– Справедливости ради, – наконец говорит Эна, – старт мне достался полегче, чем некоторым, вроде тебя. Человеком в том смысле, как это здесь понимают, я никогда не была. С моей нынешней точки зрения, разница несущественная, но объективно, она достаточно велика. Для простоты предлагаю считать, что я родилась в стране фей, но таких… с ограниченными возможностями.

– «Феи с ограниченными возможностями» это пять. Надо будет запомнить.

– Запоминай, – великодушно соглашается Эна. – Собственно, только и хотела сказать, что на моей изначальной родине, при всех ее несомненных достоинствах, мало кому удавалось играть в подобные игры с реальностью, а у меня получилось с первой попытки, стоило захотеть. Только у меня был не мост, а пирс. Он уплыл далеко в открытое море, оставаясь при этом на месте, но обе позиции были в равной степени правдой, как сейчас у тебя. Мне к тому времени, если пересчитывать на ваши реалии, исполнилось примерно лет пять. В общем, мало. Но воля изменить мир – неизвестно как именно, непонятно зачем, просто так, потому что я есть, и это надо отметить – во мне впервые проснулась тогда. С тех пор мне известно, что я – воля мира быть измененным. Кроме воли ничего нет.

– Воля мира быть измененным, – повторяет ее собеседник. – Надо бы мне поскорее забыть эту формулу, чтобы однажды додуматься до нее самому.

– Забывай, – соглашается Эна. – Дело хорошее. Я за тебя спокойна, додумаешься как-нибудь. А пока давай, тормози понемногу. Причаливай. А то с таким пассажиром хрен знает куда уплывешь. Ты-то ладно, что тебе сделается. Но с мостом неудобно получится. Будь ты хоть сто раз местным духом-хранителем, нельзя отбирать у города мост!

Мост, напоследок подпрыгнув на волнах, как рыбацкая лодка в шторм, замирает на месте, а река, спохватившись – чем я тут вообще занимаюсь? о чем задумалась? заснула, что ли? – снова течет.

Эна наконец оборачивается, поправляет очки, но пока не снимает, еще не время, потом. И говорит, как ни в чем не бывало:

– Привет. Отлично выглядишь. А все потому, что я тебе в прошлый раз уши не оторвала. Уши тебе к лицу. За это с тебя причитается. Я сегодня узнала про удивительный Немилосердный суп, ради которого некоторые искушенные в наслаждениях существа готовы идти на серьезные жертвы. До сих пор я ваш притон стороной обходила, просто из деликатности. Но теперь мое терпение лопнуло. Веди.

Тони

Проснулся поздно, в обед, зато сразу таким счастливым, хоть святых выноси; хотя выносить-то как раз нелогично, они что, наказаны? Нет уж, святых – вноси.

Впрочем, никого не внесли и не вынесли, и это, конечно, к лучшему. Человек рожден для счастливого одиночества по утрам. Тони и так-то обычно просыпается чрезвычайно довольным – и очередным новым днем, и фактом своего существования как таковым, а особенно его, существования, качеством – но сегодня это просто праздник какой-то. «Был бы прибор, замеряющий уровень счастья при пробуждении, наверняка зафиксировал бы мировой рекорд, – весело думал Тони, пока ставил на плиту кофе и сковородку. – Когда ты повар, одинокое утро – твой единственный шанс пожарить здоровенный омлет и ни с кем потом не делиться. Всегда бы так!

Ай, нет, не надо всегда, – спохватился Тони, вспомнив другие утра, когда ему приходилось делиться завтраком, и это тоже было чистое счастье, просто иного рода. – Давай через раз.

Да что ж такое со мной творится? – удивлялся Тони, жонглируя кофеваркой и сковородкой, не на публику, которой тут не было, а просто так, от избытка чувств и всего остального. От избытка себя самого. – Был бы деревом, точно сейчас зацвел бы! – смеялся Тони, отправляя в рот первый горячий кусок. – Теперь понятно, почему они иногда не в срок зацветают, хотя впереди зима, темнота, мороз».

Сам не заметил, как смел весь омлет прямо со сковородки. Налил себе кофе, пил его, не присев – не прибирался, ничего не готовил, просто ходил по пустому кафе, зачем-то выглядывал в окна, ставил чашку поочередно на все столы, снова брал. Думал: вот интересно, это мое чересчур хорошее настроение или Тони Куртейна? Когда очередной экзистенциальный ужас случается, сразу ясно – валим на двойника, он это дело умеет и практикует, видимо, чтобы форму не потерять. А когда без особых причин вот так замечательно – поди разбери.

Думал и сам над собой смеялся: ну я красава! Лишь бы рациональненько все объяснить! Нормальные люди в таких случаях валят все на гормоны, и что там еще в организмах бывает, а я – на двойника из соседней реальности. Но по сути-то один и тот же процесс – беспомощная попытка рационализации необъяснимого. Ай да я! Впору писать мемуары: «Как провести десять лет в мире духов и остаться дураком»… Блин, не десять, пятнадцать! Или уже даже больше? В любом случае, отличная получилась бы книжка. Модная. И обучающие тренинги в интернете можно потом проводить.

Но вместо того, чтобы немедленно сесть за создание модной обучающей книжки, Тони спустился в подвал. Осмотрел свои запасы холстов и красок. Прямо скажем, негусто. Давно их не пополнял. И совершенно напрасно. Будь ты хоть сто раз мистическим существом никому не понятной природы, а особо расслабляться не следует: буквально в любой момент в тебе может проснуться дикий первобытный художник и потребовать в хищные волосатые лапы щетинную кисть.

Короче, три холста, натянутых на подрамники, он в подвале нашел. Один подрамник кривой, как тропы пьяных сновидцев, но два других вполне ничего. «И несколько тюбиков краски – масляной, не акрила, сохнуть будут примерно вечно, зато как она пахнет! – вспомнил Тони. – Это же лучший в мире запах – масляной краски и разбавителя, вот он, почти половина флакона, спасибо, боже, номер четыре, пинен.

Как же я, оказывается, соскучился! Ну, сам дурак – так долго не рисовать. Чуть ли не с прошлого года, – думал Тони, с усилием выдавливая на палитру подсохшие краски из тюбиков. Изумрудная, травяная, виридоновая зеленая, окись хрома, желтые охры с кадмием – ну и набор! Сезонный, для осенних пейзажей. Как будто нам с природой выдали один комплект на двоих», – понял Тони, поглядев в то окно, из которого виден обычный двор, тот самый, куда попадаешь, когда выходишь из дома, а не с трудом постижимое черт знает что.



Ничего не готовил, даже какой-нибудь дежурный суп на плиту не поставил, был совершенно уверен, что сегодня в кафе никто не придет. Обычно именно так и бывает: если Тони не до готовки, клиенты и не приходят – вот уже хотя бы поэтому имеет смысл держать не какое попало, а волшебное невидимое кафе, наваждение класса Эль-восемнадцать, как Стефан его называет. Когда не хочешь работать, ты как бы вовсе не существуешь ни для кого, кроме близких друзей, которые, если что, сами картошку почистят и сварят. Или пожарят. И может быть даже, если звезды удачно встанут, не спалят при этом ни единой сковороды.

Но на закате, когда Тони поневоле прервал работу, потому что стало слишком темно, и как раз прикидывал, принести из подсобки специальный прожектор или просто включить верхний свет, дверь распахнулась, и в кафе нетвердой походкой вошел Вечный демон Виктор Бенедиктович. Отличный мужик, но близким другом Тони его не назвал бы. И даже постоянным клиентом. Демон Виктор Бенедиктович – редкий гость. Поэтому чистить картошку его не посадишь. И в супермаркет за хлебом для бутербродов не попросишь сгонять.

Тони приготовился извиниться: «Сегодня кухня закрыта», – в утешение налить гостю рюмку настойки за счет заведения и распрощаться до лучших (для клиентов) времен. Но демон Виктор Бенедиктович сказал с порога таким трагическим голосом, словно пришел пробоваться на роль короля Лира:

– Как чувствовал, что окажусь тут некстати, ноги сами поворачивали назад. Но я все равно пришел. Извините. В другой день не стал бы столь бесцеремонно навязывать вам свое общество. Но это мой самый последний шанс еще раз отведать вашего Немилосердного супа. Нынче домой ухожу.

– Домой? – удивленно переспросил Тони, который еще толком не вернулся к реальности, вернее, к тому, что здесь ее с грехом пополам заменяет, и теперь тщетно пытался сообразить, при чем тут какой-то дом.

– Командировка внезапно закончилась, – объяснил демон Виктор Бенедиктович. – Знаете, сам до сих пор не могу поверить, что все настолько удачно сложилось! Я еще в полдень мог отсюда уйти. Но решил дотерпеть до вечера и зайти попрощаться – с вами и с вашим великим Немилосердным супом. Честно говоря, в первую очередь с ним.

После таких его слов повар Тони молча отодвинул в сторону беснующегося художника Тони и пошел к плите. Потому что не каждый день сюда являются демоны – то есть сами-то демоны как раз практически каждый день, но демоны, желающие в последний раз вкусить Немилосердного супа перед отбытием в свой удивительный демонический мир, все-таки далеко не каждый. На самом деле Виктор Бенедиктович вообще первый такой. Свинством было бы разбить ему сердце. В смысле, не накормить.

– Только придется подождать, – сказал Тони гостю. – Как минимум, полчаса. Я могу ускорить некоторые процессы без ущерба для конечного результата, но есть несколько ключевых моментов, когда суп лучше не трогать. Он должен входить во вкус с удобной ему скоростью, без грубого вмешательства, сам.

Демон Виктор Бенедиктович кивнул:

– Конечно-конечно! Не торопитесь. Пусть варится, сколько надо. Полдня ждал и еще подожду.



Суп варил в самой большой кастрюле на двадцать пять литров – чего мелочиться. Не пропадет. Немилосердного супа много не бывает, это давно известно. Особенно в такие холодные осенние вечера. Ну и, в общем, Тони уже понимал, что за едоками дело не станет. Предчувствовал их скорое появление. Совсем не сердился, что нарушились его планы всю ночь беспрепятственно красить холсты, но удивлялся: раньше я всегда сам командовал парадом событий, как мне надо, так все и складывалось. Почему вдруг сегодня нет?

Демон Виктор Бенедиктович съел три большие тарелки Немилосердного супа, ну и Тони с ним за компанию полторы. Выпили на дорожку по рюмке настойки на несбывшихся диких сливах, она простая, но силы и нежности в ней, пожалуй, побольше, чем во всех остальных. Потом гость положил на стойку бумажник, сказал: «Мне больше не надо, а вам пригодится. Вы же продукты, как нормальный человек покупаете, а не достаете откуда-нибудь с речного дна». Судя по толщине бумажника, это был самый дорогой ужин в мире. Льют сиротские слезы Рамзи и Дюкасс[21]!

С трудом, кряхтя, едва сгибая колени, демон Виктор Бенедиктович вскарабкался на подоконник, на прощание обернулся, улыбнулся так ослепительно, что из-под морщинистого человеческого лица явственно проступил причудливый полуптичий лик, вспыхнул разноцветным праздничным пламенем и взлетел в затянутое тучами небо альтернативно падучей звездой.

«Блин, красиво, – подумал Тони. – Всем бы так уходить! И ведь не нарисуешь такое, хоть на куски изорвись. В динамике – невероятное зрелище, но на холсте точно получится ерунда».



От этих мыслей внутренний художник, временно обезвреженный внутренним поваром, очнулся и с воплем – ну это мы еще поглядим! – метнулся к холсту, но сегодня явно был не его день. Дверь опять распахнулась. На пороге стоял Иоганн-Георг, и в первый момент Тони подумал, что вот это как надо гость, с ним рисовать даже круче, чем в одиночку. Ну и за хлебом все-таки надо бы выйти. Самому неохота, а его как раз можно попросить.

Но увидев его лицо, Тони внутренне содрогнулся и невольно подумал, совершенно как в старые времена, когда они оба были людьми в человеческом мире: «Интересно, это он напился до изумления, наширялся, или просто о смысле жизни задумался?» – потому что со стороны отличить невозможно, ясно только, что этот ласковый яростный взгляд никому ничего хорошего не сулит. Впрочем, сразу опомнился – как это «ничего хорошего»? Ничего, кроме хорошего, теперь у нас так.

И только потом Тони заметил, что старый друг пришел не один. За его спиной стояла очкастая тетка – почти такая же высоченная, в возрасте, но не седая, а ржаво-рыжая, как сгоревшая жарким летом каштановая листва. И, несмотря на ее приветливую улыбку, как-то сразу стало ясно, что за «не сулит ничего хорошего» – это сегодня к ней.

– Мы тут это… – начал было Иоганн-Георг, но запнулся, рассмеялся, махнул рукой и рухнул на ближайший ко входу стул: – Короче, выпить налей. Срочно. А то у тебя тут так умопомрачительно пахнет пиненом и маслом, что я сейчас окончательно просветлею и цинично у вас на глазах вознесусь. И кукуйте потом без меня. Но немедленно выпить обычно помогает от досрочного вознесения. И сейчас поможет. Наверняка.

– Прикидывается, – успокоила Тони рыжая тетка. – Никуда он не вознесется. Рано еще ему! Но выпить и правда не помешает – за встречу. Я Эна. На самом деле, совершенно не такая ужасная, как тебе сейчас показалось. То есть вообще не ужасная. Просто ко мне надо привыкнуть. Но это обычно довольно быстро случается. Привет.

Шагнула к Тони и, не церемонясь, его обняла. И тогда Тони понял, что сам сейчас, чего доброго, вознесется по примеру демона Виктора Бенедиктовича, по удачно проложенной им траектории, сияющей звездой в небеса.

Но будучи ответственным гостеприимным хозяином, Тони как-то остался на месте и спросил вполне человеческим голосом:

– Настойка на несбывшихся сливах всех для начала устроит? Просто бутылка уже откупорена. И под рукой.



Взял с полки стаканы – какие могут быть рюмки, дураку ясно, что с такими гостями малыми дозами не обойдешься, – и собрался было разлить настойку, но в этот момент все три окна, включая ведущее в неизвестное даже Стефану измерение, распахнулись настежь, и в помещение с ревом ворвалась волна – три волны, или целое море, а может быть, даже весь Мировой океан, бесконечно огромный, но, по крайней мере, спасибо боже, не особо холодный. «Навскидку градусов двадцать», – думал Тони, пока тщетно пытался вынырнуть на поверхность. – Шикарная температура воды для октября».

К счастью, больше ничего подумать он не успел, а ведь мог бы! И это были бы крайне неприятные мысли, вроде «ну все, холстам трындец, и плите заодно». Но прежде, чем образ погибших в бушующих волнах материальных ценностей встал перед его внутренним взором, в кафе снова сделалось сухо, тихо и мирно, словно не было никаких бушующих волн.

– А почему всего три стакана? – удивился Нёхиси, снимая шикарный водолазный шлем из красной меди; под шлемом обнаружилась на удивление традиционная человеческая, только почему-то бритая наголо голова. – Понимаю, у вас тут теперь новый культ поклонения Бездне; никаких возражений, сам бы на вашем месте его основал. Но это не повод вот так резко перестать приносить жертвы старому доброму локальному божеству в моем лице. Я милосердный. И беспредельно полезный в хозяйстве. Я, например, хлеба купил, – и торжествующе взмахнул над головой авоськой с батоном.

«Круто, конечно, – подумал Тони, метнувшись за четвертым стаканом. – Но будем честны, батон – это нам на один укус».

– За кого ты меня принимаешь? – укоризненно спросил Нёхиси. – Естественно, этот батон до утра не закончится. Но правда, только если его не ломать руками, а аккуратно резать специальным хлебным ножом.



Немилосердный суп пользовался грандиозным успехом; впрочем, сегодня все пользовалось грандиозным успехом – и суп, и горячие бутерброды, на скорую руку сделанные из бесконечного батона и вымышленного сыра, который всегда как-то сам заводится в холодильнике, главное, ему не мешать, и настойки, все четыре бутылки… нет, уже пять. «Иногда трое гостей это гораздо больше, чем дюжина, – думал Тони, разливая по тарелкам остатки супа. – И чем полторы дюжины. И чем две».

Чувствовал себя легким как воздух, звенящим, как праздничный колокол, но и изрядно контуженным – в точности как в те дни, когда это кафе только-только появилось на месте его пиццерии, и они с основным виновником происшествия, который старательно делал вид, будто все идет по плану, а на самом деле, охренел чуть ли не больше, чем Тони, регулярно обнаруживали себя то текущими по полу, то разбившимися на осколки, то тенями, мечущимися на потолке. Но ничего, как-то справлялись, снова принимали привычную форму, хохотали, как ненормальные от радости и от ужаса, выпили все запасы спиртного, худо-бедно помогавшего им ненадолго слегка протрезветь, но при этом точно, без тени сомнения знали, что это и есть абсолютное счастье, причем еще в мягкой, щадящей форме, в какой они, возможно, смогут его пережить. «Ну значит, – оптимистически думал Тони, доставая из духовки противень с новой партией подрумянившихся бутербродов, – и сейчас тоже смогу».



В конце концов Тони все-таки выдохся, рухнул на стул, положил руки на стол, голову опустил на руки, сказал:

– Все, дорогие мои, дальше сами. Давно так не уставал.

– Ну так просто кофе надо сварить, – спохватился Иоганн-Георг. – Сейчас быстро поставим тебя на ноги. А с них, как мы любим, на голову. И повторим.

– Давно пора было! – оживилась рыжая Эна, до сих пор помалкивавшая, то ли из деликатности, то ли потому что не имела привычки говорить с набитым ртом. – Ты же всю дорогу расписывал, как варишь кофе. Обещал меня удивить.

– Забыл, представляешь? – улыбнулся тот.

– Забыл?! – восхитился Нёхиси. – Ты забыл сварить кофе? Чтобы похвастаться? Ты?! Я был уверен, это для тебя, как дыхание. А иногда даже вместо дыхания – помнить, что в мире есть кофе и его обязательно надо срочно сварить.



Кофе, надо сказать, отлично подействовал. Сперва у Тони открылись глаза, потом голова перестала клониться к столешнице. А потом он весь целиком встал. И легкость, и звон во всем теле, и острое счастье не то что ослабли, просто стали восприниматься как норма. Словно всегда было так.

«А может, кстати, и было, – думал Тони, отправляя в духовку очередную партию гренков для ненасытной компании. – По идее, а как иначе-то? Все-таки у нас тут не Мидгард для общего пользования, а наваждение класса Эль-восемнадцать, или как там его».

– Я поняла, почему у тебя еда такая вкусная, – вдруг сказала ему Эна. – Ты, конечно, отличный повар, спору нет. Но на тебя еще и свойства этой иллюзии работают. У вас тут уникальная смесь обычной материи человеческого мира с тонкой материей сновидений, плюс фрагментарные вкрапления материй разных миров; как минимум, четырнадцати, а может и больше, я противница точности, не стану считать. Нарочно такого, пожалуй, и не сделаешь, только наобум, сдуру, не имея ни малейшего представления о границах возможного. Шикарно получилось. Нет слов.

– Спасибо, – отозвался Иоганн-Георг. – Я старался. Собственно, до сих пор стараюсь иметь представление о границах возможного как можно реже. В идеале, совсем бы его не иметь.

– Старайся дальше, дело хорошее, – кивнула рыжая. – Но важно сейчас не это. А то, что от смеси разных материй вкус еды становится сложным, как будто ее из одних и тех же исходных продуктов приготовили одновременно в разных мирах. Короче говоря, чистая физика. Интересный эффект! Но твоих заслуг это совершенно не умаляет, – добавила она, заметив, что Тони, уже давно привыкший считать себя кулинарным гением, слегка приуныл. – Эти материи настолько разные, что обычно не соглашаются соединяться. Но соединяются как миленькие в твоих руках.

– Похоже на то, – невольно улыбнулся Тони. – То-то у меня всегда ощущение от готовки, будто я немножко школьный учитель. И не просто размешиваю и шинкую, а воспитываю распоясавшееся хулиганье.

– Правильно чувствуешь, – кивнула Эна. – И воспитываешь как надо. За твою еду можно душу продать. А я бы, кстати, и продала, пожалуй. Точнее, сдала бы в аренду. Ненадолго, конечно. Скажем, на год – полтора.

– Что? – изумленно переспросил Тони. – За мою еду – душу? Ну, слушайте. Спасибо, конечно. Но я вас и так с удовольствием в любой момент накормлю.

– Вот был бы здесь сейчас Стефан, – мечтательно вздохнул Нёхиси, – поймал бы тебя на слове и немедленно подсунул хотя бы годичный контракт.

– Стефан – дааа! – рассмеялась Эна. – Но у него этот номер со мной не прошел бы. Он для этого недостаточно круто готовит. То есть вообще никак. Он только бутылки откупоривать мастер. А Тони – другое дело. Видишь, я нарочно сама нарываюсь. А он не ведется. Ну так мне теперь еще больше надо! Кого не раззадорит отказ?

Тони хотел было сказать, что он ни от чего пока не отказывался, просто еще не понял, что происходит – какая душа, какой, к лешим, контракт? Но слова, казавшиеся вполне подходящими к случаю, пока крутились в его голове, смущенно затормозили на выходе, поэтому вместо человеческой речи у него получилось что-то вроде протяжного «мяу».

Рыжая тетка смотрела на него с веселым сочувствием, как опытный парашютист на клиента, пристегнутого к нему для совместного прыжка.

– Может показаться, что я шучу, – сказала она. – Но на самом деле это серьезное предложение. И выгодное нам обоим. Сейчас, погоди, объясню.

Встала, открыла буфет, где Тони держит настойки, достала очередную, наугад. Настойку на пепле сгоревших записей. Тони совершенно случайно ее изобрел – шел однажды мимо гаснущего костра, в котором тлели бумаги, и подумал: интересно, что будет, если на этом пепле сделать настойку? Я же понятия не имею, что там было написано. Может, заметки на память, может, любовные письма, или записи карточных игр, или вообще черновик романа? Вот сделаю, выпьем и поглядим.

И теперь он, конечно, заново гадал, что там было, и как это могло отразиться на вкусе настойки. И не лучше ли открыть какую-нибудь другую бутылку. Все-таки гостья такая… Непростая, короче, гостья. Не хотелось бы чем попало ее поить.

– Это были старые договоры, доверенности и счета, – сказала Эна, отвечая на его мысли. – Сомневаюсь, что вышло вкусно. Зато идеально подходит к случаю. Обожаю вписываться в контекст.

Вкус у настойки и правда получился так себе. Не ужас-ужас, просто не шедевр, как обычно. «Надо же, – удивился Тони, – моя настойка, и вдруг не шедевр!»

– Отлично зашло! – обрадовалась Эна. – Вот теперь можно вести серьезный деловой разговор! Слушай меня внимательно. Штука в том, что, согласно правилам, которые проще назвать законами природы, чем подробно объяснить, откуда они взялись, зачем существуют, и какими силами поддерживаются, мне нельзя надолго поселиться в вашем городе. Не то чтобы кто-то мог мне запретить, а потом наказать за ослушание; будем честны, это вряд ли. Просто от моего длительного присутствия необратимо нарушится порядок вещей – весь сразу, а не фрагментами, как мы любим. А это вам, да и мне самой пока ни к чему. При этом мне тут интересно и нравится. Прямо сейчас уходить неохота. Я бы еще у вас пожила! А единственный способ задержаться здесь, не нарушая законы природы, – контракт. Я имею в виду типовой шаманский контракт с высшим духом. Вроде того, что Стефан в свое время заключил с этим красавцем, – она кивнула на невероятно довольного таким поворотом Нёхиси. – Из меня, конечно, примерно такой же дух, как из тебя шаман. Но в правила мы оба, хоть с натяжкой, да втискиваемся. И скажу тебе честно: ты – мой единственный шанс. Потому что составление контракта возможно только после того, как дух, благодаря усилиям шамана, испытает наслаждение настолько высокого уровня интенсивности, что искренне, всем своим существом захочет его отблагодарить. Обычно этот эффект достигается специальными ритмами, почти для каждого можно подобрать свой, но меня такой ерундой не проймешь, не стоит даже пытаться. Я сама себе лучший в мире ритм. Однако все же не сама себе суп, вот в чем штука! И твой острый суп меня покорил. Иными словами, приблизил к нужному уровню наслаждения. То есть формальные условия соблюдены.

Из всего этого совершенно ошеломленный Тони пока понял только про суп – что тот оказался достаточно вкусным, чтобы за него действительно можно было продать душу. Официально. С контрактом. Вот это поворот!

– Что, правда настолько крутой суп получился? – переспросил он.

Рыжая тетка нетерпеливо передернула плечами:

– Мы с тобой не настолько давно знакомы, чтобы ты успел убедиться, что я никому не делаю комплименты. Не хвалю просто так, желая сделать приятное. Поэтому просто прими во внимание, что в подобных вопросах не врут. Было бы не настолько круто, мы с тобой просто контракт не смогли бы составить. А мы можем. Ты давай, не сиди, бумагу тащи.

Тони огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, где у него тут бумага. Спросил:

– Салфетки не подойдут?

– Я бы вам не советовал, – вмешался Нёхиси. – На твоих салфетках нарисованы осьминоги. Это может фатально изменить смысл. Для контракта обязательно нужна чистая поверхность. Лучше белого цвета. Я где-то читал, белый цвет – это смесь всех спектральных цветов. Не уверен, что это действительно имеет значение, зато красиво. А значит, и для договора хорошо.

– Боюсь, белый у меня тут только холст, – растерянно сказал Тони.

– Ну и отлично, – нетерпеливо кивнула Эна. – Давай свой холст и что-нибудь, что оставляет на нем зримые следы… Так. Точный текст договора кто-нибудь помнит? Или мне придется извлекать его из своих потаенных глубин?

– Извлекай, – вздохнул Нёхиси. – Стефан в отъезде, а он у нас единственный бюрократ. Я-то, как только срок моего временного контракта закончился, первым делом навсегда, необратимо его забыл!



– Ты хороший художник, – заметила Эна, ловко орудуя кистью и косясь при этом на другой, уже зарисованный холст. – Но все-таки хуже, чем повар. Потому что практикуешься реже. Оно и понятно: у тебя даже не столько времени нет, сколько внимания не хватает. Куда тебе еще и картины, когда вокруг такое творится. И ладно бы просто творилось, ему еще подавай обед! Тебе нужны выходные, это любому понятно. А то сидишь тут на кухне, как приговоренный. И пашешь ежедневно, как вол.

– Пашу, – согласился Тони, зачарованно наблюдая, как на холсте появляются буквы какого-то неведомого языка, странные знаки всех оттенков желтого и зеленого цвета, какие в его палитре нашлись. – Но быть мной и пахать это счастье. Отличный мне вынесли приговор.

– Отличный, – согласилась рыжая тетка, поправляя сползающие на кончик носа очки. – Не приговор, а приз! В интересной такой лотерее. Тем не менее, выходные тебе точно не помешают. В жизни должно быть разнообразие. Разнообразие – это, собственно, и есть жизнь! И теперь оно тебе обеспечено. В смысле, разнообразие. И выходные тоже. Буду тебя иногда подменять.

– Подменять?! – Тони ушам своим не поверил.

– Ну да. Согласно контракту. Вот как раз прямо сейчас вписываю свое генеральное обязательство: работать на тебя в обмен на твою еду. Но ты особо не расслабляйся. Есть я буду каждый день, а работать – не каждый. Ох, не каждый! Изредка. Иногда. Если бы ты сам составлял контракт, мог бы закрутить гайки, а так – не можешь. Не хватает юридической компетенции! А я в этих делах не то что собаку, а трех белых карликов съела. Так что контракт сохраняет за мной максимально возможную в положении плененного духа свободу действий. Извини, дорогой, но в деловых вопросах следует блюсти свои интересы. И я их сейчас прямо у тебя на глазах бессовестно и бессердечно блюду!

Тони наконец пришел в себя настолько, чтобы сказать с максимально доступной ему суровостью:

– Еще чего не хватало – каждый день за меня работать! Кто ж вам даст?!

– Наняться в помощники к трудоголику – лучшее, что может произойти с бездельником, – удовлетворенно кивнула Эна. – Я всегда умела хорошо устроиться, факт. Но иногда отдыхать ты теперь все-таки будешь, причем получая от этого колоссальное удовольствие. Твое удовольствие – обязательное условие. Вписываю его в наш контракт. Так, теперь возьми эту штуку в руки, я подпишу договор. Это важно: в момент подписания договора шаман должен держать его в руках или в удобной для обеих сторон точке пространства, но обязательно своей волей, или силой, или руками, или щупальцами; короче, неважно чем, лишь бы сам держал!

– Охренеть вообще, – сказал Тони, сняв с мольберта подрамник с холстом. – Хорошо, что вы меня предварительно напоили, а то бы я точно свихнулся…

– Мы тебя напоили? – изумился Нёхиси. – Правда, что ли? А независимому наблюдателю в моем лице показалось, ты нас!

– Вы меня доконали своей канцелярией, – вдруг сказал Иоганн-Георг таким страдальческим голосом, что Тони в первый момент поверил и почти испугался. – Ишь чего удумали, ироды! Договоры подписывать! Официальные! В моем присутствии! Еще и чистый холст на бюрократию извели. Ничего святого! Воистину пришел конец времен. Часть вод становится полынью по вкусу, особенно некоторые настойки, и многие люди умирают от этого. Например, я.

С этими словами он откинулся на спинку большого черного офисного кресла, издал душераздирающий стон, смежил веки и – все-таки, слава богу, не умер, а то ли грохнулся в обморок, то ли просто крепко уснул.

– У него, как принято говорить в таких случаях, травма, – объяснил Нёхиси. – Причем производственная. Он однажды работал начальником чего-то бессмысленно скучного – давно, в свои человеческие времена. И всякие договоры с утра до ночи подписывал. Или, наоборот, с ночи до утра? Точно не помню, но подписывал, факт. Продержался на этом месте недолго, но для травмы как раз хватило. Ничего, он сильный, он справится. И однажды снова обретет чудесную способность брать в руки папку с деловыми бумагами, сохраняя человеческий облик и не издавая страдальческий вой.

– А кресло-то откуда взялось? – спросил Тони. – У меня такой мебели отродясь не было. Даже ты ничего подобного в дом не приволок, когда решил украсить кафе избранными сокровищами городских помоек. Но от кресла твое милосердие нас все-таки не спасло.

– Точно не знаю, – признался Нёхиси. – Я так внимательно следил за составлением договора, что пропустил момент появления кресла. Но готов спорить, оно от твоей настойки на документах отросло. Это называется «тяжелый побочный эффект». На самом деле ничего страшного, к утру отвалится. В смысле, само пройдет.

Я

Я просыпаюсь, по ощущениям, примерно в одиннадцати местах одновременно, а это слишком даже для меня. Даже для меня после вечеринки формата «уснул, где упал». Но может, кстати, я просто упал в одиннадцать мест сразу? Вот это вполне на меня похоже. Мог.

Когда из множества мест, в которых одновременно проснулся, надо выбрать одно, чтобы там уже аккуратно встать, глаза разбегаются. Не то чтобы все они одинаково хороши, одно из них вообще на улице, точнее, на речном берегу, другое в паршивом хостеле, в душном вонючем номере на дюжину человек, третье – в IKEA, прямо на стенде; надеюсь, я там достаточно элегантно лежу, чтобы поднять продажи красных диванов BACKABRO и клетчатых пододеяльников MOSSRUTA. Но есть и более комфортные варианты, включая двухэтажную кровать в детской спальне с плюшевым крокодилом под боком, и номер в шикарном отеле, понятия не имею, в каком, я в шикарных отелях не то чтобы разбираюсь; может быть, кстати, зря – просыпаться в таком оказалось приятно. Короче, выбрать есть из чего! Но в моем положении надо заботиться не столько об удовольствии, сколько о точности попадания. Поэтому первым делом я проверяю, в каком из вариантов есть кот.

Нёхиси любит спать, превратившись в кота; с тех пор как впервые попробовал, за уши его не оттащишь. Вроде такой любитель разнообразия, а котом готов становиться практически каждый день. Впрочем, по-человечески его можно понять. Совершенно не сомневаюсь, что спать котом так же приятно, как, к примеру, пить кофе, будучи мной. Но почему он при всякой возможности укладывается мне на голову, как обычный нахальный кот, готовый пожертвовать личным комфортом, лишь бы человеку не слишком легко жилось, остается загадкой. В моей голове обычно такое творится, что лично я, будь такая возможность, сам бы с радостью спал хотя бы километрах в пяти от нее.

Ладно, дело хозяйское, о вкусах не спорят. Если Нёхиси для полного счастья необходимо регулярно залезать мне на голову, черт с ним, пусть. Зато в непростых ситуациях вроде сегодняшней становится легко ориентироваться: из множества вариантов выбирай тот, где вздохнуть невозможно, потому что вместо воздуха всюду кот.

Поэтому я открываю глаза не на речном берегу, не на стенде IKEA и, увы, не в шикарном отеле, а как последний босяк под столом; впрочем, грех жаловаться, все-таки не на голом полу здесь валяюсь, а на толстой стопке пледов и одеял. Вторая половина стопки находится сверху, то есть укрыли меня на совесть, даже, можно сказать, спеленали. Узнаю руку Тони. Интересно, я что, буянил? Вроде не должен был. Не те сейчас времена.

В любом случае, надо разворачивать этот кокон и выбираться из-под кота, желательно не особо его потревожив. Иными словами, с предельной осторожностью вынув лапу из уха, а рыжий хвост – практически изо рта. Потому что затем и придумали утро, чтобы у людей был повод пить кофе. А кофе сам себя не сварит; впрочем, в этом доме как раз вполне может, но это будет не то. У меня получится лучше. Значит, надо вставать.



В кафе царит полумрак, потому что окно, которое выходит во двор, закрыто старыми ставнями. А два других нараспашку, но толку от них немного; то есть много, конечно, но не в качестве освещения помещения. От этих окон, распахнутых куда-то в неведомое, совсем другой толк.

Но сварить кофе можно и в полумраке; честно говоря, после такой вечеринки полумрак – самое то. В мире духов не бывает похмелья, но я в этом смысле везунчик, у меня есть человеческая составляющая. И после хороших загулов иногда начинает казаться, что нет вообще ничего, кроме нее. Но сам знаю, что только кажется. Трудно всерьез считать себя совсем уж пропащим, в смысле, окончательным человеком, когда бесстыдно паришь над плитой, потому что ноги, видите ли, пока плохо слушаются. А воспарить – ничего, нормально зашло.

Но после первой же чашки кофе все эти проблемы утрачивают актуальность. Уходят в прошлое, причем сразу в доисторическое, чтобы два раза не вставать. Даже квадратная голова снова приобретает приятную мозгу округлую форму. А жизнь начинает казаться настолько прекрасной, что хоть в обнимку с плитой рыдай от избытка эмоций. Как та смешная девчонка сказала: «Потому что могу!»

Но все-таки рыдать – слишком тяжелое физическое упражнение для неподготовленного меня. Поэтому я не рыдаю, а мою джезву и снова ставлю ее на плиту. Того гляди, Тони проснется. А не проснется, ему же хуже. Впрочем, не хуже. Если что, я и третью сварю.



Тони приходит в чрезвычайно удачный момент, когда третья порция кофе уже готова, а вторую я еще не допил, поэтому мне не жалко делиться. С чувством времени у него все в порядке; возможно, это особенность всех крутых поваров.

– Под стол вы меня, конечно, красиво задвинули, – говорю я, протягивая ему чашку. – Но спасибо хоть не выбросили в окно.

– Зачем в окно? – удивляется Тони. – Мы тебя не «задвинули», а заботливо уложили. Нёхиси сказал, тебе нравится спать под столом.

А. Ну если Нёхиси сказал, значит действительно нравится, уж он-то знает меня. Или раньше когда-то нравилось, или потом понравится. Нёхиси существо нелинейное, нормально, что он путает времена.

– Что это было вообще? – спрашивает Тони, усаживаясь на табурет.

– Да-да, мне тоже интересно, что вчера было? – подхватываю я. – Как я мог так внезапно свалиться? Финал реально не помню. Как будто человеком бухал.

– Это, наверное, бюрократическая настойка тебя свалила, – покаянно вздыхает Тони. – Которая на пепле подписанных договоров и прочего. У тебя даже кресло от нее отросло!

– Какое кресло? – подпрыгиваю я, невольно ощупывая задницу. Потому что – ну вдруг и правда там какое-то кресло болтается. А я не заметил спросонок. И теперь так и буду ходить.

– Офисное, – говорит Тони. – Черное. На колесиках. Такое непростое, начальственное… да не ищи ты его, оно быстро исчезло. А то как бы мы смогли тебя уложить?

– Точно, – наконец вспоминаю я. – Было кресло! Я в нем сидел, крутился, сначала было прикольно, а потом встать не смог. И вы еще развели хтонический ужас. Какие-то контракты подписывали. Это меня и добило – ваше зловещее колдовство.

– Оно меня самого добило, – ухмыляется Тони. – Проснулся сегодня с мыслью: я же контракт подписал! С этой твоей подружкой. Вроде по смыслу она теперь считается плененным духом. Но у меня стойкое ощущение, что плененный дух у нас все-таки я.

– Да ладно тебе, – говорю. – Посмотри на себя в зеркало, какой из тебя плененный дух?

– Ну такой, – после паузы задумчиво отвечает Тони. – Небритый. Но в принципе, вполне ничего. А кто она, эта тетка? Откуда вообще взялась?

– Понятия не имею, – вздыхаю я. – Хреновый из меня теоретик. Но в жизни еще не встречал ничего круче ее.

– Да Бездна же, – сонно бормочет кот, в смысле, Нёхиси. – Персонификация определенной части вселенской силы, ужатая до выносимых масштабов. Как и я, собственно; только у меня часть силы другая. Короче, было бы что понимать.

– Бездна? – растерянно спрашивает Тони. – Персонификация? «До выносимых масштабов»? «Ужатая»? Вряд ли это приятно – уменьшать себя до чужих масштабов, а она ничего, молодец, бодро держится и вовсю веселится… Но зачем ей это вообще? Я имею в виду, что у нас тут такого, чего у нее самой нет?

– Например, твой суп, – напоминаю я. – Он, как я понимаю, существует только в этой точке Вселенной. Хочешь не хочешь, а или ужимайся, или без Немилосердного супа дальше сиди. Ну и вообще – движуха же! Интересно! Игра! Какой смысл быть частью вселенской силы, если время от времени не играть?

– Спасибо, – говорит Нёхиси. – Что-то такое я и сказал бы. Но ужасно лень было окончательно просыпаться, превращаться во что-то антропоморфное и подробно все это объяснять.

С этими словами он поглубже зарывается в одеяла и сворачивается таким уютным клубком, что становится завидно. Почему я сам, черт побери, до сих пор не научился превращаться в кота?!

Правильный ответ: да потому что был занят по горло другими вещами. Движуха, интересно, игра.



– Интересно, еще день или уже все-таки вечер? – меланхолично говорит Тони, явно желая отвлечься от размышлений о повадках Бездн. Ставит чашку на стол, подходит к окну, открывает ставню. Судя по залившему помещение мягкому свету, еще не вечер, но к тому постепенно идет.

Тони стоит у окна так долго, что мне становится интересно, какое чудо он во дворе увидел? Как по мне, у нас довольно скучный двор; впрочем, оно и неплохо. Чтобы уравновесить наше демоническое заведение общепита, вокруг должен быть беспредельно неинтересный двор.

Наконец Тони поворачивается и спрашивает:

– Это твоя работа?

– Что именно? Если солнце на небе, то все-таки вряд ли. Я спал, никого не трогал. Уверен, оно само.

– Да при чем тут солнце? – отмахивается Тони. – Где наш двор?!

Не дожидаясь ответа – и это разумно, где ж я ему возьму ответ, если у меня пока нет даже вопроса? – Тони выскакивает на улицу. А я – куда деваться – следом за ним.



– Ты что-нибудь понимаешь? – спрашивает Тони.

– Что-нибудь понимаю. Я знаю этот двор. Бывший монастырь бенедиктинок. Проходной с Швенто Игното на Доминикону. Очень условно проходной. Когда в конце вон того прохода дверца открыта, можно выбраться на пустырь за гимназией Саломеи Нерис. А когда она на замке – ну, извините. Придется обходить.

– Да, я тоже этот двор знаю, – нетерпеливо кивает Тони. – Но это же не наш двор! Не на Бокшто. Мы, получается, переехали, сами того не заметив? Это твоя работа? – повторяет он.

– Да понятия не имею, – честно говорю я. – Но все-таки вряд ли. Я такие штуки пока не умею; ладно, положим, не уметь – не повод не делать, со мной вечно так. Но у меня и в мыслях не было куда-то переезжать. Может, тоже побочный эффект от твоей документальной настойки и бюрократических процедур? Например, я всем сердцем захотел оказаться подальше от этого ужаса. И случайно нас всех переместил.

– Ясно, – мрачно кивает Тони. – То есть ты не знаешь, как вернуть нас назад?

– Понятия не имею. Думаешь, надо?

– Не знаю, – вздыхает Тони. – Клиентов жалко. Они придут, а нас нет. И что там теперь на нашем месте, вот это еще вопрос.

– Да ничего там особенного. Обычный пустой дом.

Мы с Тони синхронно поворачиваемся. На пороге, который теперь, надо понимать, считается нашим, стоит длинная рыжая тетка в очках, и это, наверное, к счастью. Энин взгляд – все ее взгляды – лучшее, что со мной в жизни было. Но, пожалуй, все-таки не с утра.

– Перепутала! – весело говорит Эна. – С покупками входят с улицы в дом, а не из дома на улицу. Вроде большая выросла, должна бы такие простые вещи уже понимать. Но больше не повторится!.. Ну или повторится. Но нескоро и вряд ли при вас. Ай, неважно, как я вошла, главное, круассаны на завтрак купила, сама их в подворотне не съела, вам принесла. Давай, иди кофе вари! – Голодная Бездна нетерпеливо дергает меня за рукав. – Понимаю, что неохота. Сама ненавижу стоять у плиты. Но кофе у тебя действительно фантастический получается. Желаю еще раз пережить этот незабываемый опыт. Короче, сам виноват.



– Так это твоя работа? – спрашиваю я, водружая на плиту сразу две джезвы. Я бы и четыре поставил, по числу конфорок, но у Тони их, по моему недосмотру, до сих пор только две.

– Что именно? Если жизнь на земле, то вряд ли. Всех своих дел я не помню, но могу спорить, это не мой проект. Я бы все совершенно иначе устроила, уж свой почерк я знаю, – улыбается Эна, явно заранее довольная списком претензий, которые мы с Тони приготовились ей выкатить.

Ну, я сам на ее месте был бы доволен, чего уж там.

– Что мы переехали, – мрачно говорит Тони. – И за дверью теперь чужой двор.

– Ой, а тебе двор не нравится? – с притворным сочувствием спрашивает Эна. – Ну ничего. Завтра все равно в другом месте проснешься. Или не завтра, а через неделю. Понятия пока не имею, каков алгоритм, но скоро, факт.

– Так это твоя работа! – возмущенно орем мы таким звонким дуэтом, что Нёхиси просыпается. И по-кошачьи потягивается. И зевает, и дергает ухом. И все остальное, что в таких случаях проделывают коты. Явно готовится нас с Эной мирить.

Спасибо ему, конечно, только с Эной хрен рассоришься. Вертела она наши возмущенные вопли на всех предметах, которые в потаенных глубинах бездны можно найти. Сидит довольная, выразительно размахивая пустой чашкой, и лопает круассан.

– Это не столько моя работа, сколько ваша недоработка, – наконец отвечает она. – Но грех придираться. Как могли, так и сделали. Отличная получилась иллюзия, или как ее там – наваждение класса Эль-восемнадцать? В общем, оно. Но неподвижное, привязанное к одному месту. А это неправильно. На то и наваждение, чтобы блуждать, это младенцу понятно. – И, обернувшись к Нёхиси, укоризненно спрашивает: – А ты-то куда смотрел?

– В тарелку, – мечтательно говорит рыжий кот. – И в стакан. И в кастрюли со сковородками. Я, хвала всем создавшим меня течениям, не ресторанный критик. Чего придираться, если и так хорошо?

– Все-таки ты лучше всех в мире, – восхищенно вздыхаю я.

– Это мое естественное состояние, – соглашается Нёхиси. Сейчас его слова звучат особенно убедительно, все-таки кот есть кот.

– Я тоже лучше всех в мире, – хохочет Эна. – Только в другом. Ну, так просто удобней. Чтобы потом не драться, поспорив, кто лучше, имеет смысл миры заранее разделить.

Но тут на сцену выходит Тони с совершенно новой для него партией обиженного сироты. И отлично справляется! Говорит так печально, что будь я адресатом его выступления, сделал бы все, как он хочет, лишь бы эту жуть немедленно прекратить.

– Ну трындец же на самом деле. Скоро вечер. Люди в кафе придут. И не только люди. И не только придут. Некоторые не пойми откуда появятся, а другие уснут. И куда? Кафе-то больше нет!

– А это что? – изумляется Эна, озираясь вокруг. – Магазин строительных материалов? Чайная лавка? Кладбище домашних животных? Салон красоты? Завязывай ныть, короче. Было кафе, и осталось кафе!

– Но оно не там, где должно быть! – упрямо говорит Тони. – Слушайте, у нас же с вами вообще контракт! И вы вроде взяли обязательство мне помогать, а не портить. С работой я на самом деле справляюсь, вообще ничем грузить вас не буду. Только давайте вернем кафе на место, а?

– Ты не понял, – смеется Эна. – Ай, ладно, на твоем месте я бы сама, пожалуй, не поняла. Это же не я твое кафе в другой двор переставила. Делать мне больше нечего – чужие порядки менять. Просто у вашей иллюзии был один небольшой изъян, противоречащий самой ее природе, – статичность, привязка к месту. А теперь больше нет никаких изъянов. Тут ничего не поделаешь: от моего присутствия все исправляется – добровольно, само. Становится таким, каким должно быть согласно идеальному изначальному замыслу, без искажений. Только так называемые «реальные» вещи исправляются медленно, на протяжении долгих веков, а то и тысячелетий. А всякое легкомысленное волшебство – мгновенно. Раз, и все!

– Очень удобно, – вставляет Нёхиси. – Хотя вносить изменения своими руками все-таки интереснее… или нет?

– Чужой кусок всегда слаще, – снова смеется Эна.

А я, снимая джезвы с огня, спрашиваю:

– На тебя рассчитывать, или ты пока еще кот?

– А вот даже не знаю, – зевает Нёхиси. – Котом хорошо! Но и кофе хочется. Сфинксом, что ли, попробовать?

– Лысым котом, что ли? – ужасается Тони. – И чем тебе это поможет?

– Да не лысым котом, а мифическим чудищем с кошачьим телом и человеческой головой. По-моему, очень удобно! – оживляется Нёхиси. – Кофе и прочее вкусное как раз именно в голову и кладут.

– Только загадок не надо, пожалуйста, – говорю я, протягивая чашку мифическому чудищу. – Вот просто не надо нам никаких загадок, ладно? Забей.

– А зачем загадки? – удивляется Нёхиси, тщетно пытаясь ухватить чашку лапой. – А, ты имеешь в виду древнегреческий миф? Но миф никого не обязывает целиком ему соответствовать… Да, лапы, пожалуй, недостаток этой конструкции, – добавляет он, явно огорченный провалом. – Все-таки руки нужны!

Сказано – сделано. Руки у него немедленно появляются. Но не вместо передних лап, а в придачу к ним.

– Клиенты! – напоминает нам Тони. – Скоро придут! А адрес сменился. И что, и как?

– Ну что ты как маленький, – укоризненно говорит ему Эна. – Заладил – «адрес», «клиенты». Ты что, серьезно думаешь, люди по конкретному адресу засыпают? И будут теперь во сне уныло скитаться по пустому двору?

– Ну… – неуверенно тянет Тони. – Предположим, не будут. И те, кто раньше влезал в наши окна, точно так же будут влезать. Но люди, оборотни и остальные? Они-то ко мне вполне нормально ходили. Через дверь.

– Невидимую для подавляющего большинства населения, – напоминает Эна.

– Да. Но все-таки эта дверь находилась в конкретном месте. А теперь…

– А теперь условия изменились! – подхватывает Эна. – Возможно, кому-то и правда станет сложней. А кому-то проще. По крайней мере, за оборотней точно можешь не беспокоиться, они же чуткие. По запаху тебя без проблем найдут. А все остальные… ну, посмотрим, что будет. Кто сразу придет, словно всегда так и было, кто станет тебя искать, кто огорчится, а кто обрадуется, что было, что будет, чем сердце успокоится, и сколько в казенном доме нынче ночью соберется пиковых королей. Это же и есть самое интересное, эй!

Не давая нам всем опомниться, Эна встает, ставит пустую чашку на стол, подходит к Тони, крепко его обнимает и говорит:

– Я пошла. Но непременно вернусь начистить тебе три ведра картошки. Возможно, буквально на днях! Короче, как карта ляжет. Не унывай, шеф.

Дверь за ней закрывается, и Тони вздыхает:

– «Ужатая», ты говорил? «До выносимых масштабов»? Точно-точно «до выносимых»? По-моему, все-таки нет.



– Ты так чудесно волнуешься, что сегодня сюда никто не придет, – говорит Нёхиси, – что мне даже завидно стало. Тоже хочу так уметь. А ну-ка иди сюда, – просит он Тони.

Тот с видом обреченного самурая стоит у плиты и мешает суп, который на этом этапе совершенно не нуждается в помешивании, мог бы спокойно вариться сам. Но когда ты так нервничаешь, непрерывно помешивать суп – вполне себе утешение. Лучше, чем ничего.

– Он загадку тебе загадает, – ухмыляюсь я. – Точно тебе говорю, загадает загадку! Спасайся кто может! Беги!

Я довольно глупо шучу, и сам это понимаю. Но когда нервничаешь за компанию, глупо шутить, свешиваясь с потолка, как гигантская липкая лента для мух, – тоже вполне себе утешение. И тоже лучше, чем ничего.

Тони укоризненно качает головой – дескать, мог бы уже и сменить пластинку – и подходит к Нёхиси, который в приглянувшемся ему обличье сфинкса лежит на пороге. Даже, можно сказать, возлежит.

– О! Отлично! – восхищенно кивает Нёхиси. – Получилось! Я теперь тоже волнуюсь! Какое интересное ощущение, даже отчасти… нет, не приятное. Честно говоря, совсем неприятное. Ой, знаешь, мне хватит. Пожалуйста, отойди!

– Мне самому не нравится, – вздыхает Тони. – Когда-то из-за любого пустяка вот так волновался, но уже совершенно отвык. И не хотелось бы привыкать заново. Но я, понимаешь, не знаю, как это прекратить.

Бдымц! – это не просто чашка с полки свалилась, а прозвучал фортепианный аккорд. Мы втроем синхронно оборачиваемся к пианино. Да это же Карл! Ура, мы ему приснились! Карл пришел!

– Охххх! – выдыхает Тони с таким непередаваемым облегчением, что Нёхиси жмурится от удовольствия. И говорит тоном записного гурмана:

– Ну слушайте, если волнение всегда так приятно заканчивается, вполне можно его потерпеть.

Дверь, у порога которой он торжественно возлежит, открывается, и в кафе входит наш с Тони старый приятель Виткус, по рождению дикий лесной оборотень, а по факту – цивилизованный городской. Замирает, во все глаза глядя на Нёхиси. Виткуса можно понять. Чего только у нас тут не творилось, но сфинкс на пороге гостей до сих пор не встречал.

– Кто утром ходит на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех? – сурово вопрошает Нёхиси. И торжествующе глядит – не на растерянного беднягу Виткуса, вряд ли способного опознать цитату, а на меня.

Он, конечно, красиво с этой загадкой выступил, но мне в кои-то веки не до шуток, я на радостях не столько спрыгиваю, сколько обрушиваюсь с потолка, и заключаю Виткуса в объятия, издавая при этом пугающие меня самого звуки, символизирующие, надо полагать, торжество.



Ближе к полуночи все столы у нас заняты, полный аншлаг; оно и понятно: Тони страстно хотел клиентов и получил клиентов, все-таки его желание здесь закон. Так что теперь я сижу на потолке не ради собственного удовольствия, а потому, что особого выбора нет. И Нёхиси тоже со мной тут сидит, потому что пугать клиентов на пороге загадками – дело хорошее, но в такой теснотище, чего доброго, даже мифическому чудищу вполне могут отдавить хвост.

Горшочек, не вари, – думаю я, но горшочек варит и варит, так что Кару с подружкой на подоконник пришлось усадить. Лично мне это только на руку: к сидящим на подоконнике очень удобно с моего места свешиваться, таскать у них огурцы из тарелок и дергать за локоны вместо косичек; ничего не поделаешь, есть у меня такая слабость – люблю девчонок дразнить.

Дверь снова открывается, и тут уже даже Тони издает не восторженный вопль, а жалобный стон, потому что подоконники тоже заняты, а на потолке кроме нас с Нёхиси почему-то никто не хочет сидеть, включая сновидцев, хотя, казалось бы, им-то какая разница? Консервативный все же у нас народ.

Ладно; в любом случае, на пороге не сновидцы, а наша Люси. Причем, похоже, с экскурсией. По крайней мере, из-за ее спины выглядывают две головы, мужская и женская, с одинаковыми разноцветными косами и совершенно круглыми глазами счастливых людей, готовых решительно ко всему.

– Привет, – растерянно говорит Люси. – Я не нарочно. Хотела ребятам монастырь бенедиктинок показать, свернула во двор, а тут… Нет, погоди, Тоничек, вы мне правда не примерещились?

– До такой степени не примерещились, что у нас даже выпить можно, – улыбается Тони. – Вот насчет поесть не уверен. Сама видишь, натурально негде присесть.

Люси берет у него две рюмки с веселой звездной настойкой для экскурсантов, третью – себе, решительно выпивает залпом и спрашивает:

– Так вы теперь что, вообще везде?

И Тони, взмахнув поварешкой, отвечает, как ни в чем не бывало, словно ничего из ряда вон выходящего не происходит:

– Мы – везде.

19. Зеленый Дракон

Состав и пропорции:
водка                               50 мл;
ликер «Зеленый Шартрез»      25 мл;
лед.
Ингредиенты смешать в шейкере со льдом. Процедить в бокал для мартини.


Стефан

Все-таки очень смешно и странно идти по конкретному адресу – улица, номер дома – как навигатор в телефоне подсказывает, а не обычным образом, повинуясь движению линий мира, которые сами тебя ведут. Стефан с непривычки даже пару раз не туда свернул; на самом деле неудивительно, потому что чем ближе был безымянный бар без названия, вывеска – синий овал, тем сильнее ему хотелось пойти в двух направлениях сразу. То есть и в Дитин бар, и еще в какое-то место, по ощущениям, примерно кварталах в пяти-шести, причем туда его тянуло не обычное любопытство, которому подавай все интересное сразу, а ощущение близости цели, обещанной утром встречи, деревянный браслет так разогрелся в кармане, что чуть не прожег там дыру. В общем, хоть разорвись! Но разорваться как раз не получится. Стефан, при всех своих несомненных достоинствах, не целое войско. Его даже не двое. Стефан всего один.

Он бы, пожалуй, плюнул и свернул туда, куда тянет, благо встреча с Дитой не назначена на определенный час; собственно, она вообще ни на какой час не назначена, Дита пока не знает о существовании Стефана. Ну или ладно, знает, если такая крутая, как Валентин расписывал, но совершенно точно не сидит сейчас, пригорюнившись, и не ждет.

В общем, свернул бы, повинуясь чутью, зову браслета и сердца, если бы не привычка неукоснительно исполнять все принятые решения. Вернее, не привычка, а метод. Одно дело, когда договорился с собой действовать по обстоятельствам, и пусть все идет как идет, и совсем другое, когда принял решение и уже начал его осуществлять. Отступиться на середине означает ослабить свою же волю, что ж я, совсем дурак, – думал Стефан, возвращаясь из переулка, куда его ноги только что сами вынесли, на проложенный навигатором маршрут.

Ладно, с грехом пополам добрался. С виду обычный бар, и люди там сидели обычные, по крайней мере, мужики за столом у распахнутого окна – люди как люди. Двое о чем-то болтали, а третий читал газету – бумажную, вот это да! Но пристрастие к чтению старомодных бумажных газет вовсе не свидетельствует о нечеловеческом происхождении, нет никакой корреляции между этими качествами, по крайней мере, пока.

Так что из явных, видимых глазу странностей – только отсутствие каких бы то ни было надписей на овальной вывеске красивого синего цвета Ив Кляйн[22] и круглые зеленые наклейки с нарисованной сигаретой на окнах и входной двери. «Вот это, я понимаю, действительно сверхъестественное явление! – изумился Стефан. – Курящий бар! У нас ради возможности курить в помещении пришлось создать наваждение класса Эль-восемнадцать, а это не хрен собачий. Все, что угодно, только не хрен».

* * *

Порог переступал предельно внимательно, всем собой – ну, это обычное дело, иначе входить нет смысла. Очень много можно узнать о любом помещении, переступая его порог.

Порогов здесь оказалось даже не два, как заранее ожидал, а целых три сразу. Обычный, материальный, который делает помещение зримым и доступным для всех. Тайный порог, характерный для наваждений класса Огамма – не Эль, как у Тони, попроще, зато с текущей реальностью легко совмещается; вот кстати, – подумал Стефан, – красивая штука и в хозяйстве полезная, надо у нас таких хотя бы дюжину завести. А третий порог, мать честная, примерно как дома – в том доме, где Стефан живет двадцать первого сентября две тысячи шестого года. Только дома порог стабильный, а здесь зыбкий, капризный, дурно воспитанный, то есть плохо откалиброванный; с другой стороны, может, так и задумано? Стабильность нужна не всегда и не всем.

В любом случае, ясно, что хозяйка умеет договориться с временем. Ну ничего себе девочка жжет.

«Девочка», то есть женщина средних лет, пышная, черноглазая, со смоляными кудрями, небрежно собранными в пучок, смотрела на Стефана во все глаза. Не настороженно, а восхищенно, как будто он въехал в бар на цирковом одноколесном велосипеде, испуская разноцветный дым из ушей и жонглируя спелыми ананасами. Хотя чего не было, того не было, Стефан очень скромно зашел. И с виду он человек неприметный – если просто глазами смотреть.

Подошел, положил локти на стойку, подумал: «Ну здравствуй, моя дорогая». А хозяйка сказала вслух:

– По-немецки ты не говоришь, понятно. Остаются французский и польский, на других языках я только «здравствуйте-до свиданья» могу.

– Польский? Серьезно? – удивился Стефан.

– Он мне, считай, родной, – кивнула хозяйка. – У меня бабка из Польши, в детстве я с ней жила.

– Мне тоже родной… наверное, – Стефан невольно задумался, наконец нетерпеливо махнул рукой: – Ай, не помню уже, давно дело было. Да и какая разница. Главное, мы с тобой можем вслух, как нормальные люди поговорить. Я почти два дня ни с кем по-человечески не болтал и страшно по этому делу соскучился. Оказалось, я очень общительный, раньше даже не подозревал. А кстати, старую жреческую речь ты, случайно, на Этой Стороне не учила? Вот совершенно не удивился бы, если да.

– Не учила, – удивленно сказала хозяйка. – Даже не знала, что такая есть… Так, погоди. Ко мне приближается дядя Вальтер с опустевшим стаканом. И в том зале девчонки машут руками, недвусмысленно намекая, что я должна все бросить и немедленно к ним подойти. Они в своем праве, но это не дело. Не дадут нам нормально поговорить. Давай ты пока где-нибудь сядешь, запасешься терпением, я тебе чего скажешь налью, и примерно в течение получаса все отсюда уйдут.

– Просто не захотят оставаться? – понимающе улыбнулся Стефан. – Вспомнят, что у них есть другие дела?

– У кого-то дела, у кого-то изменится настроение, у кого-то, возможно, заболит голова, кому-то внезапно назначат свидание, но в целом, все правильно понимаешь. Когда мне надо, чтобы в баре поскорей стало пусто, у каждого найдется своя причина уйти. Кстати, я Дита. Люблю, чтобы меня называли по имени – и в мыслях, и вслух.

– Да я уже знаю, что Дита, – кивнул Стефан. – Но не потому, что такой уж всеведущий. Мне Валентин сказал. И, кстати, просил передать, что с тебя теперь причитается. С удовольствием передаю.



Рядом со стойкой мест не нашлось, поэтому отправился в дальний зал. Вошел и сразу, можно сказать, получил по лбу – таким замечательным образом, что не отказался бы каждый день вот так получать. На дальней стене между окнами висела картина – на светлом фоне синяя клякса, по форме похожая на тень быка, столь разъяренного, что его тень время от времени явственно вздрагивала, даже если просто человеческими глазами, без всяких дополнительных ухищрений на картину смотреть.

В общем, картина была хороша, но дело, конечно, не в этом. А в том, что цель внезапно оказалась настолько близка, что кровь быстрей побежала по жилам, а найденный утром браслет истерически забился в кармане, как сердце пойманного зверька.

«Ну спасибо! – подумал Стефан, мысленно посылая воздушный поцелуй двум судьбам сразу, своей и пока неизвестно чьей. – Я, конечно, сам по себе везучий, работа такая. Но когда настолько красиво складывается, ясно, что дело не только во мне. Как же я люблю удачливую добычу, которая хочет быть пойманной даже больше, чем я – поймать!»

Сел в укромном углу, там как раз нашелся свободный стол, очень маленький, два пивных бокала поместятся, а третий уже с трудом. Зато вместо стула здоровенное старое кресло с облезлой обивкой цвета свернувшейся крови, даже немного слишком удобное, словно сам для себя любимого, с учетом всех своих потаенных пристрастий и чаяний, его наколдовал.

– Такое ощущение, что это кресло рождено для меня, – сказал он Дите, когда та принесла ему грог.

– Правильное у тебя ощущение, – улыбнулась она. – Стол здесь стоит всегда, но при нем обычно не кресло, а стул, такой же, как все остальные. Надо же, как ты моему бару понравился! Не припомню, чтобы он когда-нибудь ради постороннего гостя сам мебель менял. Страшный ты человек!

– Ну так, местами, – скромно согласился Стефан. И достал крепчайшие ароматные сигареты из обрезков сигарного табака. Потому что хорошая дымная жертва ни в каких обстоятельствах лишней не будет. Ну и если уж оказался в таком удивительном баре, где до сих пор не запретили курение, глупо, почти преступно было бы не закурить.



Сидел, разглядывал Дитиных клиентов. Публика оказалась не особо оригинальная, видывал он компании и попестрей. В основном, местные жители, плюс трое гостей с Этой Стороны; судя по тому, как держатся, не в беду попали, а просто в гости зашли. Под потолком дремлет призрак – очень старый и совершенно безобидный, из тех, кто бескорыстно любит подслушивать разговоры, поэтому старается держаться поближе к живым, но при этом никому не показывается, не завывает, не беспокоит, держится скромно, чтобы не вздумали изгонять. Один по-настоящему интересный мужик, такие редко встречаются, по происхождению, что называется, «вымышленный друг». То есть не родился у человеческой женщины, а был придуман неизвестно кем и при каких обстоятельствах, но скорее всего, одиноким ребенком, или, к примеру, писателем, иногда бывает и так. А потом каким-то образом овеществился, отделился от выдумщика, с тех пор живет вполне обычной человеческой жизнью, и сам совершенно уверен, что такой же, как все люди вокруг. По опыту Стефан знает, что таких лучше не трогать, не рассказывать им об их настоящей природе. Пользы от этого мало – ну выдумали, и что теперь с этой информацией делать? подружкам хвастаться? – а риск развоплощения довольно велик.

Выдуманный мужик, кстати, ушел из бара первым, и десяти минут не просидел. И это закономерно, выдуманные люди – самые чуткие. Какой бы им ни придумали в свое время характер, вольнолюбивый, строптивый, гордый, но сама их природа требует повиноваться чужим невысказанным желаниям, а со своей изначальной природой мало кто может совладать.

Впрочем, остальные клиенты тоже недолго сопротивлялись Дитиной воле. Поднимались и уходили один за другим. Стефан слышал, как они прощаются с хозяйкой, шутят, смеются, что-то ей обещают, желают хорошего вечера; в общем, все прошло как по маслу, и минут через сорок они с Дитой остались в баре одни.



– Ну теперь рассказывай, откуда ты взялся, такой прекрасный, и зачем по мою душу пришел! – потребовала Дита, придвинув стул и усевшись напротив.

– Долго рассказывать, – усмехнулся Стефан. – Тем более, если ты старый жреческий не учила. Где ж я тебе возьму подходящие слова про себя? Нет уж, мы проще сделаем. Иди-ка сюда.

С этими словами встал, ухватил Диту, обалдевшую от такой фамильярности, в охапку, поднял со стула, обнял и принялся легонько постукивать по спине. Дита дернулась, пытаясь высвободиться, Стефан сказал:

– Эй, расслабься, не надо со мной воевать. Все равно ни хрена не получится, только зря кучу сил потратишь. Это я не по-хамски к тебе пристаю. И поколотить не пытаюсь. Это просто такой доверительный разговор.

Еще раз стукнул, и снова, и снова, как будто Дита была не человеком, а бубном – собственно, сейчас и была – сперва осторожно, неторопливо, стараясь поймать нужный ритм, подходящий для них обоих, это всегда самое интересное, когда начинаешь налаживать диалог, но и самое трудное. Впрочем, с Дитой получилось легко. Хорошая все-таки девочка. И в теме, хотя бы отчасти. И в доску своя.



Когда шаману удается найти общий ритм с другим существом, границы между участниками диалога стираются, и это дает возможность узнать о другом – все, не все, а сколько в тебя поместится. Чем больше, сильнее и опытнее ты сам, тем больше узнаешь. Но совсем без добычи никто не останется. Хоть что-нибудь из этого разговора да унесет.

«Поразительная девчонка, – думал Стефан, обнимая Диту. – Такая же, как я сам, только совсем молодая и пока что неопытная. Первой сотни лет еще не прожила. Но наглости ей точно не занимать. И храбрости, и ума, и удачи. Может, вырастет еще и покруче меня. В жизни у людей ничему не училась; я и сам всегда хвастаюсь, что у людей не учился, но все-таки мне помогли хоть с чего-то начать, сделать несколько первых шагов, да просто твердо, без тени сомнения знать, что быть колдуном – нормально, это не дурость и не фантазии, а хорошая профессия, приносящая хлеб и почет. А у нее и этого не было, потому что другая эпоха, современным в этом смысле гораздо труднее приходится – где они, те учителя. Весь человеческий мир говорит им слаженным хором: «Не дури, чудес не бывает, мало ли что показалось, шизофрения, гормоны, опухоль мозга, забудь, откажись, не надейся, живи как все нормальные люди, а лучше сразу ляг и умри». Но эта девчонка еще в детстве просекла, что можно говорить не с людьми, а с землей, водой, облаками и звездами, с «небесными духами», как она их себе представляла, словом, со всем миром сразу. И, чего почти никогда не умеют дети, держать это в тайне, ничем себя ни разу не выдать, ни родным, ни подружкам ни слова не рассказать. И у нее понемногу что-то начало получаться; на самом деле, почти у всех, кто пытается говорить с этим миром, хоть что-то да получается. Мир нам достался дружелюбный, общительный, а собеседников у него нынче мало, люди этого не умеют; естественно, мир высоко ценит всякого, кто с ним хоть как-нибудь говорит. Главное – голос иметь погромче. То есть силы побольше. А у девчонки ее – будь здоров. Ну и отлично все вышло. Жила себе и училась – у всего мира сразу, а не у бабки какой-нибудь, и не из глупых эзотерических книг. Правильно делала, реальность – лучший учитель, когда умеешь с ней говорить. А две реальности сразу – это уже, считай, в университет поступила. Предположим, на подготовительный курс».



– Ну ничего себе ты какой! – выдохнула Дита после того, как Стефан ее отпустил.

Принесла из бара бутылку виски, плеснула в стакан, выпила залпом, сказала:

– Теперь, пожалуй, не чокнусь от всего этого. Тебе налить?

Стефан отрицательно помотал головой:

– Не надо. Мне сейчас для дела полезно чокнутым еще какое-то время побыть.