарей, я прошёл мимо неё, свернул в проулок и через некоторое время действительно увидел отмеченный на карте трёхэтажный дом с овощной лавкой на первом этаже. С улицы третий этаж выглядел вполне обычно — просто ряд окон, сверкавших в неистовых лучах летнего солнца. Рядом с одним из них торчала выпяченная задница кондиционера, и жалюзи на всех окнах были закрыты. Я решил было сперва пройти мимо. Но подумал, что за мной могли следить, и сразу же свернул в проулок возле дома. Мешкать было бы ещё опасней. Я сомкнул пальцы на дверной ручке. За дверью была лестница. Было тихо.

Я начал подниматься по лестнице, и мои деревянные сандалии застучали по ступенькам. Массивная железная дверь загораживала проход в комнаты на втором этаже. Так же и на третьем. Я медленно перевёл дыхание и постучал. Немного подождал, затем постучал снова. Внезапно с той стороны двери послышался голос:

— Кто там ещё?

— Здрассьте, я от Маю пришёл.

Ключ повернулся в замке. В приоткрытой двери показалась голова мужчины лет сорока, лицом напоминавшего креветку.

— Заходи.

Я вошёл в комнату, которая была обставлена как самая обычная контора. Ключ повернулся в замке за моей спиной. Я задрожал всем телом. И шагнул вперёд. На дальней стороне комнаты стоял стол, рядом с ним — шкаф с ящиками, прямо над ним — полка синтоистского алтаря, а на стене сбоку — большая картина. Но наиболее внушительным предметом мебели был стоящий в самом центре комнаты роскошный гарнитур для приёма гостей — стол и две кушетки, на одной из которых сидел парень. Глаза его угрюмо глядели исподлобья, словно зрачки навсегда остановились возле верхнего края глаз. «Креветка» сел рядом с ним и сказал:

— Ну, присаживайся.

У него была родинка — над левым глазом, возле виска. Угрюмый чистил белые ботинки. Я сел на кушетку. Но заставить себя откинуться на спинку не смог. Глядя на это, они наверняка рассудили, что я — трус. У угрюмого были подбритые брови, а на запястье правой руки висело что-то вроде чёток. Я достал из сумки свёрток с коробкой и поставил его на стол. Угрюмый отложил ботинки, наклонился к столу и развернул свёрток. Открыл крышку коробки. Внутри оказалось нечто, завёрнутое в рекламные брошюры, какие обычно вкладывают в газеты. Угрюмый развернул брошюры и вытащил оттуда чёрный пистолет. Взял его в руки и некоторое время тщательно рассматривал со всех сторон. Затем вынул магазин — с патронами. И всё это время «креветка» неотрывно смотрел на меня. Наконец, угрюмый протянул ему пистолет и сказал:

— Тот пугач. Тот самый.

Выговор был токийский.

— Ясно, — коротко сказал «креветка». Ни на секунду не отрывая от меня глаз. Моё дело было сделано. Мне хотелось встать и уйти. Но «креветка» пристально смотрел на меня, и я не мог шевельнуть и мускулом.

— Любишь совать нос не в свои дела, да? — сказал «креветка».

— А? — испуганно переспросил я.

Что он хотел этим сказать? Ведь я всего лишь доставил ему вещь по поручению… Очевидно, он что-то не так понял. Но это было не так уж важно. Главное — что он, наконец, заговорил, и я смог перевести дыхание.

— Я… я, пожалуй, уже пойду, — сказал я и встал. Немедленно повернулся кругом. Услышал какой-то шорох за спиной. Но, не оглянувшись, направился к двери. По спине побежали мурашки, словно от леденящего порыва ветра. Я снял цепочку с двери. Обхватил пальцами ручку. Нажал. Увидел порог. Перешагнул. И вдруг ручка выскользнула из моих пальцев. Железная дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого сердце судорожно затрепетало в груди. Я медленно спустился по ступенькам. Кровь стыла в жилах от каждого шага.

Я вышел на улицу, и в лицо ударили неистовые лучи летнего солнца. Страшно хотелось пить. Я пошёл в сторону, противоположную станции. Решил вернуться домой пешком — чтобы хоть немного успокоиться. Успел сделать лишь несколько шагов, как вдруг рядом остановилась белая машина. Я похолодел. Опустилось окно, и из машины высунулся тот парень, который пришёл ко мне вместе с Маю. Ещё один, которого я видел впервые, сидел за рулём.

— Ну?

— Отдал, как велели.

— Ты хоть поглядел, кому отдаёшь, а? Сайто это был или нет?

На мгновение у меня отнялся язык.

— Двое их там было, один с родинкой вот тут и ещё один.

— Так. Ну, и сказали чего?

— Нет, ничего особенного, — ответил я, хотя в действительности угрюмый сказал, тщательно осмотрев пистолет, что «пугач — тот самый». «Ну, погнали», — промолвил парень, и машина тронулась. Словно обмякли связывавшие меня путы, и я наконец смог набрать полную грудь воздуха.

Когда я вернулся в Дэясики, вечерняя заря уже начала гаснуть во мгле. По дороге я выпил пива в столовке для голытьбы. Решил было зайти доложиться к Маю, но передумал, почувствовав, что в этом было бы что-то унизительное. И поднялся к себе. В тёмной комнате — как всегда после улицы — на меня дохнуло отвратительным запахом требухи. Воздух был спёртый, и жара стояла невыносимая. Я включил свет. На разделочной доске возле раковины лежал обрывок бумаги. Азбукой, лишь изредка перемежавшейся иероглифами, было написано: «Я буду ждать вас завтра на платформе окружной станции Тэннодзи. В 12 дня, а если не выйдет, то в 7 вечера. Ая». Ледяная слюна выступила во рту, и я нервно сглотнул. Сразу сунул листок в карман брюк. Глаза словно сковало холодом. Завтра — восемнадцатое августа. Я достал из кармана записку и перечитал её несколько раз. Снова сунул её в карман. Я задыхался. Перед глазами одна за другой вставали сцены того вечера. Я затаил дыхание, прислушался. Но не услышал ни звука. Был ли Маю в своей комнате внизу?

И что он делал после того, как ушёл от меня? Тот, другой, как видно, отправился следить за мной. Я же после их ухода убрал требуху и примерно через тридцать минут вышел из дома. Ая пришла сюда позже. Тётушка Сэйко вчера велела мне дать ей знать, если я увижу её. Это значило, что Ая уже несколько дней дома не показывалась. Был ли Маю у себя, когда она пришла? Если между ними что-то произошло, Ая, приходя вот так ко мне, сильно рисковала. Быть может, мне следует оповестить о записке тётушку? Нет, исключено. Тогда всему конец.

Я спустился по лестнице на первый этаж. Долго прислушивался, попытался понять, есть ли кто в дальней комнате. Но ничего не услышал. Я вышел на улицу. С улицы окон татуировщика видно не было. В другой комнате — той, где жили Ая и Симпэй — было темно.

Вернувшись в свою комнату, я достал записку и сжёг её над пепельницей. Когда она догорела, погасил свет. Жара душила, упрямо липла к телу склизкой плёнкой. Крупинка тлеющего огня некоторое время подрагивала в пепельнице. Вскоре исчезла и она. В голове то и дело всплывали сцены того вечера. Судя по тому, как переполошились все со вчерашнего дня, когда ко мне пришла тётушка Сэйко, совсем рядом произошло что-то очень серьёзное. Дома ли Маю? И что ждёт меня завтра на станции Тэннодзи? Неистовый водоворот наверняка закрутит, затянет меня на самое дно. И целым мне оттуда не выбраться. Я сжал зубы. Страх холодом пробирал до костей. Если отступать, то сейчас — другого шанса уже не будет. Но отступить я тоже не мог. Завтра я отнесу тётушке Сэйко последние шампуры с мясом и останусь без крова.

Я снова включил свет, вытащил из холодильника оставшуюся требуху и сел за работу.

22

На следующее утро я ещё спал, как вдруг меня разбудил мужской голос.

— Ая! Ая! Это я! Открой, Ая, ну открой же!

Кто-то в исступлении барабанил в дверь напротив. Голос был напряжён до предела, словно слова фонтаном крови били из горла. Я притаился, затаив дыхание. Очень скоро пришедший поспешно удалился, грохоча ботинками по ступенькам. Но его напряжение, казалось, передалось мне целиком и полностью. Я узнал его голос. Это был тот самый парень, который однажды представился мне её братом и попросил, чтобы я передал ей, что он приходил.

Я совершенно потерял голову. Всё оставшееся мясо я разделал вчера вечером. Собирался с утра, проснувшись, отнести его в «Игая» и оттуда прямиком направиться в Тэннодзи. Таким образом я успел бы прибыть в назначенное мне место ещё до полудня. Но после этих раздавшихся за дверью криков идти к тётушке Сэйко было страшно. Я быстро оделся, сложил в котомку смену белья и ещё несколько мелочей — только самые необходимые. Пальто и всю остальную зимнюю одежду я решил бросить.

Напоследок я открыл холодильник. На полке ровными рядами лежали шампуры с уже насаженным мясом. Рано или поздно тётушка найдёт их. Я вынул завёрнутые в газеты трусики и положил их в сумку. Закрыл было дверцу холодильника. Но понял, что не прощу себе, если уйду не простившись. Я снова открыл дверцу, наклонился так, что исходящий из нутра холод коснулся моих губ, и хрипло проговорил: «Простите меня, тётушка. И спасибо вам за всё». Потом быстро закрыл дверцу — так, чтобы слова остались внутри. И выбежал из дома.

Когда я прибыл на станцию Дэясики, было двенадцать минут десятого. Когда-то я смотрел на эти самые часы, чуть не умирая от нетерпения. Но вспомнить точно, когда это было, не мог. Да и какая к чёрту разница? Кто-то наверняка смотрит на меня и сейчас. Мне нужно бежать, исчезнуть отсюда. Немедленно.

Я подошёл к будке возле турникетов и спросил у служащего:

— Когда следующий поезд?

— В какую сторону? — лениво переспросил тот. Я не успел ответить, как вдруг послышался звон колокола у шлагбаума — подъезжал поезд, ехавший в сторону Кобэ. Я решил сесть на него. Ехал он не в сторону Осака, а в противоположную. Но я смогу добраться на нём до Нисиномия, там пересесть на экспресс и оттуда доехать до Осака без остановок. Я сел в поезд и почувствовал, что смертельно устал. Поезд был битком набит болельщиками, ехавшими на стадион Косиэн, поглядеть на чемпионат школьников старших классов по бейсболу. Отчаянные крики её брата всё ещё звучали у меня в ушах.

С каждой станцией я оказывался дальше и дальше от Ама. В то же время я уезжал и от Осака, где меня ждала Ая. Постепенно сердце стало биться ровнее. Наконец я смог разглядеть мелькавший за окном пейзаж. На велосипеде ехала женщина, а за ней, плача и крича что-то, бежала маленькая девочка. Девочка остановилась. И пропала из виду.

Поезд остановился на станции Косиэн. Со стадиона доносился рёв толпы. Люди стали выходить, один за другим, и вагон мгновенно опустел. Двери закрылись, и поезд тронулся. Почему я сбежал? Ведь я мог отнести требуху тётушке Сэйко, произнести, как ни в чём не бывало, прощальную тираду, затем вернуться к себе, собрать вещи… Всё это я сумел нарисовать себе вполне отчётливо. Но как ни пытался, представить себе сколько-нибудь отчётливо свой следующий шаг так и не смог.

Разумеется, мне вовсе не обязательно ехать в Тэннодзи. Вместо этого я могу заявиться, например, к приятелю в Киото, попросить его приютить меня и преспокойно убивать время там. Но поступить так я не мог. Ведь в тот вечер Ая пришла ко мне. Пришла молча. И, убивая время, я потеряю ещё одну крупицу жизни. Потеряю уже в который раз… Как потерял только что, так и не попрощавшись с тётушкой Сэйко.

Поезд остановился на станции Нисиномия. Но я не встал. Я просто не мог встать. На экспресс в сторону Осака можно пересесть и на конечной станции, Кобэ-Мотомати. Поезд тронулся. Он шёл медленно, со всеми остановками. Ехать в Тэннодзи было страшно. И с каждой минутой я оказывался оттуда всё дальше.

Поезд остановился на станции Асия. Я сошёл на платформу — даже не знаю, почему. Вместе со мной сошло всего несколько человек. Все они, ни на секунду не задумываясь, направились к выходу. Я же остановился, не сделав по платформе и шага, и взглянул на часы. Не было и десяти. До Тэннодзи ехать меньше часа. На противоположную платформу я подниматься не стал, а прошёл через турникет и вышел на улицу. Я оказался здесь впервые.

Станция была расположена прямо над рекой. По обеим её сторонам тянулись престижные жилые кварталы, тихие. Я пошёл по берегу, разглядывая стоявшие вокруг дома, и вдруг почему-то вспомнил тот сон, тот кошмар, который то и дело снился мне в Токио — как я бегу по горящей земле. Мимо прошла домохозяйка, аккуратно одетая, вся прилизанная. Она вела на поводке белую пушистую собачку. И вдруг я с омерзением подумал, что ничего хуже жизни, какой живёт здешний люд, нет. Почувствовал отвращение, почти животное. И впервые начал понимать, что значил тот мой кошмар.

Я панически боялся того, что остепенюсь, ослепну в блаженстве «жизни среднего класса»… Но ведь именно об этой жизни и мечтали все мои сослуживцы. Что они нашли в ней, в этой жалкой подделке под Европу? В цветке цикламена на фортепьяно и пушистой собачке на коврике… В гольфе и в теннисе… Европейской еде, европейской музыке… В собственной машине… Во всей этой мерзости…

Жизнь среднего класса была мне ненавистна. В то время, когда я ещё служил в Токио, ненависть таилась в подсознании. С тех пор шесть лет я плыл по воле волн, которые, бросая меня из стороны в сторону, смывали с меня всё лишнее, одновременно тщательно отмывая эту ненависть, пока она не засияла, как золото в лотке старателя. В то же время стало ясно ещё одно — что когда-то я тоже мечтал об этой жизни, о гнусной жизни среднего класса, которая сейчас бесстыдно вылупилась на меня с обоих берегов реки Асия. Мечтой об этой жизни была моя любовь к Масако. Я любил эту девушку, любил всем сердцем, и точно так же всем сердцем ненавидел свою любовь. В этом и состоит мой первородный грех. Вечный источник моих мучений.

Я вышел к морю. К морю Осакского залива самой середины лета. Море сверкало, играло в лучах солнца. В прошлый раз я видел этот блеск возле устья реки Ёдо в тот день, когда ко мне так неожиданно пришла Ая. «Встань», «расстегни», «теперь туда»… Волны будто нашёптывали мне слова, которые я услышал от неё в тот вечер. Это были слова тьмы. В то же время они ничем не отличались от слов стихотворения, которое случайно попалось мне на глаза в библиотеке Наканосима в Осака.





Поднимите её
Она плывёт на волнах
Смотрите
До неё дотянуться можно
Я знаю
Вы тянете руку усердно
Но сегодня пучина гневлива
Она поглотить вас готова
И всё же бесстрашно
Схватите же шляпку мою





За выгоревшим в лучах солнца волнорезом сверкали волны залива Сэццу. Обрушивая на меня всё неистовство своего блеска, снова и снова, снова и снова…

Когда я доехал до Осака и пересел на поезд окружной линии, было уже за половину седьмого. Я стоял в вагоне, битком набитом возвращавшимися с работы служащими, стоял среди них с большой котомкой в правой руке и синей сумкой в левой. Во внутреннем кармане сумки лежала почтовая сберегательная книжка с деньгами, которые я заработал за последние года два — немного меньше сотни тысяч. Ещё в кармане лежали деньги, которые мне дала позавчера тётушка Сэйко — тоже сущие гроши. Если считать плату за ночлежку, на всё это можно протянуть от силы дней двадцать — и то впроголодь. Кроме того в сумке лежали две тетради, авторучка, банка с чернилами, салфетки. Грошовая печатка с иероглифами моего имени и ещё пара мелочей. Вот оно, всё моё имущество. Я — перекати поле. Зацепился было за торчащий из земли кол, но порыв ветра сорвал меня, и я снова качусь дальше, бесцельно и глупо. У меня не осталось ни страховки, ни документов, какие были у меня в то время, когда я ещё служил в фирме. Единственное, что могло служить хоть каким-то, пусть и сомнительным, но удостоверением моей личности, была грошовая печатка, которую я приобрёл, чтобы завести на почте сберегательную книжку. Но даже от неё проку было мало, поскольку в книжке значился мой старый адрес в Нисиномия. Я не мылся уже несколько дней. Я провёл рукой по подбородку. Щетина царапала кожу.

Я еду в Тэннодзи. Каким словом я живу теперь? Глупость? Мальчишество? Уже в который раз затаившийся в сердце трус терзал меня, грыз изнутри. В полдень я всё ещё был в Асия, позорно сидел на камне в тени соснового леса на берегу. Мои руки от запястьев и до предплечий покрылись морским загаром. В конце концов я понял, что кроме как в Тэннодзи мне ехать некуда.

Поезд въехал на станцию. Почему-то перед глазами вдруг всплыло лицо девочки, бежавшей за женщиной на велосипеде. Станция была большая. Для одной только окружной линии были выстроены целых две платформы — одна для внутреннего, а другая для внешнего кольца — расположенные друг против друга. Да ещё и нескончаемый людской поток вечернего часа пик… Сможем ли мы встретиться? Я взглянул на часы. До семи время ещё было.

Я вышел на платформу и остановился. Если мы станем искать друг друга одновременно, шансов встретиться будет ещё меньше. С каждой минутой на душе становилось тяжелее. В толпе на противоположной платформе я увидел её. Вздрогнув, узнал в ней ту, босоногую. Она шла в противоположную сторону в белой блузке и белой юбке, отыскивая меня. Скоро её глаза найдут меня, вырвут из настоящего и бросят в неведомое будущее. Она уходила всё дальше. Неотрывно глядя ей вслед, я пошёл по своей платформе в ту же сторону. Пошёл невольно, словно ноги сами приняли решение последовать за ней. Ая обернулась. Я остановился. Она увидела меня. Вздрогнула. На миг напряжённо застыла. Затем на её губах промелькнула улыбка. Но в следующую секунду её глаза снова напряглись. Она сделала знак пальцем, давая понять, чтобы я ждал её здесь. Как раз в этот момент к её платформе подошёл поезд. Мне показалось, я мельком увидел, как она торопливо спускается по лестнице. Подумал, что ещё несколько секунд, и бежать будет поздно. Но стоял, как истукан, на том же месте.

Ая шла ко мне. Казалось, какое-то измождённое до предела животное приближается ко мне медленно, но непреклонно, ни на секунду не сводя с меня глаз. Хотя нет. Всякий раз, когда она опускала глаза, на её лицо ложился сгусток тьмы. И приближавшееся ко мне животное было словно облечено в эту тьму с ног до головы. Было время заката, когда служащие едут с работы домой. Каждый выглядел смертельно уставшим. Но Ая выглядела совершенно иначе, выделялась на фоне городской суеты, отстранённая, ледяная. Вытянув губы, она улыбнулась.

— Прости меня, ладно?

— Да нет, что вы…

Ая пошла вперёд.

— Никак не удалось к двенадцати поспеть.

— …

— А ты успел?

— Нет.

— Да ты что! А я, дура, переживала, думала, ты в полдень приехал! Я ведь в два пришла. Искала тебя, искала. Даже на улицу раз вышла. Чуть с ума не сошла.

— Извините.

— Да не извиняйся ты. К тебе ж Сай вечером приходит, дождаться надо было, да?

— Нет, он уже не приходит.

— Это почему ещё?

— Я вам потом расскажу.

Мы прошли турникеты. Она — с большой матерчатой сумкой в руках, я — в сандалиях гэта и с большой котомкой в руке. Вид у меня был неприглядный. Некоторое время мы блуждали, тщетно пытаясь найти выход. Моя котомка то и дело бестолково била нас обоих по ногам. Но выбросить её я не мог. Я без колебаний распрощался с зимней одеждой и туалетными принадлежностями, но без вещей, лежавших в котомке, мне просто не выжить. Я положил свою кладь в шкафчик камеры хранения на станции и запер его на ключ. Подняв голову, взглянул ей в глаза.

— Давай убежим вместе, — проговорила Ая.

— А?

Она смотрела на меня, прикусив губу.

— Куда? — спросил я.

— На тот свет.

Я сглотнул. Наконец я прикоснулся к ней. Прикоснулся к её душе. Ая всё ещё смотрела на меня. Очевидно, увидев мою котомку, она в общих чертах поняла, как обстоит дело. Я открыл было рот, но слов не нашёл. Ая повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Её плечи словно дышали отчаянием. Я же стоял совершенно неподвижно, словно врос в землю. С каждым шагом Ая уходит, уходит всё дальше. Я почувствовал, что снова начал вытекать из себя. И бегом нагнал её.

Она шла молча, глядя перед собой пустыми глазами. Я сошёл на этой станции впервые. Мы шли по бойкой торговой улице, залитой ядовитым неоном вывесок, но где мы были и куда шли, я не знал. Очевидно, её загнали в угол, откуда выбраться живой ей не удастся. Она шла молча, и вывески окрашивали её спину, каждая в свой цвет. Я почувствовал, как тёплая кровь шевельнулась в ногах, поползла вверх, словно закипая. Мы свернули в полутёмный переулок.

Прошли ещё немного, и Ая остановилась. Открыла дверь ресторана, вошла. Я последовал за ней. Помещение было тесное, но вытянутое вглубь. Ая села за столик на двоих спиной к двери, поэтому я обошёл его и сел напротив.

Подошёл официант. Ая заказала жареные в масле креветки, жареные внутренности угря и ещё что-то. Официант спросил меня:

— Вам того же?

Я взглянул на неё, ответил:

— Да.

Моё сердце корчилось в агонии, и я сидел совершенно неподвижно, не в силах шевельнуться. Ая тихо сказала:

— У тебя деньги есть?

— Есть. Но совсем немного. За эту еду я заплатить могу.

— Мне десять миллионов иен нужно.

— А? — ошеломлённо воскликнул я.

— На худой конец пять.

— …

— Если не достану, моего брата засадят в бочку, зальют бетоном и утопят в море возле Даймоцу.

Подошёл официант с пивом, и ей пришлось замолчать. Я вспомнил, как утром кричал перед моей комнатой её брат.

— Брат прикарманил собранные шайкой деньги и накупил на них банковых билетов.

Откупоренная бутылка пива и два пустых стакана стояли на столике.