«Я вчера, в принципе, понял, где у вас этот открытый Проход, – думает Стефан. – И сейчас направление вижу: отсюда на юго-восток. Но если тебе по приколу, отведи меня сам, так будет гораздо быстрее. Заодно моими глазами на себя поглядишь».

Город – существо огромное, сложное, в человека не помещается, поэтому подобные предложения ему даже в шутку не следует делать. Но Стефану еще и не такое можно. Чего только ему не доводилось в себя вмещать. Даже весь мир пару раз – и вот это было действительно то еще приключение. До сих пор непонятно, как тогда уцелел. «Пожалуй, на одной только наглости и продержался, – весело думает Стефан. – Ну и правильно сделал. Все, что человек делает по велению сердца, – правильно, если уцелеешь в процессе. А я до сих пор жив.

Давай, – громко думает Стефан, – не тяни, чего тут думать, дают – бери. Помещайся в меня, дорогой, погуляем. Будет круто, тебе понравится: очень странно и очень смешно».

До сих пор Стефан даже не мог представить, что однажды сделает подобное предложение не своему, а чужому, почти незнакомому городу. С другой стороны, такую отличную прогулку, как у них с Берлином вчера получилась, он тоже заранее не представлял. Был готов к гораздо более сдержанной встрече. Думал, убеждать придется, соблазнять, приручать, доказывать, что он, во-первых, полезный, а во-вторых, всегда прав. А получилось – как получилось. Жизнь полна приятных сюрпризов. Дома за эти шашни, чего доброго, получу по ушам, весело думает Стефан. И сам не может решить, что ему больше нравится – повод для скандала или сам предстоящий скандал.



Стефан идет по городу; одновременно город Берлин идет по городу Берлину вместе с ним. И еще неизвестно, для кого это большее приключение. То есть на самом деле известно: все-таки для Берлина. Чего только с этим городом ни случалось, но человеческими ногами он до сих пор по своим улицам не ходил. И человеческими глазами себя не видел, и не слышал ушами. И не обдумывал впечатления человеческой головой.

Стефан идет и смеется – внутренне. Но снаружи тоже улыбается как дурак и ничего не может с собой поделать. Потому что с точки зрения города, разглядывающего себя его человеческими глазами, окружающая действительность выглядит абсурдно, нелепо и ужасно смешно. Как будто в «комнату смеха» с кривыми зеркалами попал, и знакомые прежде предметы стали сами на себя не похожи. Ясно, что это они и есть, но почти невозможно поверить. И оторваться от этого зрелища тоже невозможно. Вечно бы на все так смотреть!

«Да ладно тебе, – снисходительно думает Стефан. – Вечно вообще ничего делать не надо, а то надоест».

Стефан идет неспешно, еле ноги переставляет, но тут ничего не поделаешь, иначе никак. Все-таки город огромный. И очень медленный, как все огромные существа. И к ходьбе не приучен, он привык просто быть сразу везде. «А ходьба в человеческом теле с непривычки, наверное, хуже, чем на ходулях, – сочувственно думает Стефан. – Я бы на его месте и десяти метров не прошагал». Мысленно спрашивает: тебе вообще как, нормально? Интересно? Гуляем дальше? И город восторженно отвечает: «Да!»

И столько всего еще говорит ему город, что разобрать невозможно, это ощущается, будто в голове один за другим взрываются фейерверки, и каждый разлетается на тысячи разноцветных негасимых смыслов-искр. Но кое-что Стефан все-таки понимает, или угадывает, или просто додумывает, потому что ему это на руку: «Пошли кататься! Поедем на электричке! Я люблю поезда!»

«Да вообще не вопрос, – думает Стефан, сворачивая к станции Хаккешер-Маркт[15]. – Конечно, пошли кататься. Еще бы! Пешком мы с тобой туда добирались бы год».



Дождавшись поезда, Стефан входит в вагон, садится и тут же по-детски прижимается носом и растопыренными ладонями к оконному стеклу.

Стефан знает, как обычно ведут себя в общественных местах нормальные взрослые люди, и старается не особо от них отличаться, лишнее внимание ему ни к чему. Но сейчас совершенно невозможно спокойно сидеть со скучающим видом, как будто Голодного Мрака натощак проглотил. Город желает себя разглядывать, ему непременно надо увидеть через пыльные стекла электрички свои мосты, автомобильные трассы, жилые дома, стройки, промзоны, сады, торговые центры, лесные участки и все остальное. Интересно же чуваку!

Они бы так, пожалуй, ехали до конечной, до самого Эркнера, но Стефан человек опытный, поэтому заранее, за целых две остановки до станции назначения, мысленно говорит городу: «Для начала хватит, мой дорогой. Теперь мне надо работать. Будь другом, отпусти». И, конечно, в его голове тут же взрываются тысячи фейерверков. Сумма их негасимых смыслов на этот раз сводится к одному недовольному крику: «Не хватит! Мы только начали! Хочу еще!»

Но Стефан в подобных вопросах совершенно ужасный, хуже любой воспитательницы детского сада: переспорить его невозможно и силой победить не получится, и скандал не поможет, и при этом всерьез рассердиться на него тоже нельзя. В общем, огромное счастье для всего мироздания, что у Стефана нет задачи его заставить немедленно съесть кашу, котлету и борщ.

* * *

Поэтому на станции Фридрихсхаген[16] из электрички выходит самый обычный Стефан; на этом месте можно начинать смеяться, ему и самому смешно.

Самый обычный Стефан медленно идет по платформе самым обычным колдовским шагом, самым обычным рабочим всевидящим взглядом смотрит вокруг, самым обычным опытным телом чутко прислушивается к колебаниям линий мира – возле открытых Проходов они всегда натянуты туго, как струны; короче, где мир звенит громче, туда и надо идти.

Стефан выходит из здания станции, приближается к перекрестку и ускоряет шаг, чтобы успеть перейти дорогу, пока на светофоре зеленый свет. Но потом идет не медленнее, а быстрее, быстрее, еще быстрее и невольно жмурится от удовольствия, потому что это, кроме всего, такое простое телесное счастье – приближаться к открытому нараспашку Проходу, взяв след.

Десять минут спустя Стефан выходит к озеру по имени Мюгельзе[17] – приятно познакомиться, дорогое, привет. «Ну, в общем, – думает Стефан, – это закономерно. У большой воды не просто легко открывать Проходы, а почти невозможно ни одного не открыть».

Некоторое время Стефан стоит у высокой ажурной ограды, внимательно разглядывая скрывающееся за ней старинное трехэтажное здание, окруженное садом. С виду типичная умеренно респектабельная пригородная гостиница, внизу ресторан с открытой верандой над самой водой. Только и гостиница, и ресторан явно давным-давно не работают, окна закрыты ставнями, двери, слава богу, не заколочены, но так обветшали – кажется, пальцем ткни, рассыплются в труху, клумбы заросли сорняками, а садовые скульптуры так растрескались, будто их взбесившийся Кронос самолично погрыз. Однако на деревянном настиле над озером все еще стоят круглые белые пластиковые столы и такие же кресла, усыпанные мокрыми желтыми листьями и сиреневыми лепестками каких-то цветов.

«Надо же, как элегантно у них тут устроено, – думает Стефан. – Даже завидно! И у нас где-нибудь, что ли, завести такую же красоту? Открытый Проход – внаглую, у всех на виду, но ломиться туда никто в здравом уме не станет: табличка «Частная территория, входить запрещено» выглядит крайне убедительно, а калитка заперта на замок. При этом можно сколько угодно стоять и разглядывать Эту Сторону через прутья ограды. А можно и не стоять, а просто мимо идти. То есть куча народу каждый день хотя бы мельком, на бегу, краем глаза, а видит иную реальность, простодушно принимая ее за свою территорию. Обожаю такие штуки. Нет слов».

Стефан говорит здоровенному навесному замку, от одного вида которого хочется убраться подальше: «А давай ты окажешься просто иллюзией, потому что если я начну всерьез тебя взламывать, тебе не понравится, да мне и самому лень». Воспользовавшись секундным замешательством обескураженного таким нахальством замка, он толкает калитку, входит в сад и снова жмурится от удовольствия. Отличное все-таки место – изнанка нашей реальности! Где ни пройдешь, везде упоительно хороша.



Стефан идет по садовой тропинке – в кои-то веки не своим колдовским, а обычным шагом, как шел бы сейчас любой случайно угодивший на изнанку реальности человек. Внимательно смотрит под ноги, не потому что боится споткнуться, а чтобы увидеть как можно меньше и не взорваться от охватившей его, как всегда случается на изнанке, слишком пылкой, испепеляющей, неукротимой любви.

Хорошо быть Стефаном, кто бы спорил, но в его положении есть один существенный недостаток – на зыбкой изнанке реальности, которой принадлежит его сердце, ему всякий раз приходится обуздывать чувства, ограничивать свои проявления, уменьшать себя практически до отсутствия, чтобы не навредить. Стефана слишком много, он слишком большой и шумный, его взгляд чересчур тяжел, а воля несокрушимо тверда. Для Другой Стороны все это, конечно, совершенно не слишком, а в самый раз. Без избытка силы с Другой Стороной не поладишь. Не сумеешь настоять на своем – сам дурак, несись в общем потоке, живи, как получится, жри, что дают. А так мы не договаривались. Еще чего.

Но на чуткой, отзывчивой изнанке реальности Стефан хуже слона в посудной лавке, одним чересчур страстным взглядом может здесь все с ног на голову перевернуть. Поэтому Стефан бывает на Этой Стороне очень редко и только по исключительно важным делам. Впрочем, эта беда, как вообще все, что с ним происходит, – большая удача. Невозможно стать настоящим шаманом без такой неразделенной вечной любви.

«Ничего не поделаешь, у всех свои недостатки, – думает Стефан, ощущая, как тревожно дрожит под его ногами земля. – Зато я красивый… если подслеповатыми глазами мертвого Вечного Демона с расстояния трех километров смотреть. И не буйный, как в юности был. И пришел, такой молодец, без подарков, в смысле, ничего ужасающего, кроме себя, сюда не притащил. Короче, полчаса я тут в твоем темном углу, возле самой границы побуду счастливым, а ты, моя радость, как-нибудь потерпи».

Стефан садится на стул, не смахнув с него мокрые листья, кладет руки на стол, опускает на руки голову, закрывает глаза и, сладко качаясь на зыбких течениях этого мира, как шлюпка на волнах прибоя, говорит почти беззвучно, изо всех сил стараясь оставаться спокойным и равнодушным, ничего по-настоящему не хотеть:

– Ну рассказывай, как у тебя тут дела.



Четверть часа спустя Стефан поднимает голову и улыбается. Не смеется он только потому, что обещал вести себя тихо, веселье придется отложить на потом. А место правда смешное. Даже представить не мог, что на изнанке огромного мегаполиса – сколько там миллионов жителей? три? четыре?[18] на самом деле неважно, чтобы шокировать человека, который когда-то учился считать на пальцах, достаточно самого слова «миллион» – так вот, на изнанке огромного города Берлина оказался совсем крошечный городок с населением около пяти тысяч. Даже по меркам Этой Стороны, где тесниться особо не любят, почти ничего.

«То есть теоретически это понять несложно, – думает Стефан. – Граничные города – не близнецы. И судьбы у них по-разному складываются. Скажем, у нас город разделен на две части, Левый и Правый берег, а на Этой Стороне никаких двух берегов быть не может, там вообще Зыбкое море вместо нашей реки Нерис. Ну и здесь понятно, как дело было: на Другой Стороне крошечный Граничный городок Фридрихсхаген в свое время стал частью большого Берлина, а на Этой остался сам по себе. Но все равно смешно получилось… то есть это мне, постороннему, весело, а на месте Берлина я бы с такой горе-изнанкой, пожалуй, чокнулся, пытаясь понять, Граничный я город или все-таки нет. А он распрекрасно держится. Даже характер у него не испортился. Потрясающе стойкий город этот Берлин!» – восхищенно думает Стефан, наблюдая, как снизу, от озера к нему торопливо поднимается человек в длинном тонком сером плаще с закрывающим лицо капюшоном. Хотя дождя вроде бы нет.

«Отлично, что ребята тут держат охрану, – думает Стефан. – Это они великие молодцы».

Великий молодец в сером плаще издалека машет рукой и что-то говорит – строго и одновременно доброжелательно. Стефан в аналогичных ситуациях, когда надо аккуратно вывести заплутавшего путника за пределы опасной для него территории, сам примерно так говорит.

Немецкого языка Стефан не знает, но это совсем не проблема. Чтобы понимать другого человека, Стефану достаточно просто быть рядом, когда он говорит. А чтобы самому быть понятным, достаточно особым образом «громко», то есть внятно, с усилием, адресно думать. Ну, правда, от собеседника тоже много зависит. Встречаются такие тупицы, которых не прошибешь. Но с ними и говорить совершенно не о чем, так что нормально все.

Человек в сером плаще, тем временем, приближается, внимательно смотрит на Стефана и смеется от облегчения – явно понял, что этого гостя не надо отсюда за ручку домой уводить.

– Я Валентин, – говорит он. – Привет. Подожди секунду, я мигом, – ну, может, не слово в слово, но примерно как-нибудь так.

Валентин убегает обратно, к озеру. Там у него, – видит Стефан, – привязана лодка. Маленькая моторка с надписью на борту «Südwind», «Южный ветер». «Подходящее имя для лодки, сразу ясно, отличный мужик этот Валентин. И даже лучше, чем просто отличный, – думает Стефан, наблюдая, как Валентин достает из лодки бутылку с узким высоким горлом. – Умеет гостей встречать.

А я при таком раскладе, получается, Восточный ветер, – думает Стефан, уже специально для Валентина. И без особой уверенности: – Это я вообще правильно вспомнил? Или как всегда перепутал?» – повторяет вслух:

– Ostwind.

Валентин одобрительно кивает, на ходу ловко открывает бутылку, отпивает первый глоток, обернувшись, выливает немного в озеро – ну вот все человек правильно делает, приятно смотреть! – подходит, вручает бутылку Стефану и даже отвешивает какой-то смешной церемонный поклон. Усаживается напротив и задвигает длинную прочувствованную речь, смысл которой, это Стефану ясно, сводится к тому, что нет ничего в мире лучше некоторых незваных гостей.

«Вы круты, что сторожите границу. Разумный подход. И людям с Другой Стороны защита, если через забор перелезут, и у вас Незваные Тени не скачут по огородам, всем хорошо, – думает Стефан, пробуя вино.

Вино тут, кстати, шикарное – с виду обычное белое, прозрачное, как вода, а на вкус скорее как сладкий морозный «айсвайн»[19]. Стефан достает телефон и фотографирует этикетку – надо будет показать Каре, какие дивные вина на свете бывают. Она же наверняка может почтой пару ящиков заказать. «И потом добровольно, без принуждения, – весело думает Стефан, – поделиться с начальством в моем лице».

Валентин изумленно смотрит на телефон, и Стефан смеется. Думает: ну, чувак, ты же тут постоянно крутишься на границе с Другой Стороной, знаешь, как там жизнь устроена, давным-давно уже в шкурах босые не бегаем, а с техникой еще и получше, чем у вас обстоят дела. Ну и почему бы мне не завести телефон для удобства? Если такой великий шаман, то сиди, как наказанный, с бубном и колотушкой? Нет, не пойдет!

Валентин смущенно кивает – а, ну да. И говорит что-то вроде:

– Просто ты с виду скорее какой-нибудь демон неизвестной породы, чем просто шаман.

«Ну так одно другому не мешает, – думает Стефан. – Это знаешь, как старые психиатры обычно все с прибабахом. С кем поведешься, в того и превратишься, коротко говоря».

Валентин улыбается, оценив сравнение. Надо же, как точно все ловит. А с виду – вполне обычный. Нормальный человек Этой Стороны. В смысле, не какое-нибудь затаившееся среди людей волшебное существо. И даже не древний жрец, тех-то сразу видно. То ли школу прошел хорошую, то ли просто сам таким уродился. Интересный мужик этот Валентин, думает Стефан и отдает Валентину бутылку, натурально отрывая ее от сердца. Неохота, но надо делиться. Не настолько я демон, чтобы по-хамски все выжрать в одно лицо.

– У нас тут… – объясняет ему Валентин; дальше следует не до конца понятный Стефану образ. Что-то вроде «добровольной народной дружины», но не совсем. Но по сути-то ясно: горожан достали Незваные Тени, да и жалко стало гостей с Другой Стороны, которых ждет такая незавидная участь. К ним же наверняка дети толпами забираются, вот уж кого хлебом не корми, дай перелезть забор, тайком проникнуть в запретные чужие владения и поискать там призраков, или хотя бы старинный клад. В общем, местные – те, кто в теме, – однажды собрались, договорились и теперь дежурят на границе по очереди, возвращают гостей домой. Ну и сами на Другую Сторону регулярно ходят, конечно. Чего ж не ходить, если Проход открыт.

«Вот интересно, как вы с Другой Стороны домой возвращаетесь?» – думает Стефан.

– Да какие проблемы? – удивляется Валентин. – Какой дорогой туда ушел, такой и обратно вернулся. У нас каждому совершеннолетнему горожанину полагается ключ от замка.

«А если кто-то уснет на Другой Стороне и память утратит? – думает Стефан. – Или, упаси боже, за пределы Граничного города усвистит? Другая Сторона жадная, любит вашего брата присваивать. У вас есть что-нибудь вроде Маяка?»

– Ну так на то и правила техники безопасности, составленные многими поколениями путешественников, – говорит Валентин. – Не совсем же мы дураки, чтобы пренебрегать правилами… Хотя, – неохотно добавляет он, – чего только порой не случается. Все люди разные. Некоторым просто нравится нарушать правила. Я сам по молодости несколько раз нарушал.

Вот сейчас Стефан понимает буквально каждое его слово. Без сомнений, натяжек и вольных интерпретаций. Просто тема такая важная. Хочешь не хочешь, а надо все понимать.

– У нас нет настоящего Маяка, как у вас, на востоке, – продолжает объяснять Валентин. – Насколько я знаю, во всем мире больше ничего подобного нет. Никто не сумел такую странную штуку построить, а ваши сумели. Все-таки именно в ваших краях в Эпоху Исчезающих Империй был самый великий хаос и самые могущественные жрецы. Зато у нас есть Дита. Дита живет в Берлине, на Другой Стороне. Наши приходят к ней, когда попадают в беду. Так всегда получается: если попал в беду, рано или поздно обязательно придешь к Дите, даже если о ней не знаешь. Ноги сами в ее бар принесут. А дальше Дита уже разберется. Возьмет за руку и отведет домой.

«Вот это действительно интересно, – думает Стефан. – Что за Дита такая прекрасная? И почему меня вчера ноги к ней сами не принесли?»

– Так тебе же не была нужна помощь, – объясняет ему Валентин. – Ты сам отлично справляешься. А Дита – для помощи. Но ты все равно к ней зайди. Я уверен, Дита обрадуется. Она таких, как ты, любит. Я тебе расскажу, как ее найти.

Стефан, конечно, привычно думает: да ладно, зачем рассказывать, а то я сам не найду. Но тут же мысленно отвешивает себе затрещину за несвоевременный приступ гордыни – я не на своей территории, и времени мало, хрен его знает, что там за Дита, может, у нее с городом договор чужаков без особой надобности близко не подпускать? – и говорит вслух, то ли вспомнив нужные слова, то ли просто выудив их из воздуха:

– Заг, битте. Пожалуйста, расскажи.

Дита

Дита никогда не открывает бар раньше пяти, но зайти к ней можно в любое время, достаточно в окно постучать.

То есть правда, в любое время можно прийти, постучаться, и Дита откроет, хоть в семь утра. Если Дита при этом спит, не проблема, откроет, не просыпаясь. Дите нравится впускать в свои сны посторонних и смотреть, что из этого выйдет; никогда не угадаешь, кто как себя поведет в чужом сновидении. Вот правда, действительно никогда.

Если Диты при этом нет дома, получается еще веселей: Дита открывает гостю из недавнего прошлого или ближайшего будущего, смотря когда дел и народу вокруг было или будет поменьше, чтобы не мешали спокойно поговорить. Дите развлечение, а гость потом еще долго не может понять, как ухитрился выйти из бара за два часа до того, как вошел. Или, наоборот, заглянуть ненадолго в обед, поболтать пять минут, даже кофе не выпив, и выйти глубокой ночью. Последний вариант обычно чреват неприятностями: всех подвел, везде опоздал, телефон был вне зоны обслуживания, коллеги и близкие на ушах, тебя уже успели трижды выгнать с работы и мысленно похоронить десять раз. Пытаешься объяснять, что случилось, не верят; да и сам не особо веришь себе.

Когда Диту начинают расспрашивать, что за дурные шутки порой с ее баром время творит, или, наоборот, это бар черт знает что вытворяет с временем и всем остальным, Дита только пожимает плечами: «Ничего не поделаешь, такое уж тут странное место. Если вам не нравятся необъяснимые происшествия, лучше вовсе сюда не ходить».

Дита всегда говорит правду – не всю, конечно, ровно столько, чтобы отстали. Никогда не врет, не выкручивается и не сочиняет утешительных небылиц, хотя еще как могла бы, фантазия у нее будь здоров. Просто от вранья автоматически уменьшается сила всякого слова, а Дите такого точно не надо. Ей бы лучше наоборот. Потому что пока силы Дитиных слов редко бывает достаточно для осуществления замыслов. Без плясок с бубнами – «пляски» это просто метафора, с бубнами Дита отродясь не плясала, она современная женщина, горожанка до мозга костей и совсем не поклонница этники – в общем, без дополнительных усилий особого толку не будет, от одной говорильни мало что интересного произойдет.



Иногда Дита думает, что надо было назвать честно свой бар «Странное место»; предупрежден, значит вооружен. А чтобы не выглядело совсем уж банально, можно по-русски: «Strannoe Mesto», – так и написать. Или по-сербски «чудно», или, например, по-венгерски, чтобы никто ничего не понял. Или вообще на урду. Смешная идея – простыми человеческими словами, крупными буквами всему миру правду о себе рассказать.

Но Дите лень заказывать вывеску. Это же целое дело! И что бар у нее вообще без названия, ей до сих пор по душе. И самому бару пока не надоело быть безымянным местом. Значит, оставим как есть, – вот о чем лениво думает Дита, пока караулит кофе, который варится на плите. В баре, конечно, есть аппарат, но Дите кофе из машины не нравится. И френч-пресс ей не нравится, и, тем более, фильтр, и все эти новомодные приспособления для издевательств над благородным напитком, и даже итальянская мока[20], которую все нахваливают, типа такой отличный крепкий кофе в ней получается, а на Дитин вкус, гадость ужасная, горький яд.

Поэтому Дита варит кофе на плите, в старой кастрюльке. «Давно, конечно, пора нормальную посуду купить, бывают такие медные, как их – турка? – да, турка, – думает Дита. – Красивая штука, вот такую бы мне».

Она уже лет двадцать так думает, но, конечно, не покупает. Жизнь и так сложная штука, зачем на кухне лишнее барахло? Кастрюлька привычней. Когда твоя жизнь представляет собой почти непрерывное буйство хаоса, то укрощенного, то не очень, пусть хотя бы в быту торжествует консерватизм.



В окно стучат, да так, что чашки в буфете подпрыгивают. Дита смеется: Ну Санни, ну девочка, ну твою мать! И ведь честно старается стучать осторожно, чтобы я не сердилась, – думает Дита. – А получается… ну, как всегда».

Дита кричит: «Заходи через двор!» – и открывает дверь черного хода, которая – вот она, тут, совсем рядом, от плиты можно не отходить. А то знаем мы этот кофе. Самый вредный на свете напиток. Полчаса может на сильном огне вариться, делая вид, будто еле нагрелся, а отвернешься на миг – сбежит.

Кофе и сейчас попытался сбежать, когда Дита буквально на шаг отошла от плиты, чтобы открыть дверь, но она его фокусы уже давным-давно изучила. И ловко сняла кастрюльку с огня в самый последний момент.



Сонечка, Санни врывается в кухню и повисает у Диты на шее, как будто полгода не виделись. И тараторит с какой-то почти ужасающей скоростью, не то что слова, мысли не вставить: «Привет, так соскучилась, случилось страшное, я несчастная дура, твой браслет потеряла, не представляю, как теперь жить, утром нашла у подъезда полтинник, шикарно позавтракала, без твоего браслета я точно умру, дома колонка не пашет, надо мастера вызвать, но это не к спеху, потом, я тебе принесла ту картинку с быком, ты ее видела и захотела, то есть мне показалось, что ты ее хочешь, но виду не подаешь, так, представляешь, на нее покупатель нашелся, богатый американец, но я его на хрен послала, он какой-то противный, вроде ничего плохого не сказал и не сделал, но мне не понравился, не хочу, чтобы он вообще в мире был, нельзя ему отдавать картину, мылась сегодня холоднющей водой, ну зачем мне какие-то тысячи, все равно улетят со свистом, а так хотя бы картина тебе останется, слушай, это полный капец, я же твой браслет потеряла, не сердись, сделай мне новый, пожалуйста! Сделаешь? Я так и знала! Спасибо тебе!» – и от избытка чувств звонко целует Диту в обе щеки, хотя та еще не успела ответить: «Сделаю». Но и так же ясно, что сделает. Там работы минут на десять, не о чем говорить.



Через четверть часа счастливая Соня в новом браслете, на этот раз не деревянном, а из цветного стекла, варит новую порцию кофе, потому что тот, который Дита сварила перед ее приходом, почти целиком достался ей.

Соня подходит к плите так редко, что можно сказать, никогда. Даже Дите обычно не под силу ее уговорить, а жаль! Соня совершенно не умеет готовить, ей яйцо-то сварить проблема, или чайный пакетик залить кипятком, надо неотлучно быть рядом и подсказывать каждый шаг, зато получается фантастически вкусно, просто оттого, что Соня своими руками сделала, это факт. Дита иногда жалеет, что нельзя припахать девчонку на кухне – Соня есть Соня, может всем сердцем тебя обожать, но это совершенно не означает, будто она согласится делать, что ты захочешь. Не станет, хоть ты стреляй.

Но сейчас Соня сама вызвалась сварить кофе. Ее благодарность не знает границ. «Потому что – браслет же! Сделала! Дита сделала новый браслет! И не обиделась, что я старый посеяла! И картину с быком взяла! И сказала спасибо! И не спрятала с глаз долой, а сразу на стену повесила, в зале, где обычно клиенты сидят. Ну, значит, точно ей картина понравилась, – думает Соня. – Дита хорошая, все понимает. И я молодец!»



– Ты лучше всех в мире, – говорит Соня, нетерпеливо – какого черта этот сраный кофе так долго варится?! – подпрыгивая у плиты. – Такая добрая! Совсем на меня не сердишься! Лично я бы очень сердилась, если бы кто-нибудь мой подарок, как дурак, потерял!

– Чего на тебя сердиться? – отвечает ей Дита. – Все-таки это не чей-то, а мой подарок. У него своя воля. Захотел и ушел.

– На меня обиделся? – у Сони становятся совершенно круглые глаза. – Я что-то не то сделала? Поступила неправильно? Жила как-нибудь не так? И браслет меня разлюбил?!

– Да ну тебя в пень, – улыбается Дита. – Почему сразу ты сделала? Почему непременно он разлюбил? Некоторые люди и вещи вредничают просто так, потому что характер тяжелый, без особых причин.

– Ой, это правда! – смеется Соня. – Я же сама такая! И твой браслет стал похож на меня! Ну здорово, если так! Я, получается, не такая уж пропащая дура! Одно дело потерять твой подарок, и совсем другое – нечаянно его перевоспитать! Может, он отправился искать приключения? Новый хозяин – это же приключение для браслета? А когда надоест, снова уйдет, незаметно так с руки свалится, будет на тротуаре лежать, следующего выбирать…

Дита отбирает у нее кастрюльку с готовым кофе, пока на пол не уронила от избытка энтузиазма. Разливает кофе по чашкам – себе побольше, Соне поменьше, сердце-то у девчонки почти человеческое, и не сказать, что особо прочное, хватит с нее пока.

– У тебя все самое вкусное в мире! – восхищается Соня, попробовав кофе.

Она даже не вспоминает, что сварила его сама. И про картину, можно спорить, уже через неделю не вспомнит, так было уже сто раз. Однажды придет и похвалит: «Отличная какая картина! Где ты ее взяла?» Или, наоборот, надуется: «Вешаешь всякую ерунду, лучше бы меня нарисовать попросила. Я в сто раз круче умею. Сними немедленно эту фигню!»

«Такой прекрасный ребенок, – думает Дита, глядя на счастливую Соню, которая замерла у окна, любуясь, как преломляется в разноцветных бусинах солнечный свет. – Трудно ей с нами. А мне-то как трудно! Но все равно хорошо, что Санни меня нашла».

– Ой, слушай! – Соня кричит так громко, что звенят стаканы на барной стойке, и восхищенно прижимает руки к щекам. – Меня же Питер просил в его кофейне стулья раскрасить! И даже что-то заплатить обещал! А у меня сейчас как раз настроение. Вот просто зубами вцепилась бы в стул! Ух, они у меня попляшут! Питер сам рад не будет, что со мной связался… а может, как раз наоборот, будет рад? У него вроде вкус хороший, а то бы я с ним ни за что не дружила. Это ничего, если я прямо сейчас к нему побегу? Пока настроение не пропало. Быстренько раскрашу эти сраные стулья, чтобы чертям в аду стало тошно от зависти, и сразу к тебе вернусь.

Не дожидаясь ответа – зачем ей какой-то ответ, если сама уже все решила? – Соня обнимает Диту и вопит ей в самое ухо:

– Спасибо, спасибо, спасибо! За кофе и за браслет!

И выскакивает, на прощание хлопнув дверью так сильно, что на недавно отштукатуренной стене появляется трещина. Соня вечно что-то ломает, но тут ничего не поделаешь, Санни есть Санни, думает Дита, с удивляющей ее саму нежностью глядя девчонке вслед.

18. Зеленая фея

Состав и пропорции:
белый ром                           15 мл;
водка                                15 мл;
серебряная текила                15 мл;
абсент                              15 мл;
ликер «Блю Кюрасао»            10 мл;
дынный ликер                      15 мл;
лимонный сок                      30 мл;
энергетик (RedBull или Bern)    100 мл; 
кубики льда                        150 грамм;
коктейльная вишня и лимонная цедра для украшения
Высокий бокал слинг наполнить льдом. Поочередно добавить лимонный сок, «Блю Кюрасао», дынный ликер, ром, водку, текилу и абсент. Доверху долить энергетиком, затем аккуратно (будет много пены) перемешать барной ложкой. Украсить готовый коктейль двумя вишнями на шпажке и лимонной цедрой. Пить через соломинку.


Эна здесь

– Нет, – говорит Эна, – ну нет же, балбесы! Вы неправильно поняли! Это не то, о чем вы подумали! Октябрь на дворе! Это не весна наступила, а просто я мимо прошла.

Молодые каштаны удивленно смотрят на Эну; правильней будет сказать, что они удивленно констатируют ее присутствие на осязаемой территории, все-таки у деревьев нет человеческих глаз, зато восприятие в целом у них гораздо острей. Деревья не провести! Когда рядом вдруг появляется столько жизни сразу – кипит, трепещет, звенит и клокочет – все ясно, нас не обманешь, думают молодые каштаны; они, кстати, действительно вполне себе «думают», не словами, но образами, довольно близкими к тем, которыми думаем мы. Деревья вообще похожи на людей гораздо больше, чем мы способны представить. И в юности примерно такие же прекрасные дураки. Поэтому что бы ни говорила Эна юным каштанам, они, приободренные живительной близостью Бездны, открывают бутон за бутоном – тепло же! движение! радость! никак нельзя не цвести!

Эна и сама это понимает. Поэтому не тратит время на бесполезные уговоры. Говорит со всей возможной (то есть почти никакой) суровостью:

– Ладно, что с вами делать. Цветите, если приспичило. Но чур потом – сразу спать!

Тщетно стараясь уравновесить торжествующий внутренний хохот укоризненным выражением человеческого лица, Эна отворачивается от цветущих каштанов и идет дальше. У Эны назначена важная встреча, и не одна. Все Энины встречи важные, потому что они же не чьи-нибудь, а ее, и одновременно совершенно неважные, потому что сам принцип разделения ложный: ничего «важного» или «неважного» в мире нет.

Но первая из назначенных Эной встреч – деловая, рабочая, а значит, пусть считается так называемой «важной». Эна очень ответственная, для Бездны, пожалуй, даже слегка чересчур, но это нормально, у всякого живого существа должен быть хоть какой-то изъян. Несовершенство – неотъемлемый признак жизни, может быть, даже главный, хотя соревнований между ними пока никто не устраивал; вот интересно, кто бы из признаков жизни победил? – оживляется Эна. – И по каким критериям выбирали бы победителя? И, самое главное, какой был бы приз?



Вечный демон Виктор Бенедиктович стоит у открытого кухонного шкафа и с отвращением смотрит на три разных пакета с якобы полезной для здоровья овсянкой – в каком помрачении я их купил? И что теперь делать? Варить эту пакость, или все-таки выйти за нормальной едой в магазин?

От размышлений его отвлекает дверной звонок, который заунывно воет и одновременно пронзительно верещит, получается очень похоже на голос Седой Негодующей Твари в летнем доме старшего мертвого брата над вечной пропастью Йенн. Демону Виктору Бенедиктовичу так нравятся эти звуки, что иногда по ночам он выходит на лестничную площадку и звонит в свою дверь. Но когда голос Седой Негодующей Твари раздается неожиданно, без предупреждения, будто она сама прибежала ластиться, получается лучше всего.

Демон Виктор Бенедиктович неторопливо идет в коридор, шаркая прорезиненными подошвами теплых войлочных тапок, у дурацкого тела сейчас дурацкое обострение совсем уж дурацкого ревматизма, тяжко стало ходить. Открывает рот, чтобы спросить: «Кто там?» – но ответ на вопрос с каждым шагом становится все очевидней. Хороший ответ, кто бы спорил. Однако для старого слабого тела совершенно невыносимый. «Мне бы хоть на ногах удержаться», – думает Вечный демон Виктор Бенедиктович, отодвигая щеколду. Пятится, пропуская гостью, и все-таки тяжело оседает на пол. Ах ты ж твою мать.

– Твою мать, – бормочет он вслух, обеими руками схватившись за грудь, которая болит так, словно его пытают раскаленным железом. На самом деле, демона Виктора Бенедиктовича раскаленным железом, слава богу, никогда не пытали, не те сейчас времена, но он несколько раз обжигался об плиту, и ощущение было похожее, только сейчас болит не конечность, а сердце. «Это что, у меня инфаркт?!» – изумленно думает Вечный демон Виктор Бенедиктович, погружаясь в неуютную ватную тьму.

– Ты чего, драгоценный Вечный? Совсем сдурел – помирать? – изумленно спрашивает высокая широкоплечая женщина с копной ржаво-рыжих волос.

Эна опускается на колени, обнимает грузного старика, больше человеком, чем бездной, чтобы слабому телу не навредить, но и бездной, конечно, тоже, совсем без бездны в таком деле нельзя. Гладит его по голове и спине, шепчет первые пришедшие на ум воскрешающие заклинания, знать бы еще, на каком языке. Но на самом деле нет разницы, она могла бы сейчас хоть доказательство теоремы Лейбница, хоть заутреннюю молитву, хоть детскую считалочку бормотать, все равно бы подействовало. Это же не кто-то, а Эна. И не где-то, когда-то, а прямо здесь и сейчас.

Вечный демон Виктор Бенедиктович открывает глаза и говорит, еле ворочая заплетающимся, как у пьяного языком:

– Вот если бы хоть раз в год так с тобой обниматься, вполне можно было бы жить.

– Обойдешься, о драгоценный Вечный! – фыркает Эна. – Это чересчур шикарные командировочные даже для тебя!

Помогает ему подняться, ведет на кухню, усаживает там на диван. Сам демон Виктор Бенедиктович уже весел, бодр и почти безгранично счастлив, но его старое человеческое тело, только что исцеленное от инфаркта, очень медленно приходит в себя.

– Что с тобой тут случилось? – спрашивает Эна. – Почему в твоем временном доме такой безобразный бардак?

– Разве бардак? – удивляется тот, оглядывая кухню. – Вроде я с утра прибирал.

– При чем тут твоя уборка? Я говорю о теле. На эту развалину даже со стороны смотреть страшно, а ты в ней живешь!

– А то ты сама не в курсе, что человеческие тела от времени портятся, – укоризненно говорит Вечный демон Виктор Бенедиктович. – И мое испортилось, как положено. Не быстрее и не медленнее, чем у других. У меня, сама знаешь, задача наблюдать за этим Граничным городом. А вести наблюдение следует не с высоты своего положения, а изнутри. Мне и так, на самом деле, непросто быть объективным: я же помню, кем на самом деле являюсь, откуда пришел и зачем, а это огромное утешение и поддержка, у людей ничего подобного обычно нет. Ну так пусть хотя бы физические ощущения будут максимально приближены к человеческим. Я считаю, если уж взялся за работу, надо делать ее хорошо.

Эна хмурится, но кивает:

– Конечно, ты прав. Извини. Я и сама всегда так считала – теоретически. Пока не увидела, как тебе тут тяжко приходится. Ну ничего, драгоценный Вечный, закончены твои мучения. Дома отдохнешь.

– Как закончены? – вскидывается демон Виктор Бенедиктович. – Мне же, согласно контракту, еще почти пятнадцать лет тут сидеть. Я что, уволен? Почему? Чем моя работа вас не устраивает? Отчеты чересчур оптимистические? Решили, я введен в заблуждение? Или злонамеренно вру, потакая местной администрации? Или теперь новая мода – только в молодых здоровых телах стало можно работать? Прямо говори!

– Да не хипеши ты, – улыбается Эна. – Никто не уволен. Нормальные были отчеты. Просто твоя командировка завершилась досрочно в связи с изменением статуса этого Граничного города с временного на условно вечный – до конца его персональных времен. Хотя твоя идея насчет здоровых тел мне понравилась. От избытка примитивных страданий объективности еще ни у кого не прибавлялось… Но это мы с тобой обсудим потом.

– Изменение статуса? – потрясенно переспрашивает демон Виктор Бенедиктович. – С временного на условно вечный? Ты серьезно?! Учти, меня сейчас на радостях второй инфаркт кряду, чего доброго, хватит, – добавляет он.

– Ну а что тут такого невероятного? – пожимает плечами Эна. – На то и статус, чтобы меняться сообразно обстоятельствам. Хороший Граничный город, я им довольна, чего тянуть. Короче, пакуй манатки, о драгоценный Вечный. Пора домой.

– А когда можно? – дрогнувшим голосом спрашивает демон Виктор Бенедиктович.

Пока было ясно, что хочешь не хочешь, а еще пятнадцать лет, согласно контракту, лямку тянуть придется, он стойко держался. Но теперь, когда держаться больше необязательно, потому что избавление близко, на него навалились вся печаль и усталость разом. Тяжелая получилась командировка. Спасибо, хотя бы короткая, всего-то в одну человеческую жизнь.

– Да хоть сейчас, – великодушно решает Эна. – По-хорошему, надо бы, как положено, подобрать все концы. С работы уволиться, сказать соседям, что уезжаешь, квартиру кому-нибудь сдать или подарить, и что у вас тут еще приходится делать, чтобы после твоего ухода в реальности не образовалась дыра? Но ты забей, о драгоценный Вечный! Все равно какое-то время тут еще поболтаюсь, заодно закрою твои дела.

Вечный демон Виктор Бенедиктович плачет – не потому, что он такой уж слабак, просто у человеческого тела до обидного мало возможностей выразить настолько сильные чувства. И лучше плакать, чем в обмороке лежать.

– Тогда зайду вечером к Тони, – сквозь слезы говорит он. – Съем напоследок его Немилосердного супа, когда еще доведется. Употреблять местную еду, даже совсем колдовскую, лучше человеком, чем своей подлинной сутью, так гораздо вкусней. И потом, если ты разрешаешь не возиться с делами, сразу домой.

– Ну ничего себе! – изумляется Эна. – Это что же за суп такой удивительный, если ради него ты готов еще целых полдня просидеть в этом теле?

– А вот такой! – Вечный демон Виктор Бенедиктович размахивает руками, тщетно пытаясь визуализировать достоинства Тониного супа, и повторяет: – Такой.



Эна сидит на речном берегу, у самой воды, прямо на влажной земле.

Эне нравится река Нерис. С виду речка как речка, а делит город на две половины, похожие друг на друга куда меньше, чем просто разные города. И на изнанке нет даже тени ее, ни намека на отражение, только Зыбкое море. Но море не может быть изнанкой реки.

Эна достает из кармана ключ от квартиры Вечного демона Виктора Бенедиктовича. Чтобы войти туда снова, ключ ей, конечно, не требуется. Зато Виктору Бенедиктовичу был нужен хоть какой-то внятный, наглядный символ, что он действительно сдал ей дела, а то никак не мог в свое счастье поверить. Все-таки шестьдесят с лишним лет тут прожил почти совсем человеком. Теперь еще долго будет в себя приходить.

Эна роет ключом – инструмент не особо удобный, но гораздо лучше, чем совсем ничего, – неглубокую ямку, достает из другого кармана зеленую стеклянную бусину, кладет на дно, присыпает землей, трамбует, закрывает листьями и травой. Ну все, готово. Отлично вышло, даже самой не видно, что здесь кто-то что-то зарыл.

– Ты что, клад закопала? – спрашивает черноголовая речная чайка, усаживаясь Эне прямо на голову. Еще примерно дюжина чаек кружит над ней и восхищенно вопит. – Серьезно? – нетерпеливо щебечет чайка, возбужденно хлопая крыльями. – Здесь теперь зарыт клад?!

– Тогда уж скорее зерно посадила, – смеется Эна. – Я тот еще огородник, даже не представляю, что из него прорастет. Но это и есть самое интересное. Не так уж много осталось в мире вопросов, на которые я честно, без скидок не знаю ответ.

– Та же беда, – соглашается Нёхиси и устраивается рядом с Эной.

Он больше не стая чаек, но выглядеть человеком ему пока неохота, он уже им по горло навыгляделся сегодня с утра. Поэтому сейчас Нёхиси – просто тень, темная и бесформенная. Но не лежит на земной поверхности, как теням положено, а плотным кольцом окружает Эну – типа, это они так дружно сидят в обнимку. Ладно, чего придираться, как могут, так и сидят.

«В общем, хорошо, что в этой части набережной обычно никто не гуляет, – умиротворенно думает Эна. – Говорят, у людей есть какая-то «психика». И все наперебой настоятельно рекомендуют ее беречь».

– А как именно ты не знаешь, что у тебя получится? Каким способом добиваешься неведения? – тормошит ее Нёхиси. – У меня-то ограничение всемогущества, я в этом смысле отлично устроился, теперь не знаю целую кучу вещей! А ты – как?

– А у меня изворотливый ум, – улыбается Эна. – Умею грамотно поставить задачу, вот и все. Я зарываю в вашу землю разные штуки с изначальным намерением: пусть из них вырастет неизвестно что.

– Много разных штук уже закопала?

– Да откуда ж я знаю, с какого числа у вас тут начинается «много»? – смеется Эна. – Сколько надо, столько зарыла, в самых разных местах. Будут потом вам подарки – неизвестно когда, неведомо что, неясно откуда взялось, но городу точно понравится. Вот и славно, он заслужил. Я ему благодарна. Радует меня, как давно никто не радовал. А я-то считала, что знаю, чего следует ждать от человеческих городов.

– Это мы! – торжествующе восклицает Нёхиси. – Вот этими вот руками! Ну, справедливости ради, не только моими. Но – в том числе!

По такому случаю у бесформенной тени появляются руки, которые она патетически воздевает к небу – все примерно три тысячи девятьсот шестьдесят. И от избытка сильных и сложных чувств взлетает – не чайками, тенями чаек. Впрочем, орут и галдят эти тени совершенно как нормальные птицы. Только громче в сто раз.



Эна идет по набережной, по той ее части, где стоят скамейки и фонари. И люди тут ходят – не то чтобы толпами, но время от времени попадаются. По большей части, собачники и бегуны.

На одной из скамеек сидит человек – то, что кажется окружающим человеком, респектабельным широкоплечим мужчиной с сединой в волосах. Эна подходит к нему, не здороваясь, садится напротив на корточки, заглядывает ему в лицо снизу вверх, наконец снимает очки с толстыми стеклами, и человек – то, что кажется человеком, – вздыхает от облегчения, о котором до сих пор не мечтал, потому что не представлял, что такое вообще бывает и, тем более, может случиться с ним.

Наконец седой широкоплечий мужчина говорит, как положено местному жителю, по-литовски, и одновременно его прекрасная суть вторит своей иллюзорной оболочке на хэйском наречии, широко распространенном среди высших духов диалекте вечного пред-языка:

– Теперь не больно, спасибо.

Эна кивает. И отвечает на том же хэйском наречии, очень удобном и емком:

– Твое навсегда.

Если бы они говорили на человеческом языке, Эна сейчас бы многословно ему объясняла: никому не должно быть больно вечно, во всех временах. Ты – это ты, понимаю, тебе совсем без боли нельзя, однако теперь можешь давать себе передышку. Когда сам захочешь, в любой момент, достаточно вспомнить, как я на тебя смотрела, и боль покинет тебя.

То есть Эна совсем иначе сказала бы, но по смыслу – примерно так. А на хэйском наречии весь этот смысл распрекрасно умещается в короткое двусложное слово, которое в пересказе звучит как «твое навсегда», но это, конечно, неточно. И не может быть точно – просто в силу принципиального отличия всех человеческих от вечного языка.

Поэтому о чем эти двое говорили потом, пересказать не получится. Надо быть ими, чтобы их понимать. Но будем считать – и это даже немного похоже на правду, как сложенная из бумаги птица на свой живой прототип, – что седой мужчина сказал рыжей тетке: «Бездны обычно таких подарков нашему брату не делают», – а рыжая тетка ответила: «Нет никакого множества Бездн и никакого «вашего брата». И уж точно нет никакого «обычно». Есть ты и я. Прямо сейчас».



На исходе синих осенних сумерек Эна стоит на пешеходном мосту между двумя берегами широкой реки Нерис и смотрит на воду. Думает: ну и денек! Какая-то я сегодня… как же это тут называется? «Бизнес-леди», не «бизнес-леди»? А! «Деловая колбаса»!

Эна смотрит на воду, на вечернее небо, на кроны прибрежных деревьев, пламенеющие по случаю наступления октября – слава богу, хоть эти от меня не цветут! Эна не то что устала, даже в человеческом теле она вряд ли хотя бы теоретически может устать, но быть «деловой колбасой» ей уже надоело. «Лучший отдых – смена занятий, – думает Эна. – И мне пора отдыхать. Для начала, не делать ничего, что хотя бы условно считается «делом», а просто быть и молчать».

В этот момент мост, на котором стоит чрезвычайно довольная наступившей паузой Эна, вздрагивает и начинает медленно двигаться вверх по течению, как огромный тяжелый паром. Эна смеется от неожиданности – надо же, точно, как в детстве! «Но я же для этого ничего не делала, – с некоторым сомнением думает Эна. – Да точно не делала, что я, себя не знаю? Я тут ни при чем!»

– Это, – говорит у нее над ухом знакомый голос, гораздо более бодрый, чем в прошлый раз, – мой способ скакать до неба от счастья, случайно встретив тебя на улице. Прыгун из меня очень так себе. Даже если с шестом.

– Смешно получилось, – не оборачиваясь, говорит Эна. – Ты даже не представляешь насколько! Именно с этого фокуса для меня когда-то все началось.

– А у таких, как ты, бывает начало?

– Начало есть у всего. Это только конца не бывает. Все, что сумело однажды начаться, есть всегда, во всех временах. Всякая вечность состоит из бесконечного множества начал, а что некоторые из этих начал кому-то могут показаться завершениями, так это исключительно проблема интерпретаторов. Не умеешь оптимистически интерпретировать – не берись!

Некоторое время они молчат, глядя на неподвижную темную воду, по которой неторопливо движется мост.

– Справедливости ради, – наконец говорит Эна, – старт мне достался полегче, чем некоторым, вроде тебя. Человеком в том смысле, как это здесь понимают, я никогда не была. С моей нынешней точки зрения, разница несущественная, но объективно, она достаточно велика. Для простоты предлагаю считать, что я родилась в стране фей, но таких… с ограниченными возможностями.

– «Феи с ограниченными возможностями» это пять. Надо будет запомнить.

– Запоминай, – великодушно соглашается Эна. – Собственно, только и хотела сказать, что на моей изначальной родине, при всех ее несомненных достоинствах, мало кому удавалось играть в подобные игры с реальностью, а у меня получилось с первой попытки, стоило захотеть. Только у меня был не мост, а пирс. Он уплыл далеко в открытое море, оставаясь при этом на месте, но обе позиции были в равной степени правдой, как сейчас у тебя. Мне к тому времени, если пересчитывать на ваши реалии, исполнилось примерно лет пять. В общем, мало. Но воля изменить мир – неизвестно как именно, непонятно зачем, просто так, потому что я есть, и это надо отметить – во мне впервые проснулась тогда. С тех пор мне известно, что я – воля мира быть измененным. Кроме воли ничего нет.

– Воля мира быть измененным, – повторяет ее собеседник. – Надо бы мне поскорее забыть эту формулу, чтобы однажды додуматься до нее самому.

– Забывай, – соглашается Эна. – Дело хорошее. Я за тебя спокойна, додумаешься как-нибудь. А пока давай, тормози понемногу. Причаливай. А то с таким пассажиром хрен знает куда уплывешь. Ты-то ладно, что тебе сделается. Но с мостом неудобно получится. Будь ты хоть сто раз местным духом-хранителем, нельзя отбирать у города мост!

Мост, напоследок подпрыгнув на волнах, как рыбацкая лодка в шторм, замирает на месте, а река, спохватившись – чем я тут вообще занимаюсь? о чем задумалась? заснула, что ли? – снова течет.

Эна наконец оборачивается, поправляет очки, но пока не снимает, еще не время, потом. И говорит, как ни в чем не бывало:

– Привет. Отлично выглядишь. А все потому, что я тебе в прошлый раз уши не оторвала. Уши тебе к лицу. За это с тебя причитается. Я сегодня узнала про удивительный Немилосердный суп, ради которого некоторые искушенные в наслаждениях существа готовы идти на серьезные жертвы. До сих пор я ваш притон стороной обходила, просто из деликатности. Но теперь мое терпение лопнуло. Веди.

Тони

Проснулся поздно, в обед, зато сразу таким счастливым, хоть святых выноси; хотя выносить-то как раз нелогично, они что, наказаны? Нет уж, святых – вноси.

Впрочем, никого не внесли и не вынесли, и это, конечно, к лучшему. Человек рожден для счастливого одиночества по утрам. Тони и так-то обычно просыпается чрезвычайно довольным – и очередным новым днем, и фактом своего существования как таковым, а особенно его, существования, качеством – но сегодня это просто праздник какой-то. «Был бы прибор, замеряющий уровень счастья при пробуждении, наверняка зафиксировал бы мировой рекорд, – весело думал Тони, пока ставил на плиту кофе и сковородку. – Когда ты повар, одинокое утро – твой единственный шанс пожарить здоровенный омлет и ни с кем потом не делиться. Всегда бы так!

Ай, нет, не надо всегда, – спохватился Тони, вспомнив другие утра, когда ему приходилось делиться завтраком, и это тоже было чистое счастье, просто иного рода. – Давай через раз.

Да что ж такое со мной творится? – удивлялся Тони, жонглируя кофеваркой и сковородкой, не на публику, которой тут не было, а просто так, от избытка чувств и всего остального. От избытка себя самого. – Был бы деревом, точно сейчас зацвел бы! – смеялся Тони, отправляя в рот первый горячий кусок. – Теперь понятно, почему они иногда не в срок зацветают, хотя впереди зима, темнота, мороз».

Сам не заметил, как смел весь омлет прямо со сковородки. Налил себе кофе, пил его, не присев – не прибирался, ничего не готовил, просто ходил по пустому кафе, зачем-то выглядывал в окна, ставил чашку поочередно на все столы, снова брал. Думал: вот интересно, это мое чересчур хорошее настроение или Тони Куртейна? Когда очередной экзистенциальный ужас случается, сразу ясно – валим на двойника, он это дело умеет и практикует, видимо, чтобы форму не потерять. А когда без особых причин вот так замечательно – поди разбери.

Думал и сам над собой смеялся: ну я красава! Лишь бы рациональненько все объяснить! Нормальные люди в таких случаях валят все на гормоны, и что там еще в организмах бывает, а я – на двойника из соседней реальности. Но по сути-то один и тот же процесс – беспомощная попытка рационализации необъяснимого. Ай да я! Впору писать мемуары: «Как провести десять лет в мире духов и остаться дураком»… Блин, не десять, пятнадцать! Или уже даже больше? В любом случае, отличная получилась бы книжка. Модная. И обучающие тренинги в интернете можно потом проводить.

Но вместо того, чтобы немедленно сесть за создание модной обучающей книжки, Тони спустился в подвал. Осмотрел свои запасы холстов и красок. Прямо скажем, негусто. Давно их не пополнял. И совершенно напрасно. Будь ты хоть сто раз мистическим существом никому не понятной природы, а особо расслабляться не следует: буквально в любой момент в тебе может проснуться дикий первобытный художник и потребовать в хищные волосатые лапы щетинную кисть.

Короче, три холста, натянутых на подрамники, он в подвале нашел. Один подрамник кривой, как тропы пьяных сновидцев, но два других вполне ничего. «И несколько тюбиков краски – масляной, не акрила, сохнуть будут примерно вечно, зато как она пахнет! – вспомнил Тони. – Это же лучший в мире запах – масляной краски и разбавителя, вот он, почти половина флакона, спасибо, боже, номер четыре, пинен.

Как же я, оказывается, соскучился! Ну, сам дурак – так долго не рисовать. Чуть ли не с прошлого года, – думал Тони, с усилием выдавливая на палитру подсохшие краски из тюбиков. Изумрудная, травяная, виридоновая зеленая, окись хрома, желтые охры с кадмием – ну и набор! Сезонный, для осенних пейзажей. Как будто нам с природой выдали один комплект на двоих», – понял Тони, поглядев в то окно, из которого виден обычный двор, тот самый, куда попадаешь, когда выходишь из дома, а не с трудом постижимое черт знает что.



Ничего не готовил, даже какой-нибудь дежурный суп на плиту не поставил, был совершенно уверен, что сегодня в кафе никто не придет. Обычно именно так и бывает: если Тони не до готовки, клиенты и не приходят – вот уже хотя бы поэтому имеет смысл держать не какое попало, а волшебное невидимое кафе, наваждение класса Эль-восемнадцать, как Стефан его называет. Когда не хочешь работать, ты как бы вовсе не существуешь ни для кого, кроме близких друзей, которые, если что, сами картошку почистят и сварят. Или пожарят. И может быть даже, если звезды удачно встанут, не спалят при этом ни единой сковороды.

Но на закате, когда Тони поневоле прервал работу, потому что стало слишком темно, и как раз прикидывал, принести из подсобки специальный прожектор или просто включить верхний свет, дверь распахнулась, и в кафе нетвердой походкой вошел Вечный демон Виктор Бенедиктович. Отличный мужик, но близким другом Тони его не назвал бы. И даже постоянным клиентом. Демон Виктор Бенедиктович – редкий гость. Поэтому чистить картошку его не посадишь. И в супермаркет за хлебом для бутербродов не попросишь сгонять.

Тони приготовился извиниться: «Сегодня кухня закрыта», – в утешение налить гостю рюмку настойки за счет заведения и распрощаться до лучших (для клиентов) времен. Но демон Виктор Бенедиктович сказал с порога таким трагическим голосом, словно пришел пробоваться на роль короля Лира:

– Как чувствовал, что окажусь тут некстати, ноги сами поворачивали назад. Но я все равно пришел. Извините. В другой день не стал бы столь бесцеремонно навязывать вам свое общество. Но это мой самый последний шанс еще раз отведать вашего Немилосердного супа. Нынче домой ухожу.

– Домой? – удивленно переспросил Тони, который еще толком не вернулся к реальности, вернее, к тому, что здесь ее с грехом пополам заменяет, и теперь тщетно пытался сообразить, при чем тут какой-то дом.

– Командировка внезапно закончилась, – объяснил демон Виктор Бенедиктович. – Знаете, сам до сих пор не могу поверить, что все настолько удачно сложилось! Я еще в полдень мог отсюда уйти. Но решил дотерпеть до вечера и зайти попрощаться – с вами и с вашим великим Немилосердным супом. Честно говоря, в первую очередь с ним.

После таких его слов повар Тони молча отодвинул в сторону беснующегося художника Тони и пошел к плите. Потому что не каждый день сюда являются демоны – то есть сами-то демоны как раз практически каждый день, но демоны, желающие в последний раз вкусить Немилосердного супа перед отбытием в свой удивительный демонический мир, все-таки далеко не каждый. На самом деле Виктор Бенедиктович вообще первый такой. Свинством было бы разбить ему сердце. В смысле, не накормить.

– Только придется подождать, – сказал Тони гостю. – Как минимум, полчаса. Я могу ускорить некоторые процессы без ущерба для конечного результата, но есть несколько ключевых моментов, когда суп лучше не трогать. Он должен входить во вкус с удобной ему скоростью, без грубого вмешательства, сам.

Демон Виктор Бенедиктович кивнул:

– Конечно-конечно! Не торопитесь. Пусть варится, сколько надо. Полдня ждал и еще подожду.



Суп варил в самой большой кастрюле на двадцать пять литров – чего мелочиться. Не пропадет. Немилосердного супа много не бывает, это давно известно. Особенно в такие холодные осенние вечера. Ну и, в общем, Тони уже понимал, что за едоками дело не станет. Предчувствовал их скорое появление. Совсем не сердился, что нарушились его планы всю ночь беспрепятственно красить холсты, но удивлялся: раньше я всегда сам командовал парадом событий, как мне надо, так все и складывалось. Почему вдруг сегодня нет?

Демон Виктор Бенедиктович съел три большие тарелки Немилосердного супа, ну и Тони с ним за компанию полторы. Выпили на дорожку по рюмке настойки на несбывшихся диких сливах, она простая, но силы и нежности в ней, пожалуй, побольше, чем во всех остальных. Потом гость положил на стойку бумажник, сказал: «Мне больше не надо, а вам пригодится. Вы же продукты, как нормальный человек покупаете, а не достаете откуда-нибудь с речного дна». Судя по толщине бумажника, это был самый дорогой ужин в мире. Льют сиротские слезы Рамзи и Дюкасс[21]!

С трудом, кряхтя, едва сгибая колени, демон Виктор Бенедиктович вскарабкался на подоконник, на прощание обернулся, улыбнулся так ослепительно, что из-под морщинистого человеческого лица явственно проступил причудливый полуптичий лик, вспыхнул разноцветным праздничным пламенем и взлетел в затянутое тучами небо альтернативно падучей звездой.

«Блин, красиво, – подумал Тони. – Всем бы так уходить! И ведь не нарисуешь такое, хоть на куски изорвись. В динамике – невероятное зрелище, но на холсте точно получится ерунда».



От этих мыслей внутренний художник, временно обезвреженный внутренним поваром, очнулся и с воплем – ну это мы еще поглядим! – метнулся к холсту, но сегодня явно был не его день. Дверь опять распахнулась. На пороге стоял Иоганн-Георг, и в первый момент Тони подумал, что вот это как надо гость, с ним рисовать даже круче, чем в одиночку. Ну и за хлебом все-таки надо бы выйти. Самому неохота, а его как раз можно попросить.

Но увидев его лицо, Тони внутренне содрогнулся и невольно подумал, совершенно как в старые времена, когда они оба были людьми в человеческом мире: «Интересно, это он напился до изумления, наширялся, или просто о смысле жизни задумался?» – потому что со стороны отличить невозможно, ясно только, что этот ласковый яростный взгляд никому ничего хорошего не сулит. Впрочем, сразу опомнился – как это «ничего хорошего»? Ничего, кроме хорошего, теперь у нас так.

И только потом Тони заметил, что старый друг пришел не один. За его спиной стояла очкастая тетка – почти такая же высоченная, в возрасте, но не седая, а ржаво-рыжая, как сгоревшая жарким летом каштановая листва. И, несмотря на ее приветливую улыбку, как-то сразу стало ясно, что за «не сулит ничего хорошего» – это сегодня к ней.

– Мы тут это… – начал было Иоганн-Георг, но запнулся, рассмеялся, махнул рукой и рухнул на ближайший ко входу стул: – Короче, выпить налей. Срочно. А то у тебя тут так умопомрачительно пахнет пиненом и маслом, что я сейчас окончательно просветлею и цинично у вас на глазах вознесусь. И кукуйте потом без меня. Но немедленно выпить обычно помогает от досрочного вознесения. И сейчас поможет. Наверняка.

– Прикидывается, – успокоила Тони рыжая тетка. – Никуда он не вознесется. Рано еще ему! Но выпить и правда не помешает – за встречу. Я Эна. На самом деле, совершенно не такая ужасная, как тебе сейчас показалось. То есть вообще не ужасная. Просто ко мне надо привыкнуть. Но это обычно довольно быстро случается. Привет.

Шагнула к Тони и, не церемонясь, его обняла. И тогда Тони понял, что сам сейчас, чего доброго, вознесется по примеру демона Виктора Бенедиктовича, по удачно проложенной им траектории, сияющей звездой в небеса.

Но будучи ответственным гостеприимным хозяином, Тони как-то остался на месте и спросил вполне человеческим голосом:

– Настойка на несбывшихся сливах всех для начала устроит? Просто бутылка уже откупорена. И под рукой.



Взял с полки стаканы – какие могут быть рюмки, дураку ясно, что с такими гостями малыми дозами не обойдешься, – и собрался было разлить настойку, но в этот момент все три окна, включая ведущее в неизвестное даже Стефану измерение, распахнулись настежь, и в помещение с ревом ворвалась волна – три волны, или целое море, а может быть, даже весь Мировой океан, бесконечно огромный, но, по крайней мере, спасибо боже, не особо холодный. «Навскидку градусов двадцать», – думал Тони, пока тщетно пытался вынырнуть на поверхность. – Шикарная температура воды для октября».

К счастью, больше ничего подумать он не успел, а ведь мог бы! И это были бы крайне неприятные мысли, вроде «ну все, холстам трындец, и плите заодно». Но прежде, чем образ погибших в бушующих волнах материальных ценностей встал перед его внутренним взором, в кафе снова сделалось сухо, тихо и мирно, словно не было никаких бушующих волн.

– А почему всего три стакана? – удивился Нёхиси, снимая шикарный водолазный шлем из красной меди; под шлемом обнаружилась на удивление традиционная человеческая, только почему-то бритая наголо голова. – Понимаю, у вас тут теперь новый культ поклонения Бездне; никаких возражений, сам бы на вашем месте его основал. Но это не повод вот так резко перестать приносить жертвы старому доброму локальному божеству в моем лице. Я милосердный. И беспредельно полезный в хозяйстве. Я, например, хлеба купил, – и торжествующе взмахнул над головой авоськой с батоном.

«Круто, конечно, – подумал Тони, метнувшись за четвертым стаканом. – Но будем честны, батон – это нам на один укус».

– За кого ты меня принимаешь? – укоризненно спросил Нёхиси. – Естественно, этот батон до утра не закончится. Но правда, только если его не ломать руками, а аккуратно резать специальным хлебным ножом.



Немилосердный суп пользовался грандиозным успехом; впрочем, сегодня все пользовалось грандиозным успехом – и суп, и горячие бутерброды, на скорую руку сделанные из бесконечного батона и вымышленного сыра, который всегда как-то сам заводится в холодильнике, главное, ему не мешать, и настойки, все четыре бутылки… нет, уже пять. «Иногда трое гостей это гораздо больше, чем дюжина, – думал Тони, разливая по тарелкам остатки супа. – И чем полторы дюжины. И чем две».

Чувствовал себя легким как воздух, звенящим, как праздничный колокол, но и изрядно контуженным – в точности как в те дни, когда это кафе только-только появилось на месте его пиццерии, и они с основным виновником происшествия, который старательно делал вид, будто все идет по плану, а на самом деле, охренел чуть ли не больше, чем Тони, регулярно обнаруживали себя то текущими по полу, то разбившимися на осколки, то тенями, мечущимися на потолке. Но ничего, как-то справлялись, снова принимали привычную форму, хохотали, как ненормальные от радости и от ужаса, выпили все запасы спиртного, худо-бедно помогавшего им ненадолго слегка протрезветь, но при этом точно, без тени сомнения знали, что это и есть абсолютное счастье, причем еще в мягкой, щадящей форме, в какой они, возможно, смогут его пережить. «Ну значит, – оптимистически думал Тони, доставая из духовки противень с новой партией подрумянившихся бутербродов, – и сейчас тоже смогу».



В конце концов Тони все-таки выдохся, рухнул на стул, положил руки на стол, голову опустил на руки, сказал:

– Все, дорогие мои, дальше сами. Давно так не уставал.

– Ну так просто кофе надо сварить, – спохватился Иоганн-Георг. – Сейчас быстро поставим тебя на ноги. А с них, как мы любим, на голову. И повторим.

– Давно пора было! – оживилась рыжая Эна, до сих пор помалкивавшая, то ли из деликатности, то ли потому что не имела привычки говорить с набитым ртом. – Ты же всю дорогу расписывал, как варишь кофе. Обещал меня удивить.

– Забыл, представляешь? – улыбнулся тот.

– Забыл?! – восхитился Нёхиси. – Ты забыл сварить кофе? Чтобы похвастаться? Ты?! Я был уверен, это для тебя, как дыхание. А иногда даже вместо дыхания – помнить, что в мире есть кофе и его обязательно надо срочно сварить.



Кофе, надо сказать, отлично подействовал. Сперва у Тони открылись глаза, потом голова перестала клониться к столешнице. А потом он весь целиком встал. И легкость, и звон во всем теле, и острое счастье не то что ослабли, просто стали восприниматься как норма. Словно всегда было так.

«А может, кстати, и было, – думал Тони, отправляя в духовку очередную партию гренков для ненасытной компании. – По идее, а как иначе-то? Все-таки у нас тут не Мидгард для общего пользования, а наваждение класса Эль-восемнадцать, или как там его».

– Я поняла, почему у тебя еда такая вкусная, – вдруг сказала ему Эна. – Ты, конечно, отличный повар, спору нет. Но на тебя еще и свойства этой иллюзии работают. У вас тут уникальная смесь обычной материи человеческого мира с тонкой материей сновидений, плюс фрагментарные вкрапления материй разных миров; как минимум, четырнадцати, а может и больше, я противница точности, не стану считать. Нарочно такого, пожалуй, и не сделаешь, только наобум, сдуру, не имея ни малейшего представления о границах возможного. Шикарно получилось. Нет слов.

– Спасибо, – отозвался Иоганн-Георг. – Я старался. Собственно, до сих пор стараюсь иметь представление о границах возможного как можно реже. В идеале, совсем бы его не иметь.

– Старайся дальше, дело хорошее, – кивнула рыжая. – Но важно сейчас не это. А то, что от смеси разных материй вкус еды становится сложным, как будто ее из одних и тех же исходных продуктов приготовили одновременно в разных мирах. Короче говоря, чистая физика. Интересный эффект! Но твоих заслуг это совершенно не умаляет, – добавила она, заметив, что Тони, уже давно привыкший считать себя кулинарным гением, слегка приуныл. – Эти материи настолько разные, что обычно не соглашаются соединяться. Но соединяются как миленькие в твоих руках.

– Похоже на то, – невольно улыбнулся Тони. – То-то у меня всегда ощущение от готовки, будто я немножко школьный учитель. И не просто размешиваю и шинкую, а воспитываю распоясавшееся хулиганье.

– Правильно чувствуешь, – кивнула Эна. – И воспитываешь как надо. За твою еду можно душу продать. А я бы, кстати, и продала, пожалуй. Точнее, сдала бы в аренду. Ненадолго, конечно. Скажем, на год – полтора.

– Что? – изумленно переспросил Тони. – За мою еду – душу? Ну, слушайте. Спасибо, конечно. Но я вас и так с удовольствием в любой момент накормлю.

– Вот был бы здесь сейчас Стефан, – мечтательно вздохнул Нёхиси, – поймал бы тебя на слове и немедленно подсунул хотя бы годичный контракт.

– Стефан – дааа! – рассмеялась Эна. – Но у него этот номер со мной не прошел бы. Он для этого недостаточно круто готовит. То есть вообще никак. Он только бутылки откупоривать мастер. А Тони – другое дело. Видишь, я нарочно сама нарываюсь. А он не ведется. Ну так мне теперь еще больше надо! Кого не раззадорит отказ?

Тони хотел было сказать, что он ни от чего пока не отказывался, просто еще не понял, что происходит – какая душа, какой, к лешим, контракт? Но слова, казавшиеся вполне подходящими к случаю, пока крутились в его голове, смущенно затормозили на выходе, поэтому вместо человеческой речи у него получилось что-то вроде протяжного «мяу».

Рыжая тетка смотрела на него с веселым сочувствием, как опытный парашютист на клиента, пристегнутого к нему для совместного прыжка.

– Может показаться, что я шучу, – сказала она. – Но на самом деле это серьезное предложение. И выгодное нам обоим. Сейчас, погоди, объясню.

Встала, открыла буфет, где Тони держит настойки, достала очередную, наугад. Настойку на пепле сгоревших записей. Тони совершенно случайно ее изобрел – шел однажды мимо гаснущего костра, в котором тлели бумаги, и подумал: интересно, что будет, если на этом пепле сделать настойку? Я же понятия не имею, что там было написано. Может, заметки на память, может, любовные письма, или записи карточных игр, или вообще черновик романа? Вот сделаю, выпьем и поглядим.

И теперь он, конечно, заново гадал, что там было, и как это могло отразиться на вкусе настойки. И не лучше ли открыть какую-нибудь другую бутылку. Все-таки гостья такая… Непростая, короче, гостья. Не хотелось бы чем попало ее поить.

– Это были старые договоры, доверенности и счета, – сказала Эна, отвечая на его мысли. – Сомневаюсь, что вышло вкусно. Зато идеально подходит к случаю. Обожаю вписываться в контекст.

Вкус у настойки и правда получился так себе. Не ужас-ужас, просто не шедевр, как обычно. «Надо же, – удивился Тони, – моя настойка, и вдруг не шедевр!»

– Отлично зашло! – обрадовалась Эна. – Вот теперь можно вести серьезный деловой разговор! Слушай меня внимательно. Штука в том, что, согласно правилам, которые проще назвать законами природы, чем подробно объяснить, откуда они взялись, зачем существуют, и какими силами поддерживаются, мне нельзя надолго поселиться в вашем городе. Не то чтобы кто-то мог мне запретить, а потом наказать за ослушание; будем честны, это вряд ли. Просто от моего длительного присутствия необратимо нарушится порядок вещей – весь сразу, а не фрагментами, как мы любим. А это вам, да и мне самой пока ни к чему. При этом мне тут интересно и нравится. Прямо сейчас уходить неохота. Я бы еще у вас пожила! А единственный способ задержаться здесь, не нарушая законы природы, – контракт. Я имею в виду типовой шаманский контракт с высшим духом. Вроде того, что Стефан в свое время заключил с этим красавцем, – она кивнула на невероятно довольного таким поворотом Нёхиси. – Из меня, конечно, примерно такой же дух, как из тебя шаман. Но в правила мы оба, хоть с натяжкой, да втискиваемся. И скажу тебе честно: ты – мой единственный шанс. Потому что составление контракта возможно только после того, как дух, благодаря усилиям шамана, испытает наслаждение настолько высокого уровня интенсивности, что искренне, всем своим существом захочет его отблагодарить. Обычно этот эффект достигается специальными ритмами, почти для каждого можно подобрать свой, но меня такой ерундой не проймешь, не стоит даже пытаться. Я сама себе лучший в мире ритм. Однако все же не сама себе суп, вот в чем штука! И твой острый суп меня покорил. Иными словами, приблизил к нужному уровню наслаждения. То есть формальные условия соблюдены.

Из всего этого совершенно ошеломленный Тони пока понял только про суп – что тот оказался достаточно вкусным, чтобы за него действительно можно было продать душу. Официально. С контрактом. Вот это поворот!

– Что, правда настолько крутой суп получился? – переспросил он.

Рыжая тетка нетерпеливо передернула плечами:

– Мы с тобой не настолько давно знакомы, чтобы ты успел убедиться, что я никому не делаю комплименты. Не хвалю просто так, желая сделать приятное. Поэтому просто прими во внимание, что в подобных вопросах не врут. Было бы не настолько круто, мы с тобой просто контракт не смогли бы составить. А мы можем. Ты давай, не сиди, бумагу тащи.

Тони огляделся по сторонам, пытаясь сообразить, где у него тут бумага. Спросил:

– Салфетки не подойдут?

– Я бы вам не советовал, – вмешался Нёхиси. – На твоих салфетках нарисованы осьминоги. Это может фатально изменить смысл. Для контракта обязательно нужна чистая поверхность. Лучше белого цвета. Я где-то читал, белый цвет – это смесь всех спектральных цветов. Не уверен, что это действительно имеет значение, зато красиво. А значит, и для договора хорошо.

– Боюсь, белый у меня тут только холст, – растерянно сказал Тони.

– Ну и отлично, – нетерпеливо кивнула Эна. – Давай свой холст и что-нибудь, что оставляет на нем зримые следы… Так. Точный текст договора кто-нибудь помнит? Или мне придется извлекать его из своих потаенных глубин?

– Извлекай, – вздохнул Нёхиси. – Стефан в отъезде, а он у нас единственный бюрократ. Я-то, как только срок моего временного контракта закончился, первым делом навсегда, необратимо его забыл!



– Ты хороший художник, – заметила Эна, ловко орудуя кистью и косясь при этом на другой, уже зарисованный холст. – Но все-таки хуже, чем повар. Потому что практикуешься реже. Оно и понятно: у тебя даже не столько времени нет, сколько внимания не хватает. Куда тебе еще и картины, когда вокруг такое творится. И ладно бы просто творилось, ему еще подавай обед! Тебе нужны выходные, это любому понятно. А то сидишь тут на кухне, как приговоренный. И пашешь ежедневно, как вол.

– Пашу, – согласился Тони, зачарованно наблюдая, как на холсте появляются буквы какого-то неведомого языка, странные знаки всех оттенков желтого и зеленого цвета, какие в его палитре нашлись. – Но быть мной и пахать это счастье. Отличный мне вынесли приговор.

– Отличный, – согласилась рыжая тетка, поправляя сползающие на кончик носа очки. – Не приговор, а приз! В интересной такой лотерее. Тем не менее, выходные тебе точно не помешают. В жизни должно быть разнообразие. Разнообразие – это, собственно, и есть жизнь! И теперь оно тебе обеспечено. В смысле, разнообразие. И выходные тоже. Буду тебя иногда подменять.

– Подменять?! – Тони ушам своим не поверил.

– Ну да. Согласно контракту. Вот как раз прямо сейчас вписываю свое генеральное обязательство: работать на тебя в обмен на твою еду. Но ты особо не расслабляйся. Есть я буду каждый день, а работать – не каждый. Ох, не каждый! Изредка. Иногда. Если бы ты сам составлял контракт, мог бы закрутить гайки, а так – не можешь. Не хватает юридической компетенции! А я в этих делах не то что собаку, а трех белых карликов съела. Так что контракт сохраняет за мной максимально возможную в положении плененного духа свободу действий. Извини, дорогой, но в деловых вопросах следует блюсти свои интересы. И я их сейчас прямо у тебя на глазах бессовестно и бессердечно блюду!

Тони наконец пришел в себя настолько, чтобы сказать с максимально доступной ему суровостью:

– Еще чего не хватало – каждый день за меня работать! Кто ж вам даст?!