«Бог да сохранит твое царство силою честного креста и даст тебе победу на врагов; только мужайся и крепись, сын духовный! Не как наемник, но как пастырь добрый, полагающий душу свою за овцы, потщись избавить врученное тебе стадо Христовых овец от грядущего ныне волка; и Господь Бог укрепит тебя и поможет тебе и всему твоему Христолюбивому воинству».
Морозы ударили в конце октября. Лед на реках становился крепче с каждым днем. Прошел слух, что русские войска отступают к Кременцу, собираясь дать там решительное сражение. Но татары все не появлялись. Может быть, они решили идти в обход, через Можайск и Звенигород?
В Посольском приказе нам было известно, что весь октябрь князь Иван посылал к хану Ахмату послов с просьбами о мире. И что тот нагло и высокомерно требовал, чтобы князь приехал к нему в ставку сам и выразил полную покорность и просил прощения за свое неповиновение Золотой Орде. На это князь не соглашался. Ахмат же тянул время, надеясь, видимо, что ваш король выполнит свое обещание и пришлет литовское войско в подмогу татарам.
Хвала Господу — этого не случилось.
Дьяк Федор Курицын все эти месяцы был при войске. Сейчас, вернувшись в Москву, он рассказал нам подробно, день за днем, как отбивали русские воины все попытки врага переправиться через Оку и Угру.
Воевода Данила Холмский — запомните это имя!
Пусть останется оно навсегда в московских летописях и в памяти народной. Да, это тот самый Холмский, который десять лет назад разбил новгородцев на берегах Шелони. А еще до этого отбил татар от Мурома, принудил к миру Казанское ханство. А в 1473 году прогнал от Пскова ливонцев и немцев. И нынче именно его Господь избрал своим орудием для чуда на Угре.
Казалось, он был способен промчаться за день вдоль всей линии своего войска, растянутой чуть ли не на сотню верст. Утром его видели под Калугой, а вечером он уже был вблизи Алексина. И почти всегда, бок о бок с ним, скакал принц Иван. А позади — священники с иконами и хоругвями. И видя эту кавалькаду, московские ратники одушевлялись необычайно, и страх перед врагом таял, отступал.
Мосты через обе реки были сожжены, а против всех бродов Холмский установил пушки и пищали, отлитые на новом Пушечном дворе мастером Фиораванти. Конечно, стрелять из них по татарской коннице, рассыпанной в степи, не было смысла. Но каждый раз, когда всадники поневоле сгущались и замедлялись, пытаясь перейти реку вброд, русские могли поражать их с близкого расстояния. Одно удачно пущенное ядро могло завалить реку горой окровавленной конины. Тучи стрел, которые татары пускали в ответ, не могли пробить крепкие латы москвичей. Сами же нападавшие были защищены очень слабо — и против русских стрел, и против русских морозов. Одежда их изорвалась за долгий переход из южных степей, мало у кого были хотя бы кожаные доспехи.
Трудный момент наступил тогда, когда великий князь прислал приказ своему сыну вернуться в Москву. Он тревожился за жизнь наследника, хотел иметь его перед своими глазами. Но принц Иван отказался подчиниться воле отца! Он видел, какой подъем духа в войсках вызывает его появление, понимал, что бегство может посеять всеобщее уныние.
Видя, что сын не слушает письменных распоряжений, великий князь прислал приказ воеводе Холмскому: наследника схватить и силой привезти в Москву.
Но на это Холмский не решился. Рискуя навлечь на себя княжеский гнев и опалу, он только уговаривал принца подчиниться отцовской воле. Но тот показал ему грамоту от своего духовника, настоятеля Троице-Сергиева монастыря, призывавшего его «крепко стоять за отечество свое». «Кого страшнее ослушаться: отца или Господа?» — якобы спросил Иван Молодой. И остался при войске.
Татары не преследовали русских, отступавших от замерзшей Угры. Озлобленные неудачей, они вдруг двинулись на запад и стали грабить ваши южные окраины, мстя литовцам за то, что они не прислали подмогу.
Московские воеводы долго не могли поверить, что Ахмат увел своих насовсем. Они знали хитрость степняков и готовились к большой битве, собирая войска в районе города Боровска. Разъезды русских лазутчиков следовали за уходившими татарами и доносили о всех их перемещениях. Два мятежных брата великого князя к тому времени примирились с ним и присоединили свои дружины к московской рати.
Только в декабре великий князь уверился в своей победе и торжественно въехал в Москву. На благодарственный молебен в Успенском соборе были собраны все бояре, князья и воеводы, которые были в те дни в столице.
А месяц спустя пришла еще одна радостная весть: великий и грозный повелитель монголов, царь Золотой Орды Ахмат был неожиданно зарезан в собственном шатре. Он одарил своих ханов награбленной в Литве добычей и распустил их, собираясь провести зиму в устье Донца. Но степь не прощает побежденных. Тюменский хан Ивак, к которому присоединилась ногайская орда, незаметно окружил стойбище Ахмата, напал на него на рассвете и умертвил сонного собственной рукой. Великий князь Иван щедро одарил посла Ивака, привезшего это сообщение в Москву.
Наконец, самая последняя радость: целым и невредимым вернулся в свой дом Иван Курицын. Оказалось, он и Кара Бешмет принимали участие в тайном рейде на столицу Золотой Орды, город Сарай-Берке. Еще в начале осени великий князь приказал князю Звенигородскому и крымскому царевичу Нордоулату, вступившему в московскую службу, собрать отряд верных ратников и незаметно спуститься в ладьях по Волге до того места, где от нее отделяется Ахтубский рукав. Именно там монголы основали свою столицу.
Иван рассказал, как они плыли по ночам, а днем прятали свои ладьи в камышах. Проплывая в виду большого города, отряд принимал вид купеческого каравана или рыболовной артели. Им удалось незаметно достичь Сарая-Берке, и рано утром они ворвались в город, почти не встретив сопротивления. Прав был Кара Бешмет: народ, не умеющий строить крепкие каменные стены, не может себе позволить роскошь — жить в городах.
Нападавшие были поражены благоустройством монгольской столицы. В городе они увидели прекрасные мечети, пышные сады, высокие дома, улицы, вымощенные камнем. Не было только одного: оборонительного рва с башнями и пушками. После вторжения Тамерлана вот уже почти сто лет никто не смел нападать на монголов. Они слишком полагались на внушаемый ими страх и оставили свою столицу беззащитной.
Нападавшие взяли много добычи, увели толпы пленников, среди которых были и близкие родственники хана Ахмата. Возможно, известие об этом дерзком нападении повлияло на его решение отступить от Угры. Но главное, главное! Иван Курицын отыскал среди русских рабов племянника своей жены! И привез его с собой.
Видели бы Вы счастье Марии Курицыной. Будто ей вернули родного сына. Впервые я слышал, как она может смеяться — так от души, так безоглядно. Уж не знаю, сколько дней поста назначил бы ей ее духовник, если бы услышал такой смех. За восемь лет плена мальчик превратился в красивого юношу, который немедленно стал любимцем всего семейства. Хозяевами его были турки, поэтому он теперь свободно говорит по-турецки. Я буду брать у него уроки. Он рассказал, что брат Марии и остальные члены семьи тоже были проданы туркам. Однако он запомнил имя их хозяина в Стамбуле. Как знать — между Москвой и султаном идет обмен послами. Может быть, Ивану удастся присоединиться к очередному посольству и выкупить в Стамбуле стальных родственников. Надежда! — она меняет всю жизнь человека, наполняет нас до краев, как огонь печи наполняет теплом весь дом.
Город ликует, колокола звонят, мед и пиво текут рекой. Епископ Ростовский Вассиан на свои средства нанял знаменитого художника Дионисия писать иконостас для Успенского собора. Священники в церквах возносят благодарственные молитвы. Но при этом предостерегают: «Да не похвалятся неразумные, будто они своими мечами и стрелами и пушками отбили врага. То чудо чудное совершено волею Всевышнего и Пречистой Божьей Матери, заступницы нашей».
Может быть, и так. Но ведь орудиями для своих чудес Господь избирает людей. И у меня нет сомнения в том, что на этот раз Он избрал двоих: воеводу Данилу Холмского и принца Ивана. Это в их сердца он вложил столько мужества, что они могли заразить им все войско. Только увидев в боях на Угре, что русские решились стоять насмерть, враг ослабел духом и отступил.
Но почему я говорю «отступил»?
Нет, не отступил он, но повернул туда, где путь ему не преграждали щиты воинов, готовых встретить захватчиков лицом к лицу. У грабителей не хватило сил прорваться к Москве — они ринулись грабить тех, кто был в этот момент слабее. Плевать, что это был их недавний союзник — Литва. Татары грабили и жгли литовские города, пока не насытились добычей. И лишь после этого вернулись в свои степи.
Боюсь, что монастырские летописцы и хроникеры, записывающие сегодня в Москве это событие, изобразят дело так, будто и боев никаких не было. Постояли, мол, два войска друг против друга и разбежались, когда Господь решил вмешаться и не допустить погибели русских христиан, за которых так усердно молились их пастыри. Сохраните мое свидетельство, любезный брат, пусть хоть один голос донесет до потомков, как было на самом деле.
Должен закончить это послание и бежать укладываться в дальнюю дорогу. Отбившись от татар, Москва срочно шлет свою рать на север, на помощь Пскову. Федор Курицын порекомендовал меня князю Оболенскому как единственного толмача, знающего эстонский. При военных действиях на территории Ливонии это может очень пригодиться. Живущие там эсты сильно злоблены против немецкого господства и будут рады помочь русским войскам. Видимо, следующее мое послание будет написано уже после нашего возвращения из похода.
На этом прощаюсь с Вами, досточтимый брат, и благодарю Господа, что Он дозволил на этот раз нашим народам не проливать крови друг друга.
Дружески к Вам расположенный
С. З.
Фрау Грете Готлиб, в Мемель из Москвы, весна 1481
Милая, дорогая Грета!
Как близко я был от тебя на этот раз! Всего каких-то сто верст с небольшим. И как я рад, что эти версты так и остались между нами. Ибо явился я в ваши края вместе с псковско-московским войском. И мне страшно подумать, что могло бы случиться со всеми вами, если бы эти головорезы ворвались в Мемель.
Не первый раз я вижу войну. Но, видимо, так никогда и не смогу понять, каким образом она превращает вчера еще достойных людей в кровожадных извергов, с хохотом переходящих от одного злодеяния к другому.
Не буду мучить тебя описаниями того, что мне довелось увидеть во время похода в Ливонию в феврале этого года. Скажу лишь, что такого разгула бессмысленного изуверства не видала эта земля. Конечно, псковичей переполняла жажда мести — ведь немцы зверствовали в их краях все прошлое лето. Но не сказал ли Господь: «Мне отмщение и Аз воздам»?
Впрочем, почему я осуждаю и обвиняю только других? Разве сам я остался свободен от кровожадных страстей? Когда русская рать штурмовала город Вильянди, разве не скакал я на коне и не вопил, как безумный? Посреди города высился неприступный замок Феллин. Там укрылся магистр Тевтонского ордена Бернгард фон дер Борх с остатками своих рыцарей. Как я мечтал, чтобы пушки Фиораванти пробили брешь в стене замка! Чтобы русские ратники ворвались внутрь, вытащили магистра из его палат и повесили на самой высокой башне. Сколько он пролил русской крови за последние десять лет! Вдобавок, у меня были личные причины ненавидеть этого человека. А если бы рядом с ним вздернули еще некоего кладовщика, хранителя сапог и упряжи, я был бы счастлив втройне.
Но взять Феллин нам не удалось.
В марте началась весенняя распутица, и князь Оболенский отдал приказ возвращаться в Россию. Обозы с награбленным добром, вереницы пленных, стада угоняемых коров и овец заполнили все дороги. Земля эта заплатила за кровавые авантюры рыцарей тяжелую цену.
Я простился с эстонскими проводниками, помогавшими нам во время кампании, раздал им обещанные подарки и деньги. Мои услуги были больше не нужны, и князь разрешил мне возвращаться в Москву. Сам он сначала должен был провести несколько дней в Пскове, где город устраивал празднества в его честь. Как ты догадываешься, мне тоже очень хотелось завернуть по дороге в Псков, посетить дом моего бывшего хозяина. Я упросил князя взять меня с собой.
Прошло пять лет со времени моего внезапного бегства. Опасность, заставившая меня уехать из города, еще не исчезла совсем. Но вряд ли кто-нибудь мог опознать в кремлевском подьячем из княжеской свиты бывшего приказчика из книжной лавки Алольцева. Тем более, что за это время я сменил прическу, имя, отпустил бороду.
Первая талая вода уже журчала под снегом, когда я подходил к дому Алольцевых. Жирные сосульки свисали с навеса над воротами чуть не до земли. Похоже было, что ворота не открывали за зиму ни разу. Какой-то дух запустения висел над всем домом. Узкая тропинка между сугробами вела к калитке, но свежих следов на ней не было видно.
Я постучал. Сначала кулаком, потом рукояткой сабли. Стучать пришлось долго. Наконец женский голос спросил:
— Чего надо?
— Дома ли хозяева? Ермолай Лукич, Андрей Ермолаич, Людмила?
Звякнул засов. Калитка приоткрылась. Закутанная в платок женщина вгляделась в меня, потом всплеснула руками и начала негромко плакать. Взяла меня за рукав зипуна и повела между сугробами в дом. В горнице размотала платок, и только тут я узнал служанку Катю — мою бывшую «игровую». Лицо ее заметно огрубело за эти годы, кожа на руках покраснела и потрескалась. Судя по связке ключей на поясе, она теперь выполняла обязанности домоправительницы. Она усадила меня за стол, сама села напротив и тихим голосом поведала об ужасной судьбе, постигшей дом Алольцевых.
Рассказала, как навалилось на них прошлым летом немецкой силы видимо-невидимо, говорят, будто тысяч до ста. Как заполнили они все Завеличье своими шатрами, и пиками, и латами. Как выстроили за рекой вал, как установили на нем пушки и стали палить по стенам и по башням и по храму Святой Троицы. Как князь Шуйский от страха готов был бежать без оглядки, едва его удержали.
А на помощь позвать — так кого же?
Москва едва от Орды отбивается. С Новгородом нелюбье давнее. Братья князя Ивана побыли тут неделю, так от них разоренье одно получилось, хуже, чем от немцев.
Потом из Дерпта приплыла немцам ливонская подмога на ладьях. Ладьи были такие большие, что на каждой немцы смогли установить по две пушки. И начали бить из них по стенам и воротам в упор с близкого расстояния. А псковские пушки из башен в них не могли попасть — так близко внизу под стеной они оказались. Думали, вот-вот пробьют ворота, и тогда совсем конец придет. Но, видимо, укрепил Господь ратные сердца. Потому что бились отчаянно. И Ермолай Лукич с сыном каждый день на стенах, каждый день под огнем.
А потом немцы переправились через реку ночью, подкрались к воротам в башне и стали бочонки с порохом подкладывать, чтобы взорвать. И тогда псковичи выскочили с секирами, палицами и факелами и стали немцев рубить без пощады. Перебили несколько сотен, отбросили в реку и вернулись в крепость с победой. Только не все вернулись. Кто-то видел, как Ермолай Лукич, в воде по пояс, прорубал днище ливонской ладьи. Тут они на него и накинулись. Андрей побежал на помощь отцу и тоже пропал во мраке.
Когда рассвело, среди убитых Алольцевых не нашли. Из воды торчали мачты ладьи, потопленной ими. Несколько дней была еще надежда, что отец и сын спаслись и уплыли вниз по реке или в плен попали. А немцы тем временем свернули свой лагерь и ушли. Послал на них Господь наказание: во всем войске начался понос, как при холере. И гнали их псковичи до самой границы и дальше. Многих тогда перебили, мстили страшно. Весь берег Псковского озера был завален их вонючими трупами. Но вот горе такое! — через пять дней нашли там и Алольцевых тела, отца и сына. Река унесла их до самого озера. У Андрея рука перерублена, на одной коже держалась. А у Ермолая Лукича половины лица нет. Пришлось в гробу ему голову рушником прикрыть.
И вот с похорон Людмила стала как юродивая. Бродит по дому одна, сама с собой разговаривает, никого не узнает. Или вдруг принимается пыль вытирать. Скамейки, пол, иконы, сундуки — и все по нескольку раз, пока не свалится от усталости. Родня Алольцева всегда ее недолюбливала, но тут пыталась помочь. Брат Ермолая Лукича сидел на складе несколько дней, разбирал расписки, ездил к должникам собирать долги. Как жить дальше? Продолжать торговое дело или все продать?
Но она на все отвечала невпопад. Или запевала поминальную. Или падала перед иконой на колени и начинала молиться о здравии мужа и сына, просила Господа сохранить их в дальней дороге.
Закончив свой горестный рассказ, Катя отвела меня в верхние горницы. Мы застали Людмилу Алольцеву за странным занятием: она сидела перед столом, заваленным мужской одеждой, брала по очереди рубаху, порты, кафтан и начинала невпопад пришивать к ним пуговицу. Приглядевшись, мы поняли, что это не пуговицы, а женские украшения: колечки, сережки, браслеты. Она брала их из ларца, стоявшего на столе. Видимо, эта работа успокаивала ее — даже тень улыбки блуждала по губам.
— Барыня, — громко позвала Катя. — К нам дорогой гость пожаловал. Скажите ему ласковое слово.
— Милости просим, милости просим, — сказала Людмила, глядя на меня и не узнавая. — Да вот ни мужа, ни сына нет дома. В отъезде они, давно уж в отъезде. Я все одна. А работы много. Ты, Катя, угости гостя чем Бог послал. Окрошка-то осталась у нас со вчера?
Я смотрел на нее и чувствовал, как петля скорби стягивает мне горло, мешает дышать. В чертах ее лица еще оставался отблеск былой красоты, но не было прежней жизни. Будто оно уже наполовину превратилось в неподвижный портрет, в икону неизвестной великомученицы.
Катя потянула меня прочь из горницы.
— И лучше, когда так, — прошептала она. — А то придет в себя, все вспомнит — и забьется в рыданиях.
— Но что же делать? что делать? — спросил я тоже шепотом. — Как вы дальше будете жить?
— Бог милостив, может, к лету придет в себя. Торговые дела она знала, всегда мужу помогала. Станем понемногу воск продавать и пеньку. Да и зерно из деревни всегда у нас купят. Подыщем ей мальчонку в мужья. У нас по закону бабе не положено торговую печать иметь, так для виду многие вдовы выходят за двенадцатилетних, а то и помладше. Попу приплатить лишнего — он обвенчает. Смех и грех.
Решение пришло мне в голову внезапно.
— А что если вам пока уехать к ее родителям под Москву? Дом там просторный, с большим садом. Река Яуза рядом. В новом месте она скорее забудет свое горе, скорее придет в себя. Дом здесь пока заколотить. Летом, если поправится, решит, как и где ей жить дальше.
Катя начала было колебаться: как это можно вдруг? Всю жизнь они были псковитяне, и вдруг ехать в Московию? Там, сказывают, и нравы чужие, и говорят так, что псковичам не понять. А что скажут родные Алольцевых? Надо спросить их совета и разрешения. Но брат Ермолая Лукича уехал как раз в Савкино, вернется через неделю. Тогда и обсудим все, тогда и решим.
Однако я объяснил ей, что ждать никак невозможно. Обоз с военной добычей и пленными уходит через два дня. У меня в обозе свой возок, я могу их взять с собой и доставить прямиком к старым Корниенковым. Такого случая больше не будет.
И Катя, посомневавшись вслух еще немного, дала мне уговорить себя. И вместе мы не без труда уговорили Людмилу. Я рассказал ей, как скучают без нее родители, как часто им нужна помощь и по дому, и во время всяких старческих хвороб. Она согласилась, хотя я не был уверен, что она понимает ясно, куда мы едем — в Москву или в ее родной Новгород. Но я не стал уточнять. К родителям — это главное.
Когда-нибудь, милая Грета, я опишу тебе подробно, как проходило наше путешествие. Как мы пересекали разлившиеся реки на плотах, как укрывались от бури в сожженном монастыре под Новгородом, как тонули в болоте под Тверью, и какое это было счастье: видеть встречу дочери с отцом и матерью после стольких лет разлуки.
Но сейчас мне нужно кончать это письмо и спешить на воскресную службу в Архангельском соборе. Радость, великая радость ждала меня по возвращении в Москву: сам великий князь вызвал из Новгорода отца Дениса и назначил его протопопом в этом знаменитом кремлевском храме. Верь, что в моих молитвах сегодня твое имя и имена всех членов твоего семейства вознесутся к престолу Всевышнего с той искренней любовью, которая никогда не умрет в моем сердце.
Вечно преданный брат,
С. З.
Эстонский дневник
Господи, благодарю!
Господи, верую!
Милостью Твоей избавлен от страшного греха!
Неповинен я в гибели отца и сына Алольцевых! Твоим милосердием и благостью был унесен своевременно прочь, чтобы не открыла моя испуганная рука ворота их врагу.
Теперь молю о новой милости: верни душу Людмилы в тело ее.
Как засияли ее глаза при виде родителей! Как разгладилось и посветлело лицо!
Я вижу, чувствую, что душа ее где-то рядом, витает вблизи покинутого обиталища. Что она жива, но так обожжена горем, что боится вернуться в земную оболочку свою.
Почему так устроено премудростью Твоей, что нашим душам назначено мучиться в земном плаванье? Порой мне чудится: как мореплаватель входит внутрь своего корабля, так наша душа входит в тело. И дальше пытается вести его сквозь житейские бури, огибая бурлящие водовороты страданий, грозные скалы страхов, темные туманы сомнений.
Но к какой цели?
Где то сокровище небесное, которое поручил Ты нам отыскать в земном плаванье?
«Не собирайте себе сокровище на земле», учит нас Искупитель наш.
Но ведь Ты послал нас почему-то плыть не по кругам ада, и не в бесплотном эфире, и не в райских облаках, а именно по земле. Чего-то Ты ждешь от нас именно здесь. Но чего?
Тайна, загадка.
И все же, каков ни был бы ответ на нее, я страстно верю, что путь Людмилы Алольцевой в земной юдоли еще не завершен. И если Ты дозволишь ее душе и телу вновь слиться воедино, она послужит еще Тебе и славе Твоей. Коли Ты одарил ее таким песенным даром, наверное, голос ее был угоден Тебе.
О, верни ей голос и душу!
И она воспоет Тебя в слезах так, что души остальных молящихся в церкви Твоей рванутся ввысь, к Тебе неудержимо.
Глава 15. Свадьба
Брату Владиславу, в Вильнюс из Москвы, лето 1482
Дорогой брат Владислав!
Десять лет назад Москва торжественно встречала заморскую принцессу, предназначенную в жены великому князю Ивану. И она не обманула надежд москвичей, родив своему венценосному супругу уже пятерых детей. Ныне снова звонят колокола, снова украшены ворота, снова позолоченный возок подкатывает к дворцовому крыльцу. С берегов Днестра прибыла дочь повелителя Молдавии, Елена Стефановна, которой суждено стать женой принца Ивана.
Конечно, мы знаем из истории мира, что судьба царств и королевств часто решалась не только на полях сражений, но и в дворцовых спальнях. И все же, каждый раз, когда это происходит на твоих глазах, испытываешь почтительное изумление. Крошечная капля монаршего семени достигнет желанной цели, и благодаря этому двадцать лет спустя где-то в далеких лесах, степях, горах государственная граница удлинится или укоротится на сотни верст. Чудны дела Твои, Господи!
В ожидании свадьбы Елена Волошанка поселилась в монастыре, у княгини-матери, инокини Марфы. Но мне довелось увидеть ее совсем близко, когда она приезжала на свидание с великой княгиней Софьей. Дело в том, что молдавская принцесса не владеет никаким иностранным языком. Ее родной язык представляет собой смесь болгарского и различных славянских наречий. Мои познания в болгарском не очень велики, но княгиня Софья уже не раз пользовалась моими услугами и доверяет мне. Она позвала меня быть переводчиком во время встречи. Вот Вам краткий отчет об этом немаловажном дворцовом событии.
Прежде всего княгиня Софья хотела побольше узнать об отце Елены, молдавском господаре Стефане. Как Вам известно, в последние годы слава о нем летит по всем христианским странам. Его героическое сопротивление турецкому нашествию восхищает, изумляет, вселяет надежду. Каким образом маленькая Молдавия могла отразить врага, перед которым не устояла огромная Византийская империя? Никто не знает ответа на этот вопрос. Вы можете включить его в длинный список военных загадок мировой истории. Маленький Тир не покорился вавилонцам Навуходоносора, Греция отразила нашествие мидийцев, Александр Македонский с тридцатью тысячами воинов завоевал многомиллионную Персию, норманы-викинги захватили почти все европейские троны, монголы покорили Китай, Хорезм, Русь — кто, когда сможет объяснить все это?
Так и молдавский господарь Стефан непостижимым образом дважды разгромил полчища Мехмеда Второго, вторгавшиеся в его земли. Принцесса Елена рассказывала о подвигах отца с понятной гордостью. Княгиня Софья в ответ на это поведала ей, как геройски вел себя ее жених, Иван Младший, во время боев с монголами на реке Угре. Вообще обе дамы состязались в учтивости и приветливости. Княгиня Софья обещала помогать принцессе советами во всех делах, касающихся русских обычаев, дворцовой жизни, ухода за детьми. Но обе, мне кажется, понимали, что именно дети могут стать в будущем яблоком раздора между ними.
Кто унаследует московский трон? Принц Иван? Его будущие сыновья, рожденные молдавской принцессой? Или сын княгини Софьи, малолетний Василий?
Мы знаем, как много юных наследников европейских тронов умерло при загадочных обстоятельствах в недавние десятилетия. И жизнь великого князя Московского в его детские годы, когда отец его сражался за трон, много раз висела на волоске. Московское государство еще очень молодо, в нем до сих пор нет ясных законов о престолонаследии. Все будет решать скрытая борьба придворных партий. А эти партии неизбежно станут возникать вокруг детей Елены Волошанки, когда те еще будут только-только шевелиться в ее чреве.
Кстати, о партиях. Правда ли, что в вашем королевстве раскрыт заговор православных князей, замышлявших убить короля Казимира? И что в нем замешан кузен нашего повелителя, князь Олелькович? Я встречался с ним в Новгороде десять лет назад, и он показался мне человеком умным и осмотрительным. Не может ли оказаться, что все обвинение выросло целиком из клеветы и наветов врагов из католического лагеря?
Боюсь, что все это сильно ухудшит отношения между нашими государствами. Постоянные раздоры пограничных князей, которые так часто переходят со службы королю Казимиру в службу великому князю московскому и обратно, легко могут стать поводом для войны. Вдобавок, союзник князя Ивана, крымский хан Менгли-Гирей, постоянно совершает набеги на ваши южные области. А сейчас наш правитель хочет установить более прочные отношения с другим давнишним противником Литвы — венгерским королем. С этой целью Федор Курицын отправится во главе большого посольства в Будапешт.
Пока же братья Курицыны стараются как можно больше дней проводить вместе. С приездом отца Дениса беседы в кружке все чаще начинают обращаться вокруг тайн христианской веры. Постепенно из наших разговоров, как корабль из тумана, выплыла идея, мечта, замысел огромного книжного начинания: полный перевод Библии на русский язык. Народы, признающие Папу римского наместником Господа на земле, до сих пор не имеют книг Священного Писания на родных языках. Католическая церковь, видимо, еще не скоро разрешит такие переводы. Если нам удастся осуществить наш проект, русские станут первым народом после греков, для которого Зов Господень откроется во всей Божественной чистоте и внятности.
Одну за другой мы читаем уже переведенные главы, сравниваем их с латинскими и греческими текстами, обсуждаем, что можно использовать, а что придется переводить заново. Подсчитываем, сколько понадобится переводчиков, переписчиков, пергамента. Отец Денис обещал осторожно выспросить у митрополита Геронтия, как он отнесется к этому, согласится ли поддержать деньгами из церковной казны.
Если судьба когда-нибудь забросит Вас в Москву, досточтимый брат Владислав, я был бы рад привести Вас на наши собрания. Ведь очень часто главное содержится не в произнесенных словах, а в том, как они были сказаны. Я верю, что у слов есть своя душа и говорящий вдувает ее своим голосом в буквенную оболочку. На бумаге это исчезает.
Вот, например, неделю назад отец Денис с тревогой рассказывал нам, как прихожане в порученном ему храме доводят почитание икон до грани идолопоклонства. Как они непременно хотят прикоснуться к чудодейственной иконе великомученицы Екатерины, а некоторые даже пытаются соскоблить ножом немного краски, чтобы отнести болеющим родственникам и исцелить их. Но при этом рассказе в голосе его не было ни гнева, ни насмешки, ни раздражения, ни обличения, а одна лишь мягкая тревога, окрашенная печальной иронией.
А вот мирза Кара Бешмет, недавно крещенный, пытается уяснить для себя тайну и премудрость Святой Троицы. И опять же, нет в его вопрошании ни притворного смирения, ни чванства, ни дерзости, прикрывающей невежество, ни елейности, под которой любит прятаться равнодушие.
В углу тихо сидит с рукоделием Мария Курицына, время от времени переводит живой взгляд с одного говорящего на другого. Рядом с ней — ее племянник Михаил, юноша, спасенный из татарского плена. Глаза его горят, дыхание вырывается из приоткрытых губ так, словно это сама рвущаяся к вере душа вылетает, чтобы перехватить на лету слова старших, полные глубокого смысла, живого чувства.
Да, я очень люблю эти наши вечера в уютном доме Ивана Курицына. И кажется мне, что нигде еще не доводилось мне видеть собрание людей, которые так близки были бы к исполнению завещанного апостолом Петром: «Имейте усердную любовь друг к другу… Служите друг другу каждый тем даром, какой получил, как добрые домостроители благодати Божьей».
Прощаюсь с Вами, досточтимый брат, и призываю благословение Господне на вашу обитель.
С. З.
Фрау Грете Готлиб, в Мемель из Москвы, декабрь 1482
Милая, родная, любимая сестра моя Грета!
Только тебе могу я со всей чистосердечностью поведать о важнейшем событии, потрясшем, перевернувшем мою жизнь.
Помнишь, в одном из писем прошлого года я писал о гибели в бою моего бывшего хозяина Алольцева и его сына. О том, как я отыскал в Пскове его вдову, Людмилу, и увез ее к родителям, живущим в подмосковной деревне. Я надеялся, что покойная сельская жизнь поможет ей постепенно прийти в себя после перенесенного горя.
Родители окружили ее любовью и заботой. Мудрая мать не пыталась держать ее все время под шубой на печи, очень скоро начала давать всякие поручения по дому и хозяйству. В Пскове Людмила славилась умением варить меды, пиво и вишневые морсы с добавкой гвоздики и муската, и вскоре ее семья и соседи, да и все семейство Курицыных — все получили возможность оценить ее искусство. С наступлением весны она стала много времени проводить в саду, готовила парниковые грядки для дынь, прививала черенки к стволам яблонь, сажала капусту, морковь, свеклу. Для всех нас было большим облегчением увидеть, что ее губам вернулась способность открываться в улыбке. На новом месте ничто не напоминало ей о прежней жизни и о горестном событии, разрушившем ее. Господь внял нашим молитвам и дозволил ее душе воссоединиться с земной оболочкой.
Теперь я должен сознаться тебе в том, в чем не сознавался никому: все годы моей жизни в Пскове я был тайно и безнадежно влюблен в Людмилу Алольцеву. Конечно, слово «тайно» не совсем точно. Даже наша матушка подтрунивала надо мной издалека, указывая, что в своих письмах я уделяю Людмиле слишком много внимания. Да и сама Людмила не могла не замечать, как загораются радостью мои глаза при каждом ее появлении. Женщины чувствуют и понимают такие вещи без слов. Все было точно так, как это описано в песнях, поэмах, стихах: от макушки до пяток тело заливает горячая истома, которая непредсказуемо окрашивается то болью, то счастливым ожиданием неизвестно чего, то пронзительной вспышкой благодарности Создателю за мимолетный миг блаженства.
Нежность созревает раньше желания. Не потому ли так часты греховные связи внутри семей? Золовка со свекром, дед с внучкой, теща с зятем… Не верю, что библейский Иуда возлег со своей невесткой Фамарью, не узнав ее. Неосознанная нежность растопила стену, разделяющую в повседневной жизни двух близких людей, осталось только снять ненужную уже никому одежду.
Но в моей судьбе — было ли это грехом? Должен ли человек сознаваться на исповеди в том, что есть одна женщина — жена другого, — рядом с которой ему трудно дышать? Что он может поделать с собой? Ведь я ни словом, ни жестом не дал своему чувству прорваться наружу. Но даже когда судьба унесла меня прочь из Пскова, сердце мое не избавилось от этого наваждения, не вырвалось из плена.
Ты уже, видимо, догадалась, к чему идет мой рассказ. Да, именно так и случилось. В конце лета, когда я убедился, что к Людмиле вполне вернулась способность слышать и понимать обращенные к ней слова, я набрался смелости, напялил свой самый нарядный кафтан, приехал в Малые Мытищи к Корниенковым и постучал в дверь их дома. По местным обычаям, я должен был обратиться сначала к батюшке и матушке. Но судьба так подстроила, что Корниенковых не было дома и дверь мне открыла сама Людмила.
— Радость моя несказанная, — выпалил я, не очень сам понимая смысл своих слов (да и был ли он?). — Радость моя… все эти годы… Ты ведь видела, знала… И вот теперь… Это судьба так решила… Воля Господня… Чтобы нам быть вместе… Согласна ли ты? Пойдешь ли за меня замуж?
Она смотрела на меня расширенными глазами. Прикрыла рот ладонью, отступила назад. Потом стала тихо смеяться.
— Вот насмешил… Вот уважил… Нашел себе невесту… Да ты знаешь ли, сколько мне лет? Пятый десяток пошел. Коли тебе приспичило, поищи среди молодых… За тебя любая пойдет.
— Не нужна мне молодая… Никто мне не нужен… Только ты одна… Сердце мое украла… Сколько уже?.. Почитай, пятнадцать лет…
Тут в дом вернулась ее мать. Людмила побежала к ней, уткнула смеющееся лицо ей в грудь.
— Ох, матушка, погляди-ка на него… Угадай, зачем он приехал?.. К одной старухе свататься решил.
Мать гладила ее по волосам, на смех не откликалась, смотрела серьезно.
— А и что ж тут смешного?.. По-всякому в жизни бывает… То старик на молодухе женится, то молодой постарше себе найдет… И вдовы во второй раз выходят замуж, это церковью разрешено… Был бы человек хороший… А где ты лучше Степана Юрьевича найдешь?
Людмила бросила на меня быстрый взгляд. Потом снова уткнулась матери в грудь.
— Ты, Степанушка, поезжай домой, дай нам тут между собой все обсудить. А сам, если всерьез затеял, присылай дьячка или священника для рукобитья. Чтобы все было по-людски. Отец с матерью у нее живы, надо, стало быть, их согласия для порядку спросить.
Я вернулся в Москву и рассказал все отцу Денису. Он пришел в радостное возбуждение, немедленно стал собираться.
— Никаких дьячков! Я сам к ним поеду! Завтра же! Какое приданое просить?.. Как это «никакого»? Ты же сам рассказывал, что она получила деньги от деверя за проданный дом в Пскове и за лавку и за все оставшееся имущество. На что вы жить будете? У тебя, что ли, клад в тайном месте закопан? Нет, уж доверь мне все рукобитье. В убытке не будешь.
Господи, при чем тут убытки-прибытки?! Я бы взял ее в одном сарафане, какой был на ней. Я боялся, что вдруг переговоры о приданом могут все разрушить. Вдруг она подумает, что я позарился на ее наследство, полученное из Пскова?
Но, слава Богу, все прошло хорошо. Отец Денис вернулся из Малых Мытищ вечером следующего дня очень довольный. Сиял. Да, согласие родителей получено. Да, и невеста вышла к нему и сказала, как заведено в Пскове: «Мое дело кончено, кланяйтесь моему жениху, Степану Юрьевичу». (Так меня зовут здесь теперь.) Нет, была совершенно серьезна. Вот знак согласия — белый шелковый платок от ее родителей в подарок. Сговорились, что свадьбу можно сыграть через месяц. Сам отец Денис взялся нас повенчать.
Милая Грета, ты ведь сама пережила и помнишь все предсвадебные волненья и страхи. Но ты выходила замуж молодой. У тебя жизнь была впереди. Если бы что-то сорвалось, это не было бы крахом всех надежд и упований. Для меня же — пойми — это была единственная, первая и последняя, возможность вкусить семейное счастье. Ибо я сказал Людмиле чистую правду: никто не мог мне заменить ее, никто не был мне нужен.
Месяц прошел, хвала Господу, в заботах и хлопотах, которые отвлекали меня, возвращали сердцу возможность разжиматься порой и возобновлять нужное биение в груди. Заняв денег у Ивана Курицына и Кара Бешмета, я купил домик с садом в деревне Сокольники, на полпути между Кремлем и Малыми Мытищами. Эта деревня тоже стоит на реке Яузе. Поэтому в день свадьбы родители невесты со служанкой Катей, их друзья и соседи спустились от их дома на ладьях и стругах.
Отцу Денису уже не раз доводилось венчать вдов и вдовцов. В местной церкви все делалось по его указаниям. Заплетать волосы в две косы, оборачивать их вокруг головы и потом покрывать кокошником Людмиле не пришлось — этот обряд был только для девиц. Но брачные венцы на нас возложили: мне — на голову, а ей — на левое плечо. При венчании отец Денис прочел сто двадцать седьмой псалом:
«Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его! Ты будешь есть от трудов рук твоих; блажен ты и благо тебе! Жена твоя, как плодовитая лоза, в доме твоем; сыновья твои да будут, как масличные ветви вокруг трапезы твоей. Так благословится человек, боящийся Господа!»
Потом обернулся ко мне и спросил:
— Ты берешь молодую и милую. Будешь ли любить ее в радостях и бедности? Не будешь ли издеваться над нею и поступать с ней грубо? Если она состарится, сделается немощною или больною, то не покинешь ли ее?
Голос у меня вдруг стал хриплым, но все же я сумел сказать громко и твердо:
— Никогда не покину!
Тогда отец Денис обернулся к Людмиле, пропустил положенное начало — «ты еще молодая и неопытная» — и спросил:
— Будешь ли жить с мужем в согласии, как следует доброй жене? Будешь ли смотреть за хозяйством? Пребудешь ли ему верною, когда он состарится и ослабеет?
И она негромко ответила: «Да, да…»
При выходе из церкви нас осыпали хмелем и конопляным семенем. Из церкви все перешли в мой новый дом. Там уже было накрыто на столах угощение: яблоки и груши, изюм, пряники, караваи свежего хлеба, сыр и масло, орехи и яйца, вино и мед. Тут под крики «горько» жениху было дозволено поцеловать молодую жену в губы.
Дальше я плохо помню.
Как ты можешь догадаться, веселье и шум скоро заполнили горницу. Но помню, что вдруг все стихли и голос Людмилы, как цветок на длинном стебле, взлетел над головами гостей:
А я про тебя, душа моя, терзаюсь всегда!
Не вижу я в ноченьке спокою часа.
Казалась мне ночушка за белый денек,
А вы, мои частые звезды, за белую зорю,
А батюшка светел месяц за красное солнце.
Я лесом шла ко милу дружку
Казалось мне, лишь шелкова травушка
Сплетает мой след; лавровый листок,
Лавровые листочушки в голове шумят.
Ах, не шумите вы, лавровые листочки, в моей голове!
И так мое сердечушко изныло во мне.
По местным обычаям, молодых кладут в нетопленой комнате, на постель из пшеничных снопов. Почему «нетопленой», спросишь ты. Может быть, для того, чтобы крепче обнимались?
В роли дружек у меня на свадьбе были Иван Курицын и Кара Бешмет. Им следовало всю ночь разъезжать с обнаженными саблями вокруг дома, отгонять злых духов. Но, видимо, вишневый мед, приготовленный Людмилой, был слишком крепок: уже через полчаса их пьяное пение и стук копыт за окном стихли. Мы с Людмилой остались наедине.
Благопристойность требует, чтобы я стыдливо умолк тут и перескочил сразу к следующему утру, к обязательному походу в баню и продолжению свадебного пира. Могу лишь добавить очевидное: в нашем случае не было нужды оставлять в спальне вино в кубке с просверленной дырочкой. Но иконы, конечно, все были завешены красивыми полотенцами.
Прощаюсь с тобой, дорогая сестра, и верю, что ты будешь рада моему счастью, ниспосланному мне по безмерной милости Господней!
Твой — когда-то Стефан Златобрад, — а ныне
Степан Юрьевич (по отцу — Иржи) Бородин-Червонный.
Эстонский дневник
Господи, в сотый раз взываю к Тебе все с тем же вопросом: КТО Я?
Творение Твое по образу и подобию Твоему или бренный прах и тля мимолетная?
Когда я гляжу на ладонь свою, на кожу, под которой так дивно несется красная кровь, вдоль суставов и жил, столь искусно сплетенных Тобой, что никакой ювелир не сумеет повторить этот строй и рисунок, — как я могу поверить учащим о бренности и ничтожности плоти?
Когда мой глаз — это хитроумнейшее непостижимое устройство Твое — ловит свет далеких звезд или многоцветье крыла бабочки, как я могу ответить презрением на столь дивный подарок?
Нет, нет и нет!
Тело мое есть творенье Твое, и я не стану слушать аскетов и постников не буду стыдиться ни одной части его, так любовно сработанной Тобою.
Да не устыжусь я ни твердого черепа своего, блестящего первой пролысиной на макушке. Ни ушей, торчащих на морозе, как два красных фонаря. Ни носа, полного защитных соплей, ни слюны во рту, ни мокрого языка своего, ни жадных зубов.
Не устыжусь ни бороды своей, ни усов, ни волос на груди — зачем-то Ты наделил нас ими, забыв объяснить — зачем.
И соленый пот пусть стекает по коже моей, защищая ее от солнечного жара.
И в чреве моем да сгорает исправно хлеб Твой насущный и шлет тепло до кончиков пальцев, как печь шлет тепло в самые дальние углы дома.
И тайного стебля не устыжусь, твердеющего от напора семени в нем, жаждущего прорасти новым человеком на старой земле.
А не устыдившись себя — стану ли со стыдом взирать на тело Богоданной жены моей?
Не устыжусь ни плеч ее прекрасных, сияющих в полумраке. Ни горячих грудей, за которые вступают в схватку мой рот с моей же ладонью. Ни бедер крутобелых под рукой моей, скользящей, как санки, вверх и вниз, с замиранием сердца. Ни чресел, открытых, как цветок для шмеля.
Кто как не Ты создал нас друг для друга?
Кто как не Ты свел нас, таких малых, в такой бескрайней Вселенной? Дал отыскать друг друга и стать как одна плоть?
Да славится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да сбудется оно в телах наших на земле, как и в душах на небе!
Аминь!
Глава 16. Гробы и колыбели
Владиславу Ольгирдису, в Вильнюс из Москвы, лето 1483
Досточтимый брат Владислав!
В предыдущем письме я уже сообщал Вам о главных переменах в своей жизни: женитьба и покупка собственного домика в московском посаде. Благодарю за присылку денег — они почти покрыли мой долг друзьям, одолжившим мне нужную сумму. Не буду утомлять Вас подробностями. Судьба скромного подьячего в Посольском приказе не должна засорять скрижали мировой истории, которые Вы собираете в своих сундуках. Даже если этот подьячий воображает, что Господь послал ему совершенно исключительное счастье, какого до сих пор не сподобился ни один смертный, лучше ему сидеть тихо в своем счастливом полузабытьи и время от времени напоминать себе, что ничто на этом свете не длится вечно.
Именно в таком расслабленном и философском настроении я сидел вчера поздним вечером на скамейке в нашем саду. Ноздри мои вдыхали аромат петуний, левкоев, роз, посаженных умелыми пальцами моей жены, взгляд скользил по небесным клумбам расцветающих звезд, посеянных рукой Господней, уши ловили слабое журчание реки. И я почти не испугался, когда из-за забора выросла темная фигура и негромко окликнула меня по имени.
Все же, подходя к калитке, я на всякий случай прихватил топор, лежавший на поленнице.
Ночной пришелец откинул капюшон плаща. Я узнал знаменитого строителя Успенского собора, Аристотеля Фиораванти.
Но чтобы объяснить Вам цель его визита, я должен сначала поведать о тягостных событиях, происходивших в Москве в первой половине этого года. Когда переведете это письмо с эстонского, пожалуйста, спрячьте его от посторонних глаз. В сегодняшней Москве никогда не знаешь, за что тебя могут лишить такой важной части тела, как язык.
Все началось с того, что великий князь приказал своему главному лекарю, немецкому доктору Антуану Голленбергеру (русские не могли запомнить его фамилию и звали просто Антоном), заняться лечением служилого татарского царевича Каракучи. Не знаю, чем был болен этот татарский воин, не знаю, в чем состояло лечение. Так или иначе, несмотря на все старания доктора Антона, пациент его скончался. Татарская родня пришла в ярость и заявила, что немецкий лекарь нарочно отравил их бесценного Каракучу, потому что тот выражал недовольство лечением. Они представили свидетеля, который подтвердил факт отравления. Доктор Антон был арестован, допрошен и признался в преступлении, после чего был выдан татарской родне для расправы.
Здесь нужно учесть два немаловажных обстоятельства.
Во-первых, все иностранные врачи сходятся во мнении о том, что лечить московитов — дело весьма трудное, неблагодарное и рискованное. Они не выполняют предписаний, лекарства принимают неаккуратно, лечебных пиявок срывают через пять минут, едят свои любимые кушанья вопреки запрещениям врача и в глубине души верят, что кубок крепкой водки, сопровождаемый хорошей баней с паром, должен излечить их от любых недугов. Если же этого не произойдет, надо искать злодея, наславшего порчу, и вырвать ему дурной глаз.
Во-вторых, что касается свидетельских показаний и признаний обвиняемого, нужно знать, как они добываются. Нет, московские палачи не утруждают себя теми сложными орудиями, которыми пользуется инквизиция в Европе. Их метод весьма прост: они разбивают допрашиваемому ступни тяжелой дубиной и оставляют в камере на два дня. Через два дня раздробленные кости воспаляются до такой степени, что щелчок пальца по ним вызывает душераздирающие вопли. Любые нужные показания можно получить в пять минут.
Иностранная колония в Москве догадывалась, что показания против доктора Антона, да и его собственные признания добывались именно таким способом. Все были подавлены, испуганы, растеряны. В конце концов, решили вступить в переговоры с родней покойного Каракучи и предложить им выкуп за несчастного врача. Практичные татары решили, что деньги важнее, чем короткое удовольствие казни иностранца, и согласились. Был быстро собран солидный выкуп и вручен Аристотелю Фиораванти для передачи царевичу Даньяру.
Но тут об этих переговорах проведал великий князь.
Мы до сих пор не знаем, что вызвало у него такой гнев.
То ли он возмутился, что кто-то пытался тайно обойти вынесенный им приговор. То ли давно был недоволен доктором Антоном и рад был предлогу избавиться от него. То ли решил, что пора нагнать страху на всех иностранцев, находящихся у него на службе.
Так или иначе, он повелел отнять у зодчего деньги, собранные для выкупа, а самого посадить под арест в доме несчастного доктора.
И, выполняя повеление великого князя, для пущего позора, татарская родня казнила немецкого врача не на площади, а зарезала под мостом, как овцу.
Вы могли заметить, любезный брат, что в своих письмах я избегаю осуждать или одобрять действия великого князя. Я обхожу эту тему не из одной лишь осторожности. Мне глубоко запали в память слова Федора Курицына о том, что мы, простые смертные, не можем быть судьями помазаннику Божьему. Его суд — только Всевышнего. А нам не дано понять и измерить, какие грузы упований и опасений, долга и страсти, стонов и крови качаются на весах его души.
Только неделю назад синьор Фиораванти был выпущен из-под ареста и вернулся к руководству Московским пушечным двором. Лицо его, в свете луны, показалось мне не просто исхудалым, но изможденным. Шепот часто переходил в невнятное сипение. Я слушал его печальную повесть, и пиявки сострадания облепляли мое сердце.
— Чего они хотят от меня? — шептал старый мастер. — Чтобы я служил им до гробовой доски? Я построил им собор, который будет стоять века. Я научил их отливать такие пушки, которые пробьют стену любой крепости. Мне пошел седьмой десяток, я заслужил покой. Сына Андреа я не видел уже пять лет, родных и близких — еще дольше. Городской совет Болоньи несколько раз писал великому князю письма с просьбой отпустить меня на родину — тщетно. Каждый раз, когда я сам осторожно заговаривал с ним о возможности отъезда, лицо его наливалось кровью. Мне кажется, пробудить в нем сочувствие, понимание почти невозможно. А после истории с несчастным немецким доктором тоска и страх душат меня по ночам так, что я готов руки на себя наложить.
Как мог, я пытался утешить и ободрить старого мастера. Но он пришел не за утешениями. Одна идея, одна мечта обуревает его теперь: побег! Служа в Посольском приказе, я должен был изучить все порядки отправки и приема посольств. Он хорошо узнал меня за тот год, что я служил у него толмачом, доверяет моей смекалке и честности. Готов щедро оплатить любую помощь. Неужели нет возможности тайно присоединить к посольству неприхотливого старика на должность писца, толмача или даже конюха? А как путешествуют паломники и богомольцы? Неужели каждый из них должен иметь грамоту для перехода из одного княжества в другое? Вот вы сами, если бы решили бежать обратно в Любек, — какой способ выбрали бы вы? Ведь как-то убежал из монастыря свергнутый митрополит Исидор и добрался до Рима.
Я стал отговаривать его от этой безумной затеи. В свое время ему пришлось спасаться бегством из Рима, и он легко ускользнул из города под покровом ночи. В Италии такое было возможно — но не здесь. Чтобы нанести мне этот ночной визит в Сокольниках, синьору Фиораванти пришлось сделать вид, что он ездил молиться в соседний монастырь. В Московии и других русских княжествах любой путешественник находится под постоянным придирчивым надзором властей, приставов, стражников. Даже псковские послы, направлявшиеся в Москву, постоянно должны были заранее испрашивать разрешение на проезд у новгородцев, у князя Тверского или у Литвы. Десять лет назад венецианский посол Тревизан, будучи в Москве, попытался скрыть, что конечной целью его поездки был визит в Орду, и отсидел за это два года в московской темнице.
Но синьор Фиораванти стоял на своем: «Должен, должен быть какой-то способ!» Отчаяние его было таким неподдельным, что мне стало искренне жаль его. Как Вы думаете, нельзя ли что-то сделать для старого архитектора? Ведь литовские послы время от времени приезжают в Москву. Не найдется ли в их свите смельчака, который согласится уступить ему свое место в возке на обратном пути? Мастер предлагает в награду пятьдесят рублей.
Понятно, что риск здесь нешуточный. Я пишу эти строки и чувствую прикосновение дубины палача к моим ступням. Но все же, никому неизвестный и физически выносливый человек, хорошо знающий русский язык, имел бы шанс потом незаметно выбраться из страны. Для старого же мастера, которого все знают в лицо, которого акцент выдаст с первого же слова, это абсолютно невозможно.
Я обещал синьору Фиораванти, что попытаюсь осторожно расспросить нужных людей о возможности бегства. Но, честно признаться, под «нужным человеком» я имел в виду только Вас. Вряд ли я рискну обратиться с таким вопросом-предложением к кому-то из местных. Буду ждать Вашего ответа, досточтимый брат, а пока шлю Вам пожелания здоровья и мира душевного.
Всегда Ваш,
С. З.
Фрау Грете Готлиб, в Мемель из Москвы, ноябрь 1483
Милая, милая Грета!
Всю жизнь я привык смотреть на тебя и думать о тебе как о младшей любимой сестре, которую надо опекать, поучать, охранять, наставлять. И как мне странно вдруг ступить на путь, которым ты прошла раньше меня и, наверное, могла бы сделаться полезной наставницей для меня. Но поверь: я нисколько не устыжусь этой смены ролей!
Если бы судьба свела нас сегодня лицом к лицу, я бы жадно кинулся расспрашивать тебя о многих вещах. И в первую очередь: как ты справлялась с опустошением, причиняемым сердцу даже короткой разлукой? У меня будто грудь продувает насквозь, когда моей жены нет рядом. Испытывала ли ты такую опустошенность, когда мейстер Готлиб уезжал или просто уходил из дома в контору?
В первые месяцы эта пустота была для меня самым тяжелым испытанием. Необходимость отправляться каждый день в Посольский приказ, чуть ли не дотемна, оставляя Людмилу дома одну, — оказалось, что я совсем не готов к такому. Не то чтобы я опасался какой-то беды, которая могла случиться в мое отсутствие, — нападения разбойников, пожара, наводнения — нет. Наверное, если бы у меня вдруг отвалилась или потерялась рука или нога — вот на что была бы похожа эта внезапная пустота. Предупреждал ведь нас Господь: «Станете как одна плоть».
А вспыхивала ли у тебя потребность все-все рассказывать о себе супругу? Когда любого встреченного человека, любой разговор, любой мелькнувший в течение дня страх или лучик надежды взвешиваешь мысленно на весах: «Будет ей это интересно? Обрадует или испугает? Рассказать или нет?» В моем прошлом есть вещи, которые я пока страшусь открыть даже жене, и это тяготит меня и омрачает мое счастье. А ты? Есть ли у тебя тайны от супруга? Тяготят ли они тебя?
А сколько правды о супружеской жизни ты открываешь на исповеди?
В воскресные дни мы ходим на службу в местную церковь, а в главные праздники всей семьей отправляемся в Архангельский храм в Кремле, где служит отец Денис. Но исповедоваться местному попу нам обоим бывает нелегко. Он начинает требовать подробностей обо всех срамных сторонах жизни. «В баню ходите ли вместе?.. Пускаете ли в дело язык, когда целуетесь?.. Кто ложится сверху, кто снизу?..» Мы решили на все его непристойные вопросы говорить твердое «нет». Однако сами не можем удержаться и в интимные минуты, смеясь, шепчем друг другу: «Ох, за это ведь полагается семь дней поста… А за это двести покаянных поклонов… А за это — месяц еды всухомятку… Ох, кажется, мы сегодня набрали всяких наказаний-покаяний года на два…»
И наконец, оставляя в стороне шутки и непристойности, я должен спросить тебя о самом-самом главном: где ты брала силы, какими молитвами просила Господа укрепить сердце, чтобы можно было ему вынести вид беспомощного, беззащитного младенца, выброшенного в наш беспощадный мир?
Ибо — да, да, да! — Господь послал нам это чудо!
Месяц назад Людмила родила здорового мальчика, которого мы нарекли Павлом — в честь моего любимого апостола. Сейчас он лежит, блестя глазками, в полумраке люльки, пускает пузыри, хватает прозрачными пальчиками край платка, а я, чем бы ни занимался, каждые пять минут пользуюсь любым предлогом, чтобы оставить дело и сбегать проведать его. Если он начинает недовольно пищать или плакать, я впадаю в такую панику, что Людмиле приходится утешать двоих: сначала меня, потом его. Но мужественное спокойствие, с которым она вставляет сосок в детский ротик, каждый раз изумляет меня.
Конечно, с одной стороны, она вдвое моложе библейской Сарры, которой Господь послал сына, когда Авраам уже почти утратил веру. Но мы живем не в библейские времена. Такие поздние роды — редкость в Московии. Возможно, мать Людмилы, знающая тайны лекарственных трав, давала ей какое-то снадобье. Однако такие вещи не рассказывают даже мужу. Ибо если это станет известно, священник должен наложить епитимью: три года поста.
Милая Грета, епитимья или нет, умоляю: если у тебя есть или ты можешь купить какие-то книжки об уходе за детьми в первые годы, сделай копию и пришли мне. Все расходы я немедленно покрою. И все твои советы приму с благодарностью. Ведь ты вырастила двух здоровых детей! В моих глазах ты окружена таким же ореолом, как мудрый профессор университета — в глазах зеленого студента.
Другая важная новость: почти одновременно с Павлом Степановичем в Москве на свет появился еще один младенец, вокруг которого было гораздо больше шума, колокольного звона, пушечной пальбы. Молдавская принцесса Елена Стефановна родила своему мужу, принцу Ивану, мальчика, которого нарекли Дмитрием в честь его прапрадеда Дмитрия Донского.
Мне выпала честь видеть Его беззубое высочество близко-близко. Ибо по рекомендации великой княгини Софьи Елена Стефановна пригласила меня помогать ей в освоении русского и греческого языков. Занятия наши проходят весьма нерегулярно. Однако в Посольском приказе теперь знают, что меня могут вызвать в покои принцессы в любой момент, поэтому не поручают мне никакой срочной работы. А это большое облегчение для молодого отца, которому его собственный младенец не каждую ночь дает выспаться.
На этом кончаю, дорогая сестра, и шлю тебе сердечный поклон от твоего новорожденного племянника, а от себя — молитвы и благословения.
Твой С. З.
Эстонский дневник
Господь Всевышний, Господь Всемогущий!
Есть одна тайна в Евангелии, которая давно не дает мне покоя. Почему Сын Твой возлюбленный, обращаясь к слушателям Своим, так часто говорит про Тебя не «Отец МОЙ Небесный», а «Отец ВАШ»?
Что Он хочет этим сказать?
Вот у Матфея в Пятой главе: «Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца ВАШЕГО Небесного… Да будете сынами Отца ВАШЕГО Небесного… Будьте совершенны, как совершен Отец ВАШ Небесный».
И в Шестой главе: «Помолись Отцу ТВОЕМУ, Который втайне; и Отец ТВОЙ, видящий тайное, воздаст тебе явно… Знает Отец ВАШ, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него… А если не будете прощать людям согрешения их, то и Отец ВАШ не простит вам согрешений ваших».
И у Луки в Главе шестой: «Будьте милосерды, как и Отец ВАШ милосерд».
Да и самая главная молитва, оставленная нам Сыном, с чего начинается? «Отче НАШ, НАШ, НАШ!» — взываем мы к Тебе миллионами голосов каждый день.
Не хотел ли Он сказать, что слушающие Его есть братья Его родные, тоже рожденные Тобой?
Да, тайна сия велика есть.
Но, какой бы ни был ответ, молю Тебя, Господи: сделай так, чтобы сын мой возлюбленный обрел веру в Тебя, чтобы называл Тебя Отцом Небесным, чтобы вырос он и сделался сыном в доме Твоем, а не рабом.
Аминь!
Глава 17. Миряне и церковники
Фрау Грете Готлиб, в Мемель из Москвы, лето 1484
Милая, дорогая Грета!
По себе знаю, как скучно бывает слушать или читать про что-нибудь хорошо и давно известное. Но ничего не могу с собой поделать: хочется писать и писать тебе про нашего младенца, про его нежные волосики на темечке, про умные глазки, про ямку под нижней губой, про складочки на ручках и ножках. Непостижима мудрость и милость Господня! Как это Он устроил, что такое беспомощное существо может бесстрашно и упрямо выживать в мире, полном бурь, молний, диких зверей, злых людей?
Нет, конечно, мы окружаем его всяческой заботой, хлопочем и трясемся над ним, кормим и моем, кутаем, когда холодает, прячем под крышу, когда идет дождь. Но разве смогли бы мы его уберечь без всех тех средств обороны, которыми снабдил его Всевышний?
Вот недавно, в теплый спокойный день мы все трое отдыхали в саду и незаметно задремали. Проснувшись, я первым делом взглянул на бесценного Павла Степановича. И что же? У него на щечке набухала капелька крови! Здесь есть такие премерзкие слепни, которые умеют кусать незаметно. Ребенок даже не проснулся!
Теперь вообрази, какой премудростью должен был обладать Творец, предусмотрительно наполнивший наши тела лечебной красной жидкостью, которая всегда наготове, никогда не спит и готова в любой момент кинуться на починку повреждений, нанесенных нам зубами, шипами, когтями других тварей.
Уверен, что ты через это давно прошла, научилась не удивляться живучести детей и благодарить Господа каждый день за Его несказанную благость. Но с кем же мне еще поделиться, как не с тобой? Дьяки в Посольском приказе подняли бы меня на смех, если бы я попытался рассказать им о том, что стало самым главным моим переживанием.
Единственный человек во дворце, с кем я могу говорить о детях, принцесса Елена Стефановна, жена принца Ивана. Перед каждым уроком мы расспрашиваем друг друга о здоровье наших сыновей, и нам никогда не скучно слушать истории про каки и пуки этих высокопоставленных особ. Потом приступаем к занятиям.
Для упражнений в чтении я выбрал книгу «Александрия» — ее знают здесь все образованные москвичи. Она повествует о подвигах Александра Македонского и о других событиях далекого прошлого. Видимо, в составлении книги участвовало много авторов, и каждый добавлял к ней что-нибудь свое. Если знаменитый Александр встретится с сочинителями на том свете, многим из них не поздоровится. Например, тому, кто описал историю рождения великого завоевателя. Он утверждает, что македонский царь Филипп вовсе не был его отцом. Будто жена Филиппа, в его отсутствие, сошлась с заезжим магом и зачала от него. А маг этот на самом деле был египетским фараоном, убежавшим из своего государства. Видимо, простодушный автор хотел таким образом оправдать завоевание Египта македонцами. Дескать, у Александра были законные права на египетский престол. А то, что его признанный отец, царь Филипп, при этом оказывался рогоносцем, а мать — прелюбодейкой, нашего выдумщика уже не волновало. О, безнаказанность сочинителей!
Елена Стефановна очень смеялась, когда мы читали, как остроумно молодой Александр ответил персидскому царю Дарию. Тот прислал ему оскорбительные дары: детские игрушки — юлу и деревянный шар, два пустых сундука и два мешка с маком. В издевательском послании юному царю македонцев было предложено по малолетству его играть в игрушки, сундуки же наполнить данью за три года и отправить незамедлительно в Персию. Мешки с маком прилагались для того, чтобы, пересчитав все зерна, македонцы могли узнать, сколько у персидского царя воинов.
Александр велел сундуки разломать, мак съел и написал Дарию, что воины его оказались мелковаты и не очень хороши на вкус, а вот за деревянный шар благодарит: ведь он изображает земной шар, и македонцам будет полезно изучить то, что им предстоит завоевать. Смеясь, Елена Стефановна любовно поглядывала на люльку своего сына: видимо, мечтала о том, как царевич Дмитрий Иванович вырастет и тоже станет знаменитым на весь мир, как урвет у судьбы венок славы земной.
Еще мы читаем книгу «Измарагд». Там молодую принцессу очень заинтересовали наставления о том, как осторожно хозяевам дома нужно вести себя со служанками. Конечно, занятно, если служанка болтлива и приносит хозяевам все сплетни и пересуды, которые она слышит на базаре, у церкви, на реке во время стирки. Но следует помнить, что такая и про свой дом и про своих хозяев станет болтать повсюду. Так что разумнее будет от таких языкастых избавляться как можно скорее.
«Лукавые люди глупого слугу подпоят, — предостерегает автор, — вызовут на откровенность и порасспросят о хозяине и о хозяйке, и этот дурак наболтает, что неприлично сказать, да еще и приврет лишнего. Вот от таких-то слуг и возникают всякие ссоры и насмешки, и укоры, и срамота… Нет ведь запрета стоять и болтать у реки при встрече. И хозяин, когда увидит, что стоят не с мужчиной, а с женщиной, успокоится… Так и сводни пролезают в дома, разговорившись со служанками, притворившись торговкой. Глядишь, ее уже приводят к хозяйке дома».
К сожалению, в этой книге ничего не сказано об опасностях, подстерегающих самих служанок. На них беда может упасть с чистого неба, и защиты им не найти. Особенно во дворце. В Посольском приказе мне шепотом рассказали о судьбе одной горничной великой княгини. Несколько лет назад ее стал обхаживать брадобрей великого князя. А она была женщина замужняя, добродетельная и подарки не принимала. Он не унимался. Она пригрозила пожаловаться великой княгине. Тогда он испугался и оклеветал ее. Заявил, что она украла у него обрезки волос и бороды великого князя, чтобы продать их колдуну. А это здесь считается страшным преступлением. Московиты верят, что колдун, получив волосок или срезанный ноготь человека, может наслать на него любую порчу. Несчастную схватили и начали пытать. Конечно, под пыткой она «созналась». И ее ночью утопили в проруби на реке.
Каждый раз, являясь во дворец на урок, я стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания, всем улыбаюсь и кланяюсь, рот открываю только когда меня спросят. Но понимаю, что полной безопасности в царских палатах не может быть ни у кого.
Меня тревожит, что великая княгиня стала часто вызывать меня к себе и расспрашивать, как идут занятия, кто бывает в покоях молодой принцессы, как чувствует себя младенец. Говорит тоном дружелюбным, приветливым, заботливым, но я понимаю, что все это — напускное. Рождение сына у принца Ивана большая угроза для ее сыновей. В Московии нет твердых законов, указывающих, кто должен наследовать престол. Все будет зависеть от воли великого князя. Отдаст ли он скипетр потомкам от первой жены, Марии Тверской, или от второй — Софии Палеолог. И есть большая вероятность, что победитель, придя к власти, поспешит избавиться от соперников.
Однажды во время моего разговора с великой княгиней, я услышал детский смех и топот маленьких ног. В горницу вбежал мальчик лет пяти, катя перед собой кожаный мяч. Нянька ковыляла за ним, грозя пальцем. Княгиня подхватила сына на руки, стала тискать и целовать, приговаривая:
— К нам Гаврюшка прибежал и на матушку упал! Шарик он с собой катил и в объятья угодил.
— Почему — Гаврюшка? — спросил я. — Ведь княжича окрестили Василием, в честь деда.
— А я про себя часто называю его Гаврюшей. Он родился в день моего покровителя, святого Гавриила.
Я смотрел на мальчика, прижимавшего к груди мяч, и вспоминал Александра Македонского, мечтавшего завоевать земной шар. Как знать, как знать… Во всяком случае ясно, что этому принцу достанется княжество размером в десять раз больше, чем было у его деда. Если только, конечно, борьба за трон не погубит его раньше времени.
В свое время, в одном из своих писем из Новгорода к нашей матушке я описал пир в доме бояр Борецких, на котором присутствовал основатель Соловецкого монастыря старец Зосима. Ходит легенда, будто, выйдя после этого пира на улицу, старец заплакал. «О чем ты плачешь, брат Зосима?» — спросил его спутник. «Жалею пировавших, — отвечал тот. — Было мне видение. Поднял я глаза и вдруг вижу: пятеро из них без голов сидят».
Конечно, такие истории обычно сочиняются задним числом, когда уже известно, кого из новгородцев казнил князь Московский после своей победы в 1471 году. Но, ты не поверишь, похожие страшные картины порой мелькают и передо мной. Иногда взгляну на потомков великого князя, играющих у наших ног, — и вдруг мне покажется, что по невинным детским лицам неведомо откуда начинает струиться кровь.
Как хорошо, что ни моему Павлу Степановичу, ни твоему Эдварду не надо будет сражаться ни за какие короны! Обязательно передай своим детям поклон от их дядюшки из далекой Москвы. А чтобы у них был какой-то сувенир на память, прилагаю к этому письму двух расписных глиняных свинок, купленных для них в Охотном ряду. Да, в свинках спрятаны свистульки. Представляю, что в какой-то момент их свист начнет тебя раздражать и ты подумаешь: «Ох, Стефан, Стефан, за что ты наслал на меня такую напасть!» Но пусть даже так ты вспомнишь лишний раз про меня — мне и это будет отрадой.
Благословляю тебя и все семейство, преданный тебе брат
С. З.
Владиславу Ольгирдису, в Вильнюс, осень 1484 года
Досточтимый брат Владислав!
Благодарю Вас за участие, которое Вы приняли в судьбе Аристотеля Фиораванти. Старый мастер был очень утешен, узнав, что нашелся смельчак, готовый прибыть в Москву, нанявшись возницей в купеческий караван, и уступить ему место на обратном пути. То, что этот человек уже пересекал несколько раз русско-литовскую границу со всякой контрабандой, весьма обнадеживает. Видимо, ему нетрудно будет потом ускользнуть из Московии незаметно. И очень хорошо, что Вы не открыли ему имени предполагаемого беглеца. Синьора Фиораванти поищут неделю-другую, а потом решат, что он утонул в реке или был похищен разбойниками. Остается только дождаться подходящего каравана.
Увы, мы должны быть готовы к тому, что ждать придется долго. После того, что крымские татары творили этим летом у вас в Подолии и в Киеве, нужно ждать нового ухудшения отношений между нашими государствами. Литовцы подозревают, что Менгли-Гирей не решился бы напасть без тайной поддержки и одобрения Москвы. С другой стороны, не следует закрывать глаза и на новые обстоятельства. Ваш король Казимир принял под свое покровительство Стефана Молдавского, послал ему подкрепление против турок. А Менгли-Гирей является давнишним вассалом турецкого султана. Он мог напасть на Литву по прямому приказу своего повелителя — султана.