Это все больше походило на посещение врача. Фрэнсис чувствовала себя незащищенной, уязвимой и начинала жалеть, что вообще приехала сюда. Хотелось домой. Съесть булочку.

– Я бы очень хотела попасть в свой номер, – сказала она. – Дорога была долгая.

– Безусловно. Я запишу вас на срочный массаж поясницы, – кивнул Яо. – Получаса вам хватит, чтобы обосноваться, выпить приветственный фруктовый коктейль и прочитать приветственную брошюру.

– Звучит божественно!

Они прошли через столовую, где стояли ее лапочки-наркоторговцы Джессика и Бен с еще одним консультантом по велнессу, темноволосой молодой женщиной, на беджике которой было написано имя Далила. Далила рассказывала своим подопечным уже известную Фрэнсис новость о необходимости слушать сигнальный колокол.

На пластиковом лице Джессики застыло выражение беспокойства настолько сильного, что ей почти удалось нахмуриться.

– А если я не услышу колокола?

– Тогда голову с плеч! – сказала Фрэнсис.

Все повернулись в ее сторону.

Бен, снова в бейсболке задом наперед, вскинул бровь.

– Шутка, – тихо проговорила Фрэнсис.

Она увидела, как два консультанта обменялись взглядами, не совсем ей понятными. Фрэнсис подумала, не спят ли они друг с другом. У них, наверное, такой акробатический, гибкий секс после накачки их молодых тел всем этим оздоровлением. Такой секс должен быть просто превосходным.

Яо повел ее назад к лестнице «Титаника». Едва поспевающая за ним Фрэнсис увидела спускающихся мужчину и двух женщин в оливково-зеленых халатах с эмблемой «Транквиллум-хауса».

Мужчина отстал и надел очки, чтобы внимательнее рассмотреть стены на площадке. Он был так высок, что халат на нем выглядел как мини-платье, из-под которого торчали очень белые и очень волосатые ноги с узловатыми коленями. Такие мужские ноги вызывают чувство неловкости, словно смотришь на сокровенную часть тела.

– Я хочу сказать, что такого мастерства сегодня уже не встретишь! – произнес он, не отрывая взгляда от стены. – Вот что мне нравится в таких домах: внимание к деталям. Вы вспомните те плитки, что я показывал вам ранее. Ведь это же просто поразительно кто-то тратил время, чтобы каждую плиточку… Яо, привет еще раз! А вы новенькая, да? Здравствуйте. – Он снял очки, улыбнулся Фрэнсис, протянул руку и прокричал: – Наполеон!

Ей потребовалась целая секунда, чтобы понять, что он представляется, а не просто почему-то выкрикивает наобум имя исторического деятеля.

– Фрэнсис, – сказала она через мгновение.

– Рад познакомиться! На десятидневный курс, я полагаю?

Он стоял на несколько ступенек выше, так что выглядел еще длиннее. Ей пришлось задирать голову, словно она разговаривала с памятником на постаменте.

– Да. – Фрэнсис с трудом сдержалась, чтобы не отпустить замечания по поводу его роста. От своего шестифутового приятеля Иэна она знала, что высокие люди прекрасно осознают, что они высокие. – Именно на десятидневный.

Наполеон кивнул на женщин, стоявших ниже:

– И мы тоже! А это мои прекрасные девочки – жена Хизер и дочь Зои.

Обе женщины были тоже примечательно высоки. Они сдержанно и вежливо улыбнулись ей, как члены семьи знаменитости, привыкшие к тому, что им приходится ждать, пока поклонники не завершат свои приставания, вот только в данном случае разговорчивость одолела самого Наполеона. Жена Хизер стояла, чуть покачиваясь на носках. Она была жилистой, с чрезвычайно морщинистой загорелой кожей, словно ее скомкали, а потом разгладили. «Хизер – играю мизер», – подумала Фрэнсис. Довольно подленькая запоминалка, но Хизер все равно о ней не узнает. У жены Наполеона были дымчатые волосы, убранные в тугой хвостик, и воспаленные глаза. Женщина выглядела решительной и энергичной, но Фрэнсис не видела в этом ничего страшного: у нее были такие друзья и она знала, как с ними обращаться. Никогда не пытайся их превзойти.

У дочери Зои был отцовский рост и небрежная спортивная грация девушки, ведущей активный образ жизни. «Зои – сотрясем устои»? Судя по ее виду, лечебный пансионат был ей ни к чему. Куда уж быть еще моложе?

Фрэнсис подумала о молодой паре, Бене и Джессике, которые, казалось, тоже могли похвастать завидным самочувствием. Неужели оздоровительные пансионаты посещают только те, у кого и без того нет проблем со здоровьем? Она никогда не была самой неуспевающей в классе, за исключением класса трансцендентальной медитации для начинающих.

– Мы решили проведать горячие источники, может, помокнем немного, – сказал Наполеон Яо и Фрэнсис, словно они о чем-то его спрашивали. – Потом поплаваем в бассейне.

Они явно принадлежали к тем активным семьям, которые, войдя в номер отеля, швыряли на пол свои сумки и сразу же отправлялись на поиски впечатлений.

– Я собираюсь вздремнуть перед внеплановым массажем, – сказала Фрэнсис.

– Прекрасная мысль! – воскликнул Наполеон. – Вздремнуть и массаж. Идеально. Правда, удивительное место? И горячие источники, говорят, просто невероятные.

Наполеон явно был человеком восторженным.

– Не забудьте только обязательно восстановить водный баланс после горячих источников, – напомнил Яо. – На входе есть бутылки с водой.

– Непременно! А потом вернемся как раз к благородному молчанию!

– Что за благородное молчание? – спросила Фрэнсис.

– Фрэнсис, со временем вам все станет ясно, – пообещал инструктор.

– Вы найдете это в вашем информационном пакете, – сказал Наполеон. – Маленький сюрприз. Я никак не ожидал, что придется помолчать. Слышал, конечно, о пансионатах, где такое практикуют, но, должен признаться, они меня не привлекали. Сам-то я люблю поговорить, вот мои девочки подтвердят. Но мы потерпим, поплывем в общем потоке!

Он продолжал говорить на утешительный манер хронического говоруна, а Фрэнсис наблюдала за его женой и дочерью, стоящих ниже на лестнице. Дочка, на которой были черные шлепки, поставила одну ногу на ступеньку повыше и подалась вперед, словно потихоньку растягивала бедренные мышцы. Мать наблюдала за дочерью, и Фрэнсис увидела на ее лице намек на улыбку, тут же сменившуюся выражением абсолютного отчаяния, от которого все черты опали, будто она втянула щеки. Но в следующее мгновение это выражение пропало, и женщина доброжелательно улыбнулась Фрэнсис. Фрэнсис почувствовала, что увидела нечто такое, чего ей не следовало видеть.

– Фрэнсис, это не вы приехали в «ламборджини»? Я видел из нашего номера. Это черт знает какая машина!

– Нет, не я. У меня «пежо», – сказала Фрэнсис.

– Прекрасная машина! Хотя, я слышал, эти гиены на их станции техобслуживания вцепляются в тебя, как в раненого льва, правда?

Он сладострастно нанизывал метафоры одну на другую и явно принадлежал к тем людям, которые на любой вопрос отвечают доброжелательно и энергично. Фрэнсис такие нравились.

– Па, – сказала «Зои – сотрясем устои». – Дай уже даме пройти. Она, наверное, хочет попасть в свой номер.

– Прошу прощения, встретимся за обедом! Хотя за обедом мы не будем болтать, верно? – Он заговорщически подмигнул и усмехнулся, но в его глазах Фрэнсис заметила загнанное, испуганное выражение. – Приятно было познакомиться! – Он похлопал Яо по плечу. – Увидимся, дружище Яо.

Фрэнсис последовала за Яо вверх по лестнице. На площадке он повернул направо, повел ее по ковровой дорожке мимо стен с историческими фотографиями, которые она собиралась изучить позже.

– Это крыло было пристроено к дому в тысяча восемьсот девяносто пятом, – сказал Яо. – Во всех комнатах сохранились оригинальные камины с мраморными полками георгианского стиля. Хотя, конечно, вы не станете топить камин в такую жару.

– Никак не думала, что к вам приезжают семьями, – заметила Фрэнсис. – Должна признаться, я предполагала, что у вас будет больше… таких, как я.

Толще меня, Яо. Гораздо толще.

– К нам в «Транквиллум-хаус» приезжают люди всевозможных жизненных ситуаций, разного общественного положения, – отозвался Яо, отпирая дверь ее номера большим старомодным ключом.

– Вероятно, все же не все могут… – задумчиво начала Фрэнсис, потому что, о чем говорить, пансионат этот далеко не дешевый, но осеклась, когда Яо открыл перед ней дверь.

– Прошу.

Она увидела просторную комнату с роскошным ковром и старинной мебелью, включая громадную кровать с балдахином. Распахнутые створки остекленной двери вели на балкон, с которого открывался великолепный вид: до самого горизонта раскинулось лоскутное одеяло виноградников, фермерских домов и где золотистой, где зеленой земли. В небесах летали стаи птиц. Ее сумка, верная старая подруга, ждала в углу. На кофейном столике стояли фруктовая корзинка и стакан зеленого густого сока, украшенный клубничиной. Все, кроме сока, выглядело чрезвычайно привлекательно.

– Это ваш приветственный коктейль, – сказал Яо. – У вас будет шесть органических коктейлей в день, приготовленных в соответствии с вашими меняющимися индивидуальными потребностями.

– Надеюсь, он не из пырея? Я как-то раз глотнула коктейль из пырея – на всю жизнь отбило охоту.

Яо протянул ей напиток:

– Поверьте мне, это вкусно! – (Фрэнсис с сомнением посмотрела на стакан.) – Коктейли обязательны, – доброжелательно подсказал Яо.

От этого мысли путались, потому что по интонации можно было подумать, что он говорит: «Хотите пейте, хотите нет».

Фрэнсис пригубила.

– Ого! – удивленно сказала она, почувствовав вкус манго, кокоса и ягод; все равно что выпить тропический коктейль на отдыхе. – Довольно неплохо. Очень даже.

– Да, Фрэнсис. – Яо называл ее по имени с частотой отчаявшегося агента по торговле недвижимостью. – И хорошая новость в том, что он не только вкусен, но и полон природных целебных свойств! Пожалуйста, непременно выпейте весь стакан.

– Обязательно, – покладисто сказала она; наступила неловкая пауза. – Так вы имеете в виду сейчас? – Она сделала еще один большой глоток. – Вкуснятина.

– Ежедневные коктейли – важная составляющая вашего оздоровительного курса! – улыбнулся Яо.

– Черт возьми, я хочу, чтобы мой оздоровительный курс стартовал немедленно!

– Я вас прекрасно понимаю, – сказал Яо.

Она посмотрела ему в глаза. Насколько она могла судить, иронии в них не было. Он собирался изгнать и из нее это чудище.

– Я вас оставлю, чтобы вы отдохнули. Вот ваш приветственный пакет. Пожалуйста, прочтите, потому что там важные инструкции на следующие двадцать четыре часа. Благородное молчание, о котором говорил Наполеон, скоро должно начаться, и я знаю, вам это покажется полезным. Да, и если уж мы заговорили о тишине, Фрэнсис, я уверен, вы догадываетесь, о чем я попрошу вас теперь! – Он выжидательно посмотрел на нее.

– Понятия не имею. Надеюсь, брать кровь вы у меня больше не будете?

– Настало время передать мне все ваши электронные девайсы, – сказал Яо. – Мобильник, планшеты – все.

– Нет проблем. – Фрэнсис вытащила из сумочки телефон, выключила и протянула Яо.

К ней незаметно подкралось что-то вроде чувства услужливой подчиненности, и не сказать, чтобы это было так неприятно. Так чувствуешь себя в самолете: загорелась надпись, призывающая пристегнуть ремни, и теперь вся ответственность за жизнь пассажиров переходит в руки экипажа.

– Прекрасно. Спасибо. Теперь вы официально вне пределов досягаемости! – Яо поднял ее телефон. – Он будет в безопасном месте. Некоторые гости говорят, что цифровая детоксикация – один из самых приятных элементов проведенного с нами времени. Когда придет пора уезжать, вы сами станете просить: «Не возвращайте его, не нужен мне этот телефон!»

Он жестом продемонстрировал, как именно люди отмахиваются от своих гаджетов.

Фрэнсис попыталась представить себя через десять дней и обнаружила, что это до странности трудно, словно она пыталась вообразить будущее через десять лет. Неужели она и в самом деле изменится? Похудеет, повеселеет, избавится от болей, сможет вскакивать с кровати с рассветом без кофеина?

– Не забудьте про массаж в спа, – напомнил Яо. – Да, и еще этот ваш нехороший порез! – Он подошел к туалетному столику, выбрал тюбик из набора фирменной косметики «Транквиллум-хауса» и сказал: – Давайте посмотрим на него.

Фрэнсис выставила палец, и Яо осторожно выдавил на порез целебный прохладный гель.

– Ваш путь к здоровью и духовной гармонии начался, Фрэнсис, – торжественно объявил он, не отпуская ее руку, и если обычно в такой ситуации Фрэнсис насмешливо фыркнула бы, то теперь почувствовала, что вот-вот готова заплакать.

– Яо, я и в самом деле неважно себя чувствовала в последнее время, – жалобно проговорила она.

– Я знаю. – Яо положил обе руки ей на плечи, и это не показалось ей ни глупым, ни сексуальным. В этом было что-то целительное. – Мы вас вылечим, Фрэнсис. Вы будете себя чувствовать так прекрасно, как никогда в жизни. – Он вышел и закрыл за собой дверь.

Фрэнсис описала неторопливый круг в ожидании того неизбежного укола тоски, которая охватывает всякого одинокого путешественника, но вместо этого ее настроение воспаряло ввысь. Она не была одинока. О ней заботился Яо. Она была на пути к здоровью и миру в душе.

Фрэнсис вышла на балкон, чтобы восхититься видом, и ахнула. Мужчина на соседнем балконе так сильно перевесился через перила, что, казалось, мог выпасть в любую секунду.

– Осторожнее! – предостерегающе сказала она, но только вполголоса, чтобы не испугать его.

Мужчина повернулся в ее сторону, поднял руку и улыбнулся. Это был Бен. Она узнала бейсболку и помахала в ответ.

Повысив голос, они могли бы прекрасно слышать друг друга, но лучше было делать вид, что они слишком далеко друг от друга, чтобы говорить, иначе будут вынуждены заговаривать каждый раз, когда одновременно выйдут на балкон, да и за едой будет предостаточно обязательной болтовни.

Она посмотрела в другом направлении и увидела ряд одинаковых балконов, тянущихся до конца дома. Из всех окон открывался один и тот же вид. Другие балконы были пусты. Вдруг на один из них – в самом конце дома – вышла женщина. Разглядеть ее лицо на таком расстоянии было невозможно, но Фрэнсис, расположенная к дружелюбности, помахала ей. Женщина мгновенно развернулась и исчезла в своем номере.

Ну, может быть, она и не видела Фрэнсис. А может, страдала невыносимым социальным беспокойством. Фрэнсис умела обращаться с застенчивыми людьми. Нужно просто подходить к ним не спеша, словно к маленьким лесным зверькам.

Фрэнсис снова повернулась к Бену, но тот уже ушел. Не ругается ли он до сих пор с Джессикой, подумала она. Они находились в соседнем номере, так что, если между ними начнется серьезная разборка, Фрэнсис, наверное, услышит. Как-то раз во время тура в поддержку новой книги она остановилась в отеле с тонкими стенами, где имела удовольствие слышать громкие и детальные разборки пары, касавшиеся их сексуальной жизни. Это было здорово.

«Не вижу ничего интересного в жизни совершенно чужих мне людей», – сказал ей как-то раз ее первый муж Сол, когда Фрэнсис пыталась объяснить ему, что незнакомые люди интересны по определению. Именно своей незнакомостью. Тем, что ты их не знаешь. Когда ты узнаешь о человеке все, значит ты готова к разводу с ним.

Фрэнсис вернулась в комнату, чтобы разобрать сумку. Было бы неплохо выпить чашку кофе с несколькими дольками шоколада, читая информационный пакет. Она не сомневалась: там будут правила, которым она предпочла бы не следовать; благородное молчание, которое вскоре должно было начаться, казалось, не предвещало ничего хорошего, и, чтобы справиться с этим, ей потребуется сладенькое. Кроме того, она не вполне следовала рекомендациям по уменьшению потребления сахара и кофеина в дни перед отъездом в пансионат, чтобы избежать абстинентного синдрома. Сейчас Фрэнсис не смогла бы справиться с головной болью.

Она пошла за контрабандой, которую хитроумно спрятала на самом дне сумки, под нижним бельем, завернутым в ночную рубашку. Она посмеивалась над собой, обустраивая этот тайник: не станут же они проверять ее багаж. В конце концов, это не реабилитационный центр и не школа-интернат.

– Серьезно? – пробормотала она себе под нос.

Никакой контрабанды в сумке не было.

Фрэнсис вытащила всю одежду и разложила на кровати. Ее ярость увеличивалась с каждой секундой. Не могли же они и в самом деле… Ведь не могли?! Это просто бессовестно. И уж наверняка противозаконно.

Совершенно непорядочно.

Она перевернула сумку, тряхнула ею. Ночная рубашка была здесь, аккуратно сложенная чьими-то руками, но кофе, чай, шоколад и вино определенно исчезли. Кто же это залезал в ее сумку? Это не мог сделать Яо. Он все время был с ней после ее приезда. Кто-то другой рылся в ее нижнем белье и конфисковал припасы.

Что ей делать? Позвонить в администрацию и сказать: «Кто-то взял мой шоколад и вино!» – она не могла. Нет, могла, но ей не хватало наглости. На сайте ясно было написано, что еда, кофе и алкоголь запрещены. Она нарушила правила, и ее поймали.

Она ничего не скажет, и они ничего не скажут. А в последний день ей все это вернут с понимающей улыбкой. Это будет что-то вроде возвращения заключенному его личных вещей.

Это было в высшей степени неловко.

Фрэнсис присела на край кровати и страдальчески посмотрела на привлекательную фруктовую корзинку. Рассмеялась и решила отнестись к произошедшему как к забавной истории, которой можно под настроение повеселить друзей, и с легким сердцем взяла из корзинки мандарин. Она вонзила ноготь большого пальца в его сочную серединку и тут услышала… Голос? Он доносился не из комнаты Бена и Джессики. Из другого номера. Послышался звук удара, а сразу же за ним – безошибочно узнаваемый звук бьющегося стекла.

Мужской голос громко, отчетливо произнес: «В жопу!»

«И в самом деле», – подумала Фрэнсис. Зловещие симптомы головной боли начали медленно пробираться в ее лоб.

Глава 7

ДЖЕССИКА

Джессика сидела на кровати с балдахином и пробовала матрас ладонью, а Бен стоял на балконе, одной рукой прикрыв глаза. Прекрасный вид не доставлял ему удовольствия.

– Да никто ее не угнал, я уверена, – заявила Джессика.

Она хотела, чтобы ее голос прозвучал беззаботно, но в последнее время ей никак не удавалось попасть в требуемую тональность, и что бы она ни говорила, все звучало излишне сурово.

– Да, но где они ее припарковали? – сказал Бен. – Вот чего я не могу понять. Я просто хочу знать, где она. В каком-нибудь подземном бункере? Ты обратила внимание, что, когда я спросил, поставили ли они ее под крышу, эта Далила, в общем-то, ушла от ответа?

– Мм, – уклончиво промычала Джессика.

Ей была невыносима мысль о ссоре из-за машины или из-за чего угодно. Все внутри сжималось, когда она вспоминала их последнее состязание на громкость голоса. Стоило им поссориться, у нее тут же начиналось несварение, в последнее время оно стало хроническим. Скандалы случались один за другим; они словно плыли по мелкой речке, постоянно налетая на подводные камни. Бам. Бам. Бам.

Джессика лежала на кровати, рассматривая светильник. Не паук ли это там, у шара? Дом был такой старый, темный, гнетущий. Она знала, что он исторический, но надеялась, что он подвергся модернизации. На стенах всюду виднелись трещины, в комнате чувствовался запах сырости.

Она повернулась на бок и посмотрела на Бена. Теперь тот опасно свешивался через перила балкона. О машине он заботился больше, чем о жене. Однажды Джессика увидела, как Бен провел рукой по капоту, и вдруг поняла, что ревнует. Бен прикасается к этой машине так нежно и чувственно, как когда-то прикасался к ней. Джессика собиралась сказать об этом их консультанту. Она записала это, чтобы не забыть. Она чувствовала, что это событие наполнено глубоким смыслом, что оно сильное, весьма важное и значительное. У Джессики в глазах начинало щипать от слез, когда она думала об этом. Если их психолог когда-нибудь напишет книгу о своей работе в качестве консультанта по вопросам семьи и брака, то, вполне вероятно, включит в нее и эпизод про Джессику: «Однажды у меня был пациент, который относился к машине с большей нежностью, чем к жене». Главное – не упоминать, что это была «ламборджини», потому что читатели-мужчины наверняка станут говорить: «Ну, тогда понятно».

Ей хотелось, чтобы «интенсивные консультации для семейных пар», заявленные как часть лечебной программы, начались как можно скорее, но Далила, их консультант по велнессу, дала раздражающе неопределенный ответ на вопрос о сроках. Джессика думала, станет ли консультант расспрашивать об их сексуальной жизни и удастся ли ей – Джессика предполагала, что консультант будет женщиной, – скрыть удивление, когда она узнает, что их сексуальная жизнь практически прекратилась, ну, типа свелась к разу в неделю, а это означало, что их брак фактически дышит на ладан.

Джессика не знала, сможет ли она говорить о сексе с консультантом. Консультант, возможно, автоматически придет к выводу, что она не очень хороша в постели или что у нее какие-то интимные, гинекологические проблемы. Джессика и сама стала задумываться об этом.

Она явно была готова к новым операциям (даже там, внизу) или к прохождению курса. Прочесть книгу. Увеличить опыт. Она всегда была готова к улучшениям, не чуралась советов специалистов. Много читала о самопомощи. Гуглила. Бен никогда в жизни не прочел ни одной книги о самопомощи.

Бен вернулся с балкона; приподнял футболку, чтобы почесать живот. Живот выглядел просто отлично, хотя никаких упражнений для пресса Бен сроду не делал.

– Писательница, с которой мы познакомились, поселилась в соседнем номере, – сказал он. Затем взял из фруктового набора яблоко и принялся перекидывать из руки в руку, как бейсбольный мяч. – Фрэнсис ее зовут. Как думаешь, она почему здесь?

– Думаю, хочет похудеть, – сказала Джессика.

Типа чего тут сомневаться. Ей это казалось очевидным. Фрэнсис выглядела жирноватой, как и все женщины средних лет. Джессика никогда такого не допустит. Скорее умрет.

– Думаешь? – ответил Бен. – Какое это может иметь значение в ее возрасте? – Ответа он не стал ждать. – Какие книги она пишет?

– Я их любила, – сказала Джессика. – Все прочла. Одна из них называлась «Поцелуй Натаниэла». Я читала в школе, роман был такой… романтический, я думаю.

Слово «романтический» было слишком слабым, чтобы описать те чувства, которые эта книга пробудила в ней. Она помнила, как безутешно рыдала, а потом много раз перечитывала последнюю главу, чтобы еще раз поплакать с удовольствием. Можно сказать, что Натаниэл был первым мужчиной, которого она по-настоящему полюбила.

Бену она не могла об этом сказать. Он никогда не читал романы. Он бы не понял.

Не было ли это одной из проблем их брака? Ведь она даже не пыталась откровенно поговорить с ним о том, что было для нее важным. Или это не имело значения? Она не испытывала ни малейшего желания слушать о его страсти к машине. О своей машине он мог сколько угодно разговаривать с приятелями. Она могла обсудить свое девичье увлечение романом «Поцелуй Натаниэла» с подругами.

Бен откусил от яблока огромный кусок. Джессика со своими новыми дорогущими зубными коронками теперь так не могла. Дантист хотел, чтобы на ночь для их защиты она надевала каппу. Ей действовало на нервы то, что чем более дорогими вещами она обзаводилась, тем больше о них приходилось беспокоиться. Так же было и с новым ковром в их прихожей. Ни ей, ни ему нелегко было заставить себя пройти по такой дорогущей штуке. Они на цыпочках проходили по кромке и морщились, когда их гости в грязных кроссовках шли прямо посередине.

– Коктейль был очень неплох, – сказал Бен с набитым яблоком ртом. – Но я помираю с голода. Не знаю, выдержит ли мой организм десять дней без пиццы. Не понимаю, зачем нам это голодание! Какое это имеет отношение к консультациям по вопросам брака?

– Я тебе говорила, – ответила Джессика. – Это типа комплексный подход. Мы должны совершенствовать все: наш разум, тело, дух.

– Это похоже на кучу… – Он оборвал себя, подошел к ряду выключателей на стене и начал играть с тем, что управлял вентилятором в потолке.

Врубил его на вихревую скорость.

Джессика положила себе на лицо подушку и постаралась как можно дольше продержаться без слов «выключи его». Прежде она не задумываясь заорала бы: «Да господи ты боже мой, выключи его, идиот!» – а он бы рассмеялся, но выключать бы не стал. И ей бы не позволил, и они бы изобразили что-то вроде борьбы.

Они раньше чаще смеялись?

В те времена, когда она работала в администрации, а он слесарем-жестянщиком у Пита, когда Бен водил восьмицилиндровый «коммодор», на который никто не оглядывался, а она носила чуть ли не детский бюстгальтер и ее сиськи тоже ни у кого не вызывали желания оглянуться. Когда они считали, что сходить в один вечер и в кино, и в местный ресторан тайской кухни – чистое транжирство, а ежемесячная выписка расходов по кредитке была жутким стрессом, однажды она даже расплакалась.

Она не хотела верить, что раньше было лучше. Если так, то ее мать оказалась права, а это само по себе было для нее невыносимо.

Бен перевел вентилятор в более спокойный режим. Джессика убрала подушку с лица, закрыла глаза и почувствовала, что ее сердце бьется от страха перед чем-то неизвестным и не имеющим названия.

Это напомнило ей тот головокружительный страх, который она испытала в день ограбления. Два года уже прошло с того дня, когда она вернулась с работы домой и обнаружила, что их квартира на первом этаже разорена, их вещи разбросаны повсюду с агрессивным, злобным остервенением, все ящики открыты, на белой футболке черный отпечаток подошвы, всюду осколки стекла.

Бен появился дома несколько минут спустя:

– Какого дьявола?

Она не знала, подумал ли он тогда о своей сестре. А вот она подумала.

У сестры Бена Люси были проблемы с душевным здоровьем. Этим эвфемизмом пользовалась милая страдалица-мать. На самом деле сестра Бена была наркоманкой.

Жизнь Люси представляла собой бесконечные русские горки, вверх и вниз, вверх и вниз. Люси пропала. Никто не знал, где она. Люси вернулась посреди ночи и разгромила дом. Матери Бена пришлось вызывать полицию. Они решили провести курс лечения. Но иначе, чем предыдущий, на сей раз все должно было получиться. Люси вела себя пристойно. Говорила о реабилитации. Люси поместили в реабилитационный центр. Люси выписали из центра. Люси снова попала в аварию. Люси снова забеременела. Люси была в жопе, и конца этому не предвиделось, и, поскольку Джессика не знала, какой Люси была прежде, Люси, о которой говорили, что она забавная, умная и добрая, Джессике было трудно ее не ненавидеть.

Люси была причиной подспудного беспокойства, разлитого в воздухе каждый раз, когда семья Бена принимала гостей. Появится ли она в очередной раз, будет требовать денег, или выкрикивать оскорбления, или проливать крокодиловы слезы, «ведь она всего лишь хотела быть настоящей матерью двоим своим детишкам», которых она не способна была воспитывать?

Все знали, что Люси ворует. На барбекю в доме Бена деньги нужно было держать при себе. Так что вполне естественно, первая мысль Джессики, когда она в тот день вошла в дом, была о Люси.

Джессика изо всех сил пыталась не говорить этого, но не смогла удержаться. Всего одно слово. Ей бы хотелось забрать его назад. Она произнесла его даже не с вопросительной интонацией, а как утверждение. Она жалела, что не сказала хотя бы «Люси?».

Она помнила, как Бен отрицательно покачал головой. На его лице застыло мрачное выражение, было ясно, что ему стыдно.

Джессика тогда подумала: «Откуда ты знаешь, что это не она?»

Но оказалось, он был прав. Это ограбление не имело к Люси никакого отношения. Сестра Бена в тот день находилась в другой части страны. Потери их были невелики, потому что и терять-то им особо было нечего: старый айпад с треснутым экраном, ожерелье, которое Бен подарил Джессике на двадцать первый день рождения. В нем была крохотная бриллиантовая подвеска, и стоила эта вещица двух его месячных жалований. Она любила это ожерелье и до сих пор оплакивала его потерю, пусть это и была дешевенькая безделушка с бриллиантиком всего в четверть карата. Остальные драгоценности Джессики воры отвергли, и для нее это было унизительно. Джессика и Бен тяжело переживали, что кто-то пришел в их дом, облазил его, насмешливо перебирая их вещи, словно барахло в третьесортной лавке.

Страховая компания без проблем выплатила премию, удержав пятьсот долларов. Это вызвало негодование Бена и Джессики: они ведь не напрашивались на это ограбление.

Происшествие было вполне себе заурядным, но в результате привело к тому, что их жизнь коренным образом изменилась.

– Что это ты так на меня уставилась? – спросил Бен. Он стоял в изножье кровати и смотрел на нее.

Джессика поморгала:

– Как – так?

– Будто хочешь отрезать мне яйца ножом для сыра.

– Что? Я даже не на тебя смотрела. Я думала.

Дожевывая остатки яблока, он вскинул бровь. В первый раз, когда они встретились на уроке математики мистера Мунро, он сделал то же самое: невозмутимое, лаконичное движение левой бровью. Это в буквальном смысле был самый крутой жест, какой она видела за всю жизнь, и, может быть, если бы он вскинул обе брови, а не одну, она бы в него не влюбилась.

– У меня даже нет ножа для сыра, – сказала Джессика.

Он улыбнулся и выбросил яблочный огрызок в мусорную корзину в другом конце комнаты, потом взял их приветственный пакет:

– Что, прочтем?

Он вскрыл пакет, из него вылетели бумаги. Джессика сдержалась – не стала хватать их и раскладывать в прежнем порядке. За бумажные дела отвечала она. Если бы не она, они бы никогда не получали возврата налогов.

Он открыл конверт с сопроводительным письмом.

– Так, значит, тут у нас «путеводитель» нашего «путешествия к здоровью и духовной гармонии».

– Бен, – сказала Джессика. – Из этого ничего не получится, если мы не…

– Знаю, знаю. Я отношусь к этому серьезно. Я проехал по этой дороге, разве нет? Разве это не говорит о моем ответственном отношении?

– Бога ради, не начинай опять про машину. – У нее слезы навернулись на глаза.

– Да я только хотел сказать… – Рот у него скривился. – Ладно!

Он пробежал письмо глазами, потом прочел вслух:

– «Добро пожаловать в ваше путешествие к здоровью и духовной гармонии – и т. д. и т. п. Ваш оздоровительный курс начнется с периода молчания, который продлится пять дней, в течение которых не будет никаких разговоров, кроме как на консультационных сессиях, не будет прикосновений, чтения, письма, глазных контактов с другими гостями или вашими спутниками…» Какого черта?

– Об этом написано на сайте, – сказала Джессика.

Бен продолжил читать вслух:

– «Вы, возможно, знакомы с термином „обезьяний мозг“. – Он посмотрел на Джессику, но та лишь пожала плечами, и он продолжил чтение: – Говоря „обезьяний мозг“, мы имеем в виду мозг, который перепрыгивает от мысли к мысли, как обезьяна перепрыгивает с ветки на ветку».

Бен изобразил обезьяний крик и поскреб себя под мышкой в качестве демонстрации.

– Спасибо. – Джессика почувствовала, как ее губы растянулись в улыбке.

Иногда у них все было хорошо.

– «Чтобы привести обезьяний мозг к молчанию, требуется не менее двадцати четырех часов. Период благотворного молчания и размышлений успокаивает разум, тело и душу. Наша цель будет состоять в том, чтобы прийти к тому прекрасному состоянию, которое в буддизме и называется „благородное молчание“».

– Значит, следующие пять дней мы будем избегать глазных контактов и не будем говорить? – поинтересовалась Джессика. – Даже когда одни в комнате?

– Ну не то чтобы у нас совсем не было такого опыта, – сказал Бен.

– Очень смешно, – произнесла Джессика. – Дай-ка мне.

Она взяла письмо и стала читать:

– «Мы просим, чтобы во время молчания вы ходили по дому медленно, осмысленно, ступая с пятки на носок, избегая глазных контактов и разговоров. Если у вас возникнет потребность поговорить с кем-нибудь из персонала, просим вас пройти в приемную и следовать инструкциям на ламинированной голубой карточке. Будут проводиться ежедневные медитационные сессии с инструктором – как прогулочные, так и сидячие. Пожалуйста, слушайте колокол». – Она отложила письмо. – Это будет довольно экстравагантно. Нам придется есть с незнакомыми людьми в полном молчании.

– Ну, это лучше, чем скучный пустой разговор. – Бен посмотрел на нее. – И что, будем следовать их правилам? Мы могли бы разговаривать у себя в комнате, и никто бы об этом не узнал.

Джессика задумалась.

– Я считаю, мы должны делать все по правилам, – сказала она. – А ты? Пусть это кажется глупым, но мы должны делать, как они говорят.

– Я не против, – отозвался Бен. – Пока они не прикажут мне прыгать в пропасть. – Он почесал шею. – Не понимаю я, что мы здесь будем делать.

– Я тебе говорила, – ответила Джессика. – Медитация. Йога. Спортивные упражнения.

– Да, – сказал Бен. – Но в промежутках. Если мы не можем говорить или смотреть телевизор, то что мы будем делать?

– Да уж, будет непросто. – Джессика думала, что ей будет не хватать социальных сетей больше, чем кофе. Она снова посмотрела на письмо. – «Молчание начинается с трех ударов колокола». – Она бросила взгляд на часы в комнате. – У нас осталось полчаса, в которые нам разрешено говорить.

«Или прикасаться друг к другу», – подумала она.

Они молча посмотрели друг на друга.

– Значит, молчание для нас не будет таким уж трудным испытанием, – заметил Бен.

Джессика рассмеялась, но Бен даже не улыбнулся.

Почему они сейчас не занимаются сексом? Разве не этим они занялись бы прежде? Причем без всяких разговоров.

Она должна сказать что-нибудь. Сделать что-нибудь. Это ведь ее муж. Она могла прикоснуться к нему.

Но ее удерживал какой-то крохотный страх, который закрался в ее голову в конце прошлого года и от которого она никак не могла избавиться. Ее тревожило то, как он смотрел или не смотрел на нее; то, как он сжимал челюсти.

В ее голове возникла и утвердилась мысль: «Он больше меня не любит».

Казалось, в этом было столько иронии: он мог окончательно ее разлюбить, а ведь она никогда не выглядела так хорошо. За последний год она вложила немало времени и денег (и боли!) в свое тело. Она сделала все, что можно было сделать: зубы, волосы, кожу, губы, сиськи. Все говорили, что результаты поразительные. Ее аккаунт в «Инстаграме» был полон комментами вроде: «Джессика, ты высший класс!» и «Каждый раз, когда я тебя вижу, ты выглядишь все лучше и лучше». Единственным человеком, который не нашел для нее похвальных слов, был ее муж, и если он не считал ее привлекательной сейчас, когда она была хороша, как никогда, значит не считал никогда. Наверное, он все время притворялся. И зачем он вообще женился на ней?

«Прикоснись ко мне, – подумала она, терзаясь мучительным, тоскливым чувством. – Пожалуйста, пожалуйста, прикоснись ко мне».

Но он встал и подошел к фруктовой вазе:

– Мандарины выглядят неплохо.

Глава 8

ФРЭНСИС

Когда начались боли?

Фрэнсис лежала обнаженная на массажном столе, ее спину укрывало мягкое белое одеяло.

– Все снять и лечь под одеяло, – рявкнула массажистка, едва она появилась в спа.

Это была крупная женщина с короткими дымчатыми волосами и устрашающими манерами тюремного надзирателя или хоккейного тренера, совсем не та мягкоголосая деликатная массажистка, которую представляла себе Фрэнсис. Фрэнсис не расслышала имя, но была настолько поглощена соблюдением инструкций, что не стала переспрашивать.

– Недели три назад, – сказала Фрэнсис.

Массажистка положила ей на спину теплые ладони размером, кажется, с ракетку для пинг-понга. Неужели правда? Фрэнсис подняла голову проверить, но массажистка надавила на лопатки, и ее голова упала на прежнее место.

– И этому была какая-то конкретная причина?

– Ничего физического, – сказала Фрэнсис. – Но у меня был эмоциональный шок. У меня были отношения…

– Значит, никаких физических травм, – жестко отрезала массажистка.

Она явно плевать хотела на местный обычай говорить неторопливым гипнотическим голосом. Более того: она явно хотела, чтобы все разговоры заканчивались как можно быстрее.

– Нет, – попыталась возразить Фрэнсис. – Но я определенно чувствую, что два этих события связаны. Понимаете, у меня был шок, потому что мужчина, с которым я встречалась, вдруг исчез. Я очень отчетливо помню это. Я звонила в полицию, когда у меня возникли такие ощущения, словно меня ударили…

– Пожалуй, будет лучше, если вы помолчите, – сказала массажистка.

– Вы так думаете? – спросила Фрэнсис.

А ведь она собиралась рассказать этой страшной даме очень интересную историю! Она рассказывала ее уже несколько раз и чувствовала, что с каждым разом рассказ становился все лучше.

К тому же ей вскоре предстояли пять дней молчания, и она сомневалась, под силу ли ей справиться. Буквально только что, в машине, она была на краю ужасной бездны отчаяния и каким-то чудом сумела избежать падения. Молчание может снова отбросить ее на край этой бездны.

Массажистка надавила своими гигантскими большими пальцами по обеим сторонам позвоночника Фрэнсис.

– Ой!

– Сосредоточьтесь на дыхании.

Фрэнсис вдохнула смесь эфирных масел с запахом цитрусовых и подумала о Поле. О том, как это началось, как закончилось.

Пол Дрэббл был американским гражданским инженером, с которым она познакомилась в Сети. Друг одного из ее друзей. Дружба, обернувшаяся чем-то большим. В течение шести месяцев он посылал ей цветы, подарочные корзины, записочки. Они часами разговаривали по телефону. Он вышел с ней на связь по «Фейстайм» и сказал, что прочел три ее книги и в восторге от каждой. Он со знанием дела говорил о персонажах, даже цитировал свои любимые отрывки. Все это вызывало у Фрэнсис тайное чувство гордости. Иногда люди цитировали в качестве «любимого» такие места, что Фрэнсис только диву давалась. А потом чувствовала непонятное раздражение по отношению к таким поклонникам.

Он прислал фотографию своего сына Ари. Фрэнсис, которая никогда не хотела детей, без памяти влюбилась в этого мальчугана. Он был высок для своих лет. Любил баскетбол и хотел играть профессионально. Она собиралась стать мачехой Ари. Готовясь к этому, Фрэнсис прочла книгу «Воспитание мальчиков» и несколько раз вела приятные, хотя и короткие, разговоры с Ари по телефону. Говорил он немного, что и понятно, ведь мальчику было всего двенадцать, но иногда он смеялся над ее шутками, когда они общались по «Скайпу», а смеялся он тоненьким сухим смешком, от которого таяло ее сердце. Мать Ари – жена Пола – умерла от рака, когда Ари учился в подготовительном классе. Как это печально, как это ужасно, как это… «кстати»? – сказала одна из ее подружек, и Фрэнсис шлепнула ее по запястью.

Фрэнсис планировала переехать из Сиднея в Санта-Барбару. Она заказала билеты. Им нужно будет зарегистрировать брак, чтобы ей выдали грин-карту, но она не хотела торопиться. Если и когда это случится, она наденет что-нибудь с аметистом. Подходящий камень для третьего брака. Пол прислал ей фотографии комнаты в его доме, которую он выделил ей для работы. Там в ожидании ее книг уже стояли пустые стеллажи.

Когда раздался этот жуткий телефонный звонок посреди ночи, Пол был в таком состоянии, что едва мог говорить. Он плакал, сообщив ей, что Ари попал в жуткую автокатастрофу и возникла проблема со страховой компанией, а Ари срочно требуется операция. Фрэнсис не колебалась. Она отправила ему деньги. Огромные деньги.

– Простите, сколько вы отправили? – спросил молодой детектив, который тщательно записывал все, что сказала Фрэнсис, его профессионализм на секунду изменил ему.

Это была единственная ошибка Пола: он запросил слишком мало. Она бы отправила и в два, и в три, и в четыре раза больше – сколько угодно, чтобы спасти Ари.

А потом ужасающее молчание. Она сходила с ума. Она думала, что Ари умер. Потом – что умер Пол. Ее эсэмэски оставались без ответа, как и послания, уходившие в голосовую почту, как и ее электронные письма. Первое осторожное предположение высказала ее подруга Ди. «Пойми меня правильно, Фрэнсис, но, может быть…» Ди даже не закончила предложения. Это знание словно уже давно обитало где-то в подкорке Фрэнсис, даже когда она заказывала билет в один конец.

Она воспринимала это как личное, но оно не было личным. Это был бизнес. «Эти люди стали такими умниками, – сказал ей детектив. – Они профессионалы, они опытны, они выбирают женщин вашего возраста и ваших жизненных обстоятельств». Сочувствие на его красивом молодом лице было мучительным. Он видел перед собой пожилую даму в отчаянии.

Она хотела сказать: «Нет-нет, никакая я не женщина в возрасте и не женщина каких-то обстоятельств! Я – это я! Вы не видите меня!» Она хотела сказать ему, что у нее никогда не было проблем с мужчинами, мужчины преследовали ее всю жизнь, мужчины, которые искренне ее любили, мужчины, которые хотели иметь с ней только секс, но они все были реальные мужчины, которые хотели ее такой, какая она есть, а не профессиональные мошенники, которым нужны ее деньги. Она хотела сказать ему, что разные люди не раз говорили, как она хороша в постели, а ее вторая подача вызывала оцепенение на теннисном корте, и хотя она никогда не готовила, но могла испечь отличный лимонный пирог с безе. Она хотела сказать ему, что она настоящая.

Она испытывала жуткий стыд. Она столько о себе рассказала этому жулику. Как он, вероятно, посмеивался над ней про себя, но вслух всегда говорил с чувством, юмором и отличной дикцией. Он был миражом, нарциссистским отражением ее самой, говорил точно то, что она явно хотела услышать. Она поняла несколько недель спустя после этого, что даже его имя, Пол Дрэббл, вероятно, было выбрано с целью начать акт соблазнения, поскольку подсознательно напоминало ей о Маргарет Дрэббл, одном из ее любимых авторов, о чем она не раз писала и заявляла в интервью на всеобщее обозрение.

Выяснилось, что многие другие женщины планировали свои жизни в качестве мачех Ари.

– Многие дамы оказались в такой же ситуации, что и вы, – сказал детектив.

Дамы. Боже мой, дамы! Она не могла поверить, что она дама. Это унылое, старомодное слово. Фрэнсис от него дрожь пробирала.

Каждый раз он действовал по-новому, но имя мальчика неизменно оставалось Ари, и он неизменно попадал в автокатастрофу, и трагический телефонный звонок всегда поступал посреди ночи. У Пола Дрэббла было много имен, каждое подкреплено тщательно срежиссированным онлайн-персонажем, а потому, когда дамы гуглили своих ухажеров – а они всегда это делали, – они видели именно то, что хотели видеть. Он, конечно, не был другом друга. По крайней мере, в том смысле, в каком это слово понимают в реальном мире. Он играл вдолгую. Открыл аккаунт в «Фейсбуке», изобразил интерес к старинной реставрированной мебели, поэтому его и приняли в фейсбучную группу, которой руководил муж ее университетской подруги. Когда он послал Фрэнсис запрос на дружбу, она уже прочла немало его (умных, острых, лаконичных) комментов к постам ее подруги, чтобы поверить, что он реальный человек в ее обширном кругу общения.

Фрэнсис встретилась с одной из таких женщин за чашечкой кофе. Женщина показала на своем телефоне фотографии спальни с постерами «Звездных войн» на стене, которую она обустроила для Ари. Постеры, вообще-то, были Ари не по возрасту – «Звездными войнами» он не увлекался, – но Фрэнсис оставила это соображение при себе.

Знакомство с мошенником ударило по этой женщине куда сильнее, и Фрэнсис в конечном счете выписала ей чек, чтобы та смогла встать на ноги. Друзья Фрэнсис за головы схватились, когда она сказала им об этом. Да, она отдала деньги еще одному незнакомому человеку, но для Фрэнсис это было способом вернуть утраченную гордость, снова стать собой, восстановить разрушенное этим человеком. Она не надеялась, что благодарственная открытка от подруги по несчастью поможет ей почувствовать себя лучше, но человек не должен совершать благородные поступки только в надежде на открытки.

Когда все закончилось, Фрэнсис собрала свидетельства своей глупости в одну папку. Все распечатки электронных писем, в которых она изливала свое глупое сердце. Открыточки, приложенные к настоящим цветам с фальшивыми изъявлениями чувств. Письма, написанные от руки. Потом засунула папку в шкаф, но при этом, словно бритвой, порезала большой палец о кромку бумаги. Такой крохотный пустяковый порез, и столько боли.

Пальцы массажистки с силой вычерчивали круги. Тепло разливалось по пояснице Фрэнсис. Через отверстие в массажном столе она посмотрела на пол. Увидела ноги массажистки в кедах, на резиновых носах которых кто-то нарисовал маркером цветочки.

– Я влюбилась в интернет-жулика, – сказала Фрэнсис, испытывавшая потребность говорить; массажистке просто придется послушать. – Потеряла кучу денег.

Массажистка ничего не сказала, но хотя бы не повторила своего приказа закрыть рот. Ее руки безостановочно двигались.

– Я не столько расстроилась из-за денег, – нет, расстроилась, я много трудилась, чтобы их заработать, но некоторые теряют в таких разводках все, а я потеряла только… уважение к себе, я думаю, и… мою невинность.

Теперь ее понесло, но остановиться она уже не могла. Она слышала только ровное дыхание массажистки.

– Думаю, я всегда предполагала, что люди – такие, как они говорят о себе, и девяносто девять процентов людей хорошие. Я жила в идеальном мире. Никто меня не грабил. Никто не обманывал. Никто ни разу не ударил меня.

Это было не совсем так. Второй муж один раз ударил ее. Он заплакал. Она – нет. Они оба знали, что их брак в этот момент закончился. Бедняга Генри. Он был хорошим человеком, но они разбудили друг в друге что-то ужасное, у обоих возникло что-то вроде аллергической реакции.

Она вспоминала свои прошлые отношения. Она поделилась своей историей любовных связей с Полом Дрэбблом, а он поделился с ней своей. Он был так убедителен. Вероятно, частично он ей не врал. И это говорит писатель, который зарабатывает на жизнь сочинением подобных историй!

Идиотка, он же, конечно, мог выдумать историю своих любовных связей!

Она продолжала говорить. Лучше говорить, чем думать.

– Я честно думала, что влюблена в этого человека сильнее, чем была влюблена в кого-либо другого. Я была совершенно сама не своя. Но, с другой стороны, ведь любовь – это всегда затуманивание мозгов, правда?

Заткнись, Фрэнсис, ее это не интересует!

– Но в общем все это было очень… – ее голос зазвучал тише, – неловко.

Массажистка теперь не издавала ни звука. Фрэнсис не слышала даже дыхания. Словно ее массировал призрак с гигантскими руками. Интересно, подумала Фрэнсис, не считает ли она, что уж точно никогда на такое не попалась бы.

И вот что было особенно унизительным: если бы кто-нибудь прежде попросил Фрэнсис показать человека, который с наибольшей степенью вероятности попадется на такую интернет-аферу, она выбрала бы кого-нибудь вроде этой женщины, с ее громоздкой фигурой, короткой стрижкой и сомнительными социальными навыками. И уж никак не себя.

– Извините, – сказала Фрэнсис, – я не расслышала вашего имени.

– Джен.

– Если позволите спросить, Джен, вы замужем… или состоите с кем-то в отношениях?

– Разведена.

– И я тоже, – сказала Фрэнсис. – Два раза.

– Но я недавно начала встречаться с одним человеком, – проговорила Джен, словно не могла удержаться.

– О, здорово! – Настроение Фрэнсис улучшилось. Разве есть что-нибудь лучше новых отношений? Вся ее карьера построена на чуде новых отношений. – И как вы познакомились? – спросила она.

– Он попросил меня подышать в трубочку, – сказала Джен со смешинкой в голосе.

Смех сказал Фрэнсис все, что ей требовалось знать. Джен недавно влюбилась. Глаза Фрэнсис вдруг наполнились слезами радости. Любовь никогда не умрет для нее. Никогда.

– Значит… он полицейский?

– Он полицейский в Джаррибонге, – сказала Джен. – Ему наскучило торчать у обочины, наобум проверяя водителей алкотестером, и, пока он ждал, когда появится другая машина для проверки, мы разговорились. Машина не появлялась два часа.

Фрэнсис попыталась вообразить Джен, болтающую два часа.

– И как его зовут? – спросила Фрэнсис.

– Гас, – ответила Джен.

Фрэнсис ждала, когда Джен расчувствуется, рассказывая о своем бойфренде. Она попыталась представить его себе. Гас. Местный коп. Широкоплечий, золотое сердце. У Гаса, вероятно, есть собака. Симпатичный такой пес. Гас, вероятно, увлекается резьбой по дереву. И наверное, у него хороший слух и он любит насвистывать. Вот он вырезает что-нибудь и насвистывает. Фрэнсис уже сама немного влюбилась в Гаса.

Но Джен замолчала, не захотев продолжать разговор о Гасе.

Спустя немного времени Фрэнсис вновь заговорила, словно Джен и в самом деле проявила интерес к ее рассказу.

– Знаете, я иногда думаю, может, оно того и стоило – те деньги, что я потеряла. Я заплатила их за шесть месяцев – даже чуть больше – чудесной дружбы. За надежду. Нужно отправить ему письмо по электронке, написать: «Слушайте, я знаю, что вы жулик, но я вам заплачу, если вы и дальше будете притворяться Полом Дрэбблом». – Она помолчала. – Конечно, ничего такого я не сделаю. – (Молчание.) – Забавно. Я ведь писатель, пишу любовные романы. Я зарабатываю деньги тем, что создаю вымышленных личностей, а тут сама влюбилась в одну такую.

Ни слова в ответ. Вероятно, Джен не читает книг. Может быть, откровения Фрэнсис заставляют ее чувствовать себя неловко. Вот подожди, приеду домой – расскажу Гасу про эту лузершу-писательницу.

Гас издаст протяжный низкий (мелодичный) свист удивления и сочувствия.

– Такое случается в больших городах, Джен.

Фрэнсис удалось помолчать несколько минут, пока Джен месила костяшками пальцев точку на ее пояснице. Она испытывала боль, но это была благотворная, это была такая необходимая боль.

– Джен, вы здесь каждый день с утра до вечера?

– Нет, время от времени, когда они вызывают.