Он был прав. На то, чтобы завершить строительство «Долины павших», понадобится еще двадцать лет и еще двадцать тысяч человек.

Каждую неделю умирали десятки рабочих: они гибли во время взрывов, под обвалами или от ударов электрическим током. Многих из тех, кто рубил скалу, подстерегал страшный недуг. Когда они бурили и разбивали кирками породу, воздух наполнялся пылью, и хоть они и прижимали к лицам губки, микроскопические частицы кварца все равно проникали внутрь и оседали в легких.

Такой труд изматывал, и рабочие в группах постоянно менялись. Дружеские отношения завязывались нечасто. Изредка кого-то отпускали на свободу, но остальным везло меньше. Профессора забрали всего лишь через несколько недель после их приезда в Куэльгамурос. Судя по всему, он обвинялся в совершении большого количества преступлений, пусть и надуманных, против государства, самым страшным из которых было то, что он представитель интеллигенции, да к тому же еврей. Даже когда за ним явились на рассвете в их барак, он улыбнулся Антонио:

– Не стоит расстраиваться! По крайней мере, я не попаду в Маутхаузен.

Профессор Диас провел год в оккупированной немцами Франции. Многих его собратьев-евреев сгоняли и отправляли в этот печально известный концентрационный лагерь. Диасом Антонио восхищался неимоверно. Профессор был единственным в этом богом забытом месте, кого он мог назвать своим другом. Пусть сам Диас известие о своей скорой казни воспринял стойко, Антонио оно привело в ужас.

С тех пор друзей Антонио больше не заводил. В конце каждого дня, обессилевший донельзя, он лежал на соломенном тюфяке с закрытыми глазами. От безумия спасался только силой собственного воображения. Антонио усердно упражнялся, чтобы научиться мысленно переноситься из этого места; он нуждался в образах простых и знакомых, но никогда женских: такие желания остались далеко в прошлом. Как правило, он рисовал себе, будто сидит за столом с Франсиско и Сальвадором, в воздухе витает соблазнительный аромат бренди, слышатся звуки разговора, на языке рассыпается сладкой пудрой свежий польворон. Здесь никто не мог до него добраться, и со временем он засыпал.



Первым, кто заметил, что с Антонио что-то неладно, был его сосед по койке.

– Уж не знаю, дохаешь ты весь день или нет – в таком шуме поди разбери, – но вот всю ночь напролет так точно. Каждую ночь.

В его голосе Антонио послышалась нотка раздражения.

– Мне твое буханье спать не дает, – пожаловался сосед.

– Прости. Постараюсь сдерживаться, это я, наверно, во сне…

Прокуренная теснота бараков способствовала распространению бактерий, как, впрочем, и сырой воздух Гуадаррамы, и Антонио не был единственным, кто часами ворочался, крутился с боку на бок по ночам.

За последующие несколько недель Антонио и сам потерял сон. Он всю ночь обливался потом и теперь, кашляя в ладонь, видел на ней алые брызги крови. Страшно болело в груди.

Антонио был одним из большого числа тех, кто подхватил силикоз. Эта ненавистная гора все-таки оставила внутри него свою частичку.

С больными не церемонились, и многие работали, пока не падали замертво. Антонио хотел уйти так же, но однажды его тело просто перестало его слушаться. Много дней он не мог подняться со своего промокшего от пота тюфяка. Никакого умиротворения, которое должно было сойти на него перед встречей с Создателем, он не испытывал; все, что он ощущал сквозь морок беспамятства, – это гнев и безысходность.

Однажды ночью ему привиделась мать. Антонио смутно вспомнилось, что он получил от нее письмо, где говорилось, что она собирается приехать. Может, эта женщина с темными волосами и нежной улыбкой, стоящая у его койки, и есть его мама? Его посетило мимолетное ощущение покоя, но других ангелов за ним так и не прислали, и даже в состоянии полузабытья он понимал, что покидает этот мир. Священник, который иногда пользовался таким состоянием умирающих, чтобы в последний момент вернуть их в лоно церкви, прийти не удосужился. Душу Антонио, как считали власти, было уже не спасти.

Наконец, после нескольких часов беспамятства, Антонио ощутил неизмеримо страшную, тяжкую грусть. Он насквозь пропитался слезами, потом и горечью; мир ускользал от него. Это смерть накатывала на него высокой волной, и она не знала удержу.



Весь прошлый год, хотя они оба даже не подозревали об этом, Хавьер Монтеро прожил в считаных метрах от Антонио. Его вместе с отцом схватили в Малаге в феврале 1937 года, когда город заняли фашисты, так что всю войну он провел в тюрьме. Единственным вменяемым ему преступлением было то, что он цыган, то есть уже по определению «подрывной элемент». Их с Антонио пути могли сотни раз пересечься, но они оба теперь ходили с опущенной головой и редко смотрели по сторонам. Минувшие годы мало что оставили от них прежних.

Хавьер был в группе, которой в тот день было поручено мрачное дело – хоронить умерших. Время от времени его взгляд останавливался на своих некогда красивых руках, сжимающих теперь черенок лопаты, кровоточащих, заскорузлых, посеченных осколками гранита. Прошло четыре года с тех пор, как его тонкие пальцы в последний раз обхватывали гриф гитары, и почти столько же он не слышал звуков музыки.

– Знаешь, а мы с тобой, похоже, везунчики, – заметил его напарник по рытью могил, когда они вдалбливались киркомотыгами в твердый грунт. – Земля, думаю, помягче того гранита будет.

– Может, ты и прав, – ответил Хавьер, стараясь почувствовать признательность за непринужденный тон товарища.

Уложив, как полагается, тело, они опустили его в могилу. Савана им не выдали, и комья земли с лопаты Хавьера сыпались покойнику прямо на лицо. Так Антонио и соборовали. На этих склонах не было места обрядовым церемониям.

На результат своей работы могильщики не смотрели, однако несколько минут помолчали. Это было самое большее и самое меньшее, что они могли сделать.

Несколькими днями ранее из Гранады в давно обещанную поездку в Куэльгамурос выехала Конча. На входе ей в обязательном порядке пришлось зарегистрироваться и назвать цель посещения, после чего ее направили к маленькому домику, расположенному недалеко от бараков, длинными рядами уходивших куда-то вдаль.

Она назвала полное имя Антонио, и сержант побежал пальцем по спискам рабочих. Там были десятки имен, и мать терпеливо ждала, пока он переворачивал страницу за страницей. Сержант вздохнул, его явно одолевала скука. Хотя имена вверх ногами Конче было не прочитать, ей было видно, что некоторые из них перечеркнуты.

И вот, дойдя до середины страницы, его палец остановился.

– Умер, – равнодушно сообщил сержант. – На прошлой неделе. Силикоз.

Сердце Кончи едва не остановилось. Его слова вонзились в грудь острым клинком.

– Спасибо, – вежливо поблагодарила Конча.

Она отказывалась выказать свою слабость перед этим человеком и, выйдя из здания, медленно побрела вперед, ничего не видя, не разбирая дороги.

Было пять часов пополудни, и некоторые рабочие уже вернулись в свои бараки после двенадцатичасовой смены. Хавьер выглянул в окно. Заметил женщину. Не считая жен работников, перебравшихся поближе к мужьям, они здесь были редкостью, но лицо ее показалось ему знакомым, и он пригляделся получше. Потом вышмыгнул из барака и поспешил за ней.

Женщина еле брела, поэтому он догнал ее в два счета.

– Извините, – проговорил цыган, легонько касаясь ее руки.

Конча подумала, что это один из охранников и ее сейчас отчитают за то, что зашла в запретную зону. Женщина остановилась. Она сейчас ничего не чувствовала, страха уж точно.

Хавьер не ошибся. Ее волосы тронула седина, но в остальном она не изменилась.

– Сеньора Рамирес, – проговорил он.

Конче понадобилось несколько секунд, чтобы понять, кто на самом деле этот обтянутый кожей скелет. Гитарист сильно изменился, только огромные приметные глаза остались прежними.

– Это я. Хавьер Монтеро.

– Да, да, – ответила Конча так тихо, что и пение птицы заглушило бы ее голос. – Я помню…

– А вы-то что тут делаете? – спросил он ее.

Первой его мыслью было – сеньора Рамирес узнала, что он здесь и привезла вести о Мерседес.

– Приехала проведать Антонио, – ответила Конча.

– Антонио! Он что, здесь?

Голова женщины поникла. Ответить она была не в силах, но бегущие по лицу слезы говорили сами за себя.

Они постояли недолго. Хавьер чувствовал себя неловко. Ему хотелось обнять сеньору Рамирес, как родную мать, но такой жест выглядел бы неуместным. Жаль, что ему нечем ее утешить!

Начало темнеть. Конча знала, что ей скоро придется покинуть это место. Она должна была успеть до наступления темноты. Уняв слезы, она наконец заговорила. Перед отъездом ей необходимо было кое-что сделать.

– Наверно, ты не знаешь, где его похоронили. Мне бы сходить на могилку, пока я здесь, – сказала она, держась из последних сил.

Хавьер взял ее под руку и мягко повел к кладбищу, разбитому в нескольких сотнях метров за бараками. На расчищенном от деревьев участке сразу было видно, где землю недавно потревожили: почва была вспучена, точно на пашне. Они подошли поближе. Конча несколько минут постояла там, закрыв глаза и прошелестев одними губами молитву. Хавьер хранил молчание: он сообразил, что Антонио, судя по всему, хоронили в его смену. Даже звук его дыхания казался каким-то грубым вторжением.

Наконец Конча подняла глаза.

– Мне пора, – решительно объявила она.

Хавьер снова взял ее под руку. По пути к воротам им встретилось немало рабочих, которые кидали на него недоуменные взгляды. Хавьера мучил один вопрос, и он не мог отпустить сеньору Рамирес, не задав его.

– Мерседес…

За последний час Конча и думать о дочери забыла, но она понимала, что рано или поздно ей придется сказать Хавьеру, что Мерседес отправилась на его поиски и так и не вернулась.

– Не могу тебя обманывать, – сказала она, взяв его руку. – Но если получим от нее весточку, я тут же тебе напишу.

Теперь уже Хавьер не мог найти слов.

Когда за ее спиной с лязгом закрылись ворота, женщину передернуло. Запахнув пальто поплотнее, она поспешила прочь. Несмотря на то что там был похоронен ее сын, ей хотелось убраться из этого места как можно скорее.

Однажды над горной вершиной в небо на высоту в сто пятьдесят метров вздымется огромный крест, величественный, надменный и победоносный. У его основания расположат фигуры коленопреклоненных святых, а прямо под ним будет находиться усыпальница Франко. В некоторые дни его длинная тень будет касаться леска, где в безымянной могиле лежит тело Антонио.

Часть 3

Глава 35

Гранада, 2001 год

Длинные тени успели накрыть площадь перед «Эль Баррил», когда смолкли последние слова Мигеля. Соня уже и забыла, где находится. Она была поражена тем, что он ей рассказал.

– И как все это только могло выпасть на долю одной-единственной семьи?

– Почему же одной? – возразил Мигель. – Рамиресы не были исключением. Отнюдь нет. Пострадала каждая республиканская семья.

Мигель, похоже, порядком устал, но рассказ не прерывал. Теперь Соня взглянула на это место другими глазами. Казалось, там до сих пор витала грусть от случившегося с хозяевами кафе.

Старик проговорил уже несколько часов, но кое-что в его истории все еще оставалось недосказанным. То, что Соню интересовало больше всего.

– Так как же все обернулось для Мерседес? – полюбопытствовала она.

Снимки танцовщицы на стене над их головами служили постоянным напоминанием настоящей цели ее визита.

– Мерседес? – рассеянно переспросил он. И Соня на мгновение забеспокоилась. Вдруг этот милый старик забыл героиню своего рассказа. – Мерседес… да. Ну конечно. Мерседес… Что ж, долгое время о ней ничего не было известно; писем она не писала, чтобы не бросать тень на семью: девушка подозревала, что мать и так вызывает достаточно подозрений, не хватало еще обвинений в том, что дочь у нее – роха.

– Получается, она выжила? – опять приободрилась Соня.

– О да, – с задором ответил Мигель. – По прошествии времени, когда стало поспокойнее, она стала писать Конче сюда, в «Эль Баррил».

Мигель принялся рыться в ящичке у кассы.

Сердце Сони бешено заколотилось.

– Они где-то здесь, – пояснил он.

Соня задрожала. Она увидела у него в руке аккуратно перевязанную пачку писем, написанных девушкой, чьи снимки не выходили у нее из головы.

– Хотите, я зачитаю вам некоторые их них? Они на испанском.

Старик подошел и сел на стул рядом с ней.

– Да, пожалуйста, – тихо попросила она, не отводя глаз от потрепанных, пожелтевших от времени конвертов, которые он держал в руке.

Старик осторожно вынул десяток страниц тонкой почтовой бумаги из верхнего конверта – письма в пачке были сложены по датам – и расправил их. Письмо датировалось 1941 годом.

Почерк оказался незнакомым. Соня никогда не видела, чтобы мама писала от руки, из-за болезни ей это давалось с трудом; по ее воспоминаниям, Мэри всегда пользовалась печатной машинкой.

Буквы, выведенные на обеих сторонах листа, просвечивали насквозь, что несколько усложняло чтение. Старик расстарался: сначала зачитывал каждое предложение по-испански, потом переводил его на немного старомодный английский.

Дорогая мама!

Я знаю, ты поймешь, почему я так долго не писала. Все потому, что я переживала, как бы не навлечь на тебя подозрения. Знаю, что меня считают предательницей за то, что я так и не вернулась в Испанию, и надеюсь, что ты простишь меня за это. Мне казалась, так будет безопаснее для всех.

Мне бы хотелось рассказать тебе, что произошло после того, как я четыре года назад отплыла в Англию на корабле «Хабана»…

С каждой минутой пространство воды, отделявшее Мерседес от родины, все увеличивалось. Вскоре после их отплытия ветер усилился, и когда они вошли в Бискайский залив, поднялись волны. Столь резкая перемена застала всех врасплох. Большинство из этих детей никогда раньше не были в море, и сильная качка их испугала. Многие расплакались, когда почувствовали, что палуба уходит из-под ног, а к горлу подступает тошнота.

Даже цвет моря казался теперь чужим. Вода утратила свою синеву и была оттенка взбаламученной грязи. Некоторых тут же стало рвать, а со временем морская болезнь подкосила даже взрослых. Вскоре палубы стали скользкими от рвотных масс.

Несмотря на все возражения Мерседес, Энрике у нее забрали и разместили на верхней палубе. Она на много часов потеряла его из виду и чувствовала себя так, будто уже успела подвести его мать.

– Ты здесь не для того, чтобы присматривать лишь за своими детьми, – отчитала ее одна из старших помощниц.

Она была права. На время этого плавания и после него обязанности Мерседес предполагали присмотр за целой группой детей, и кое-кто из преподавателей и священников с неодобрением отнесся к ее беспокойству о благополучии только двух ребятишек.

Той ночью дети спали там, где пришлось, пока корабль переваливался на волнах, вверх-вниз, вверх-вниз. Некоторые из них устроились на дне спасательной шлюпки, другие свернулись калачиком на огромных бухтах каната. Вскоре Мерседес уже не могла предложить им никакого утешения. Ее одолела тошнота. Когда на следующий день бурное море снова успокоилось, все вздохнули с огромным облегчением. Вдалеке с некоторых пор маячило побережье Англии, но только когда море перестало швырять их корабль из стороны в сторону, они заметили на горизонте тонкую темную полоску – береговую линию Гемпшира. К половине седьмого второго дня плавания они уже пришвартовывались в порту Саутгемптона.

Гавань, в которой стоял мертвый штиль, обещала стать идеальным прибежищем; стоило им причалить – и тошноты как не бывало.

С палубы корабля, вцепившись маленькими ручонками в поручни, дети вглядывались в новую для них страну. Все, что им было видно, – это вырастающие перед ними темные стенки портовых набережных.

Швартовка проходила шумно: до них донеслось тревожное лязганье якорной цепи, и на причал полетели мощные, толщиной с руку, канаты. Седоголовые мужчины смотрели на прибывших со смесью жалости и любопытства. Они не хотели ничего дурного. Послышались выкрики на незнакомом языке, грубые сердитые голоса и оглушительные возгласы докера, которому требовалось перекричать общую какофонию.

Из-за туч показалось солнце, но ощущения новизны и радостного возбуждения от этого приключения сошли на нет. Эти дети хотели домой, к своим матерям. За время плавания многих разделили с братьями и сестрами, и на то, чтобы распределить их всех по группам, потребовалось время, но тут помогли шестиугольные карточки на груди. Вскоре к каждой группе был приставлен свой помощник. Мерседес надеялась, что за время плавания ей представится возможность узнать своих подопечных получше, но шторм смешал ее планы.

Перед высадкой дети прошли еще один медосмотр, где на запястья им повязали цветные ленточки, указывавшие, нуждается ли ребенок в лечении: красная ленточка означала поход в городскую баню для выведения вшей, голубая – что было выявлено инфекционное заболевание и ребенка требуется направить в госпиталь, белая – «полностью здоров».

Выглядели все эти несчастные крошки не лучшим образом. Их волосы, так красиво расчесанные, украшенные лентами и аккуратно заплетенные почти два дня тому назад, сбились в колтуны. Нарядные вязаные кофточки были запачканы рвотой. Сеньориты сделали что могли, чтобы привести их в приличный вид.

Наконец, детям нужно было вернуть их вещи, то немногое, что они взяли с собой. Маленькие девочки стискивали в руках любимых кукол, а мальчишки храбро, как маленькие мужчины, стояли рядом. К тому времени, как все собрались и были готовы сойти на берег, корабль уже давно пришвартовался.

Любопытство было взаимным. Хозяева и гости не сводили друг с друга широко раскрытых глаз. Испанцы смотрели на англичан, а те разглядывали иностранных детишек, пробиравшихся по палубе к трапу. Британцы были наслышаны о том, насколько варварски вели себя рохос в Испании, как сжигали церкви и пытали ни в чем не повинных монахинь, поэтому ожидали увидеть маленьких дикарей. И когда перед ними показались эти дети с округлившимися от испуга глазами, причем некоторые из них как-то умудрились выглядеть нарядно до сих пор, англичане были поражены.

Одними из первых англичан, которых увидели испанские дети, были члены Армии спасения. Мерседес не знала, что и думать об этих людях, облаченных в темную форму и выдувающих из сверкающих труб и тромбонов бодрые мелодии. Они напоминали ей военных, но вскоре девушка поняла, что они имели самые добрые намерения.

Саутгемптон был похож на город в разгар фиесты. Улицы были украшены флагами, и испанские дети разулыбались, думая, что эту красоту вывесили в честь их приезда. Позже они узнают, что убранство осталось после празднования недавней коронации.

Тех, кто получил вердикт «здоров(а)», двухэтажные автобусы отвезли за несколько миль от Саутгемптона, в Норт-Стоунхем, поселок, который станет для них временным домом. Там был разбит огромный лагерь: на трех полях аккуратными рядами выстроилось пятьсот белых колоколообразных палаток. Каждая вмещала от восьми до десяти детей, мальчики и девочки проживали раздельно. «Индиос!» – в восторге воскликнули некоторые дети, завидев палатки.

– Они думают, тут играют в ковбоев и индейцев[81], – пренебрежительно пояснил Энрике своей сестре, которая стояла рядом, сжимая в руках куклу.

Мерседес же сразу подумалось о самодельных палатках, которые люди сооружали из чего придется по дороге из Малаги в Альмерию. Здесь чувствовался порядок, защищенность и, что было самым трогательным, – доброта. На этих зеленых лугах они обрели убежище.

Организация лагеря впечатляла. Дети разделялись не только по полу, но и по политическим убеждениям их родителей; каждую из трех групп разместили на отдельном участке. Администрация хотела свести к минимуму вероятность стычек между противоборствующими сторонами.

Лагерь представлял собой целый мир со своими правилами и заведенным расписанием. В очередях царил порядок, хотя для того, чтобы получить первое блюдо, приходилось отстоять ни много ни мало четыре часа. Многое из того, чем кормили эвакуированных, казалось им странным на вкус, но ничего, кроме признательности, они не испытывали и с удовольствием знакомились с новыми запахами и вкусами, привыкли пить «Хорликс»[82] и чай. Мерседес обнаружила, что некоторые ее подопечные припрятывают еду про запас; слишком долго им приходилось переживать, когда удастся поесть в следующий раз.

Они устраивали пикники на залитых солнцем лугах, но еще много дней не могли совладать с беспокойством всякий раз, когда слышали шум пролетающих над головой самолетов, которые направлялись к расположенному неподалеку аэродрому в Истли. Этот звук прочно ассоциировался у них с угрозой авианалетов. Со временем они даже стали ложиться на мягкую английскую траву и наблюдать за бледными пушистыми облаками, пребывая в полной уверенности, что бомбардировщики не заслонят им солнце.

Детей постоянно чем-то занимали: уроками, хозяйственными заботами, гимнастикой, но с дисциплиной не слишком усердствовали, и делалось все возможное, чтобы дети не чувствовали себя как в тюрьме. Каждый день разыгрывался приз за самую прибранную палатку, и Мерседес очень старалась, чтобы ее маленькие подопечные почаще его выигрывали. Всех их так или иначе мучила щемящая тоска по дому, но даже самые маленькие не давали волю слезам до отбоя.

Беженцев оказалось куда больше, чем ожидалось первоначально, но нагрузка на лагерь вскоре облегчилась: в первую неделю четыреста человек забрал к себе приют Армии спасения, а в течение месяца еще тысяча человек разъехались по католическим семьям. Были некоторые перебои с продовольствием, но их даже сравнивать было нельзя с той нехваткой продуктов, которую они испытывали в Бильбао. Как-то во время обеда Мерседес заострила свое внимание на старых кривоватых ноже с вилкой, которыми ела, и вспомнила, что все лагерное имущество было пожертвовано на добровольных началах. Хотя их довольно неплохо оберегали от влияния царящих во внешнем мире настроений, она знала, что британское правительство отказалось покрывать расходы на их пребывание в Англии. Предпринимались ожесточенные попытки собрать средства на еду и одежду, и беженцы целиком зависели от сердечности посторонних людей.

Хотя им и не давали читать статей в газетах, которые в штыки восприняли их прибытие, новость о том, что националисты захватили Бильбао, от испанских беженцев скрывать не стали. Город пал всего через месяц после их отплытия. Этот день стал черным для Стоунхема. Многие дети как с цепи сорвались: ударились в крики и слезы, точно обезумев от мысли, что их родителей может уже не быть в живых. Несколько мальчишек, включая Энрике, сбежали из лагеря, твердо вознамерившись отыскать лодку, чтобы отправиться на ней обратно в Испанию и дать бой фашистам. Их быстро нашли и вернули в лагерь. Мерседес всю ночь успокаивала Энрике, убеждая, что с его мамой все в порядке. Пока она сидела с парнишкой, ей вспомнился Хавьер, и у нее снова промелькнула надежда, что он давно уехал из города.

Новость о захвате Бильбао поставила всех в сложное положение.

– Мы ведь не можем сейчас вернуться? – спросила Мерседес у одной из помощниц.

– Нет, думаю, что не можем. Мне кажется, теперь детям там будет находиться еще опаснее, чем раньше, – ответила Кармен.

– Тогда что со всеми нами будет? – спросила Мерседес.

– Я знаю не больше твоего, но сомневаюсь, что мы долго еще протянем в этих палатках. Климат не тот!

Рано или поздно всех беженцев из лагеря в Норт-Стоунхеме пришлось бы переселить куда-то на постоянное место жительства. Комитет помощи баскским детям уже вплотную занялся поисками вариантов. Они организовывали «колонии» по всей стране, в которых размещали детей, и место для каждого ниньо [83]определялось произвольно. Кто-то отправлялся в очередную палатку, кто-то – в пустующую гостиницу, кто-то – в замок. Мерседес достался большой загородный дом.

В конце июля она сопровождала группу из двадцати пяти детей, включая Энрике и Палому, в их поездке в Суссекс. Они сели на поезд до Хейвордс-Хит. На вокзале их встретили городской оркестр и дети, которые принесли с собой сладости. День выдался теплый и счастливый. Там они сели в автобус, доехали до деревушки, расположенной в пятнадцати километрах от города, прошлись оттуда немного пешком и добрались наконец до ворот Уинтон-Холла.

Увенчанные орлами въездные столбы выглядели внушительно, хоть и обветшало. В них не хватало нескольких кирпичей, а одна из заросших мхом птиц где-то потеряла крыло. Тем не менее впечатление они производили устрашающее, словно предваряя, что ждет гостей впереди. Дети взялись за руки и двинулись парами по тянущейся с километр разбитой подъездной дороге. Мерседес шла с Кармен, учительницей, отвечавшей за группу. За последние два месяца женщины тесно сдружились.

Было жарко. Настолько, что могло показаться, будто они снова дома. Вокруг них тянулись пока еще не убранные поля, бледные и засушливые, а небо было ясное, ярко-голубое. В кустах буддлеи, в изобилии росших вдоль дороги, грелись на солнце бабочки, и детки помладше визжали от восторга, когда над их головами порхали красные адмиралы. Они собирали лютики и ромашки с обочин, придумали песенку. Они шли, не замечая времени, даже о своих тяжелых сумках думать забыли.

Мерседес первая дошла до изгиба дороги, за которым открывался вид на дом. Она встречала в книгах картинки старинных английских усадеб, поэтому имела некое представление о том, как они выглядят, но ей бы и в голову никогда не пришло, что одна из них станет однажды ее домом. Уинтон-Холл был выстроен из камня песочного цвета и имел такое количество дымоходов и башенок, что не все младшие дети смогли бы их сосчитать.

– Ух ты! Волшебный замок! – воскликнула Палома.

– Мы будем жить здесь с новым королем? – спросила ее подружка.

Хозяева поместья наблюдали за их приближением из комнаты на втором этаже и сейчас стояли в ожидании на верхней ступени крыльца. У их ног сидели два спаниеля.

Сэр Джон и леди Гринэм могли похвастать всеми приличествующими мелкопоместным дворянам в Англии атрибутами, за исключением благосостояния. Уинтон-Холл был построен еще дедом сэра Джона, богатым промышленником, но за все те годы, что в нем жили последующие поколения, особняк начал ветшать.

– Добро пожаловать в Уинтон-Холл, – сказал хозяин дома, спускаясь с крыльца, чтобы поприветствовать гостей.

Кармен была единственной в их группе, кто хоть сколько-нибудь говорил по-английски. Дети за время своего пребывания здесь выучили несколько слов, но беседу поддержать не могли.

Мерседес знала только, как сказать «здравствуйте» и «спасибо». Оба слова пришлись сейчас как нельзя кстати, и она ухитрилась их худо-бедно пролепетать.

Леди Гринэм осталась стоять на крыльце, равнодушно оглядывая прибывших. Не ей в голову пришла мысль пригласить сюда беженцев. Это была взбалмошная затея ее супруга. Он приходился дальним родственником грозной герцогине Атольской, основательнице Комитета помощи баскским детям; теперь, когда лагерь расформировывали, она по всей стране подыскивала им дома. Леди Гринэм ясно помнила, как впервые услышала о плане своего мужа открыть перед беженцами двери их дома.

– Ну же, давай выручим бедняжек! – увещевал он. – Всего ненадолго.

Он как раз вернулся из Лондона, где проходило собрание, на котором «красная герцогиня» – так ее прозвали – пыталась заручиться поддержкой в своем начинании.

У сэра Джона было доброе сердце, и он не мог придумать ни одной причины, почему бы им не пригласить группу безобидных маленьких испанцев занять несколько все равно пустующих пыльных комнат. Своих детей у них никогда не было, и в коридоры этого дома давно уже не заглядывала ни одна живая душа, за исключением случайно забежавшей мыши.

– Ну что ж, ладно, – с неохотой согласилась супруга. – Но чтобы никаких мальчишек. Только девочки. И тех не слишком много.

– Боюсь, этого пообещать не могу, – твердо ответил он. – Братьев и сестер разделять нельзя.

Леди Гринэм все это было не по душе с самого начала. Несмотря на то что их дом пребывал в состоянии пыльного запустения, она продолжала им безмерно гордиться. Они давно уже распустили слуг, державших усадьбу в безукоризненной чистоте, осталась только близорукая экономка, которая изредка смахивала в углах паутину. И все равно леди Гринэм не забывала о былом величии особняка и своем положении его хозяйки.

Дети гуськом поднялись по ступенькам и вошли в холл, тараща сделавшиеся большими и круглыми, точно плошки, глаза. Со стен на них смотрели темные портреты. Палома захихикала.

– Глянь на него, – прошептала она Энрике, указывая на одно из фамильных полотен. – Какой толстый!

Своим замечанием она заслужила неодобрительный взгляд Кармен. Хотя учительница была уверена, что хозяева не поняли слов девочки, в причине ее веселья сомневаться не приходилось.

Натянутая улыбка на лице леди Гринэм поблекла.

– Итак, дети, – начала она, нисколько не смущаясь оттого, что они ее совершенно не понимали, но повысив голос на случай, если так будет доходчивей, – давайте-ка установим некоторые правила поведения.

Они обступили леди Гринэм. Мерседес в первый раз смогла рассмотреть англичанку поближе. На вид она была приблизительно одного возраста с Кончей, где-то лет сорока пяти. Ее муж, чьи рыжеватые пряди не прикрывали толком плешь на лысеющей голове, был, наверное, несколькими годами старше супруги. Его кожа была густо усыпана веснушками, и Мерседес старалась слишком уж на него не глазеть.

Кармен переводила то, что говорила леди Гринэм.

– Никакой беготни по коридорам… Зашли в дом из сада – сняли обувь… Гостиная и библиотека для вас под запретом… Собак не разыгрывать…

Они слушали молча.

– Ребята, вам понятны все эти правила? – уточнила Кармен в попытке разрядить обстановку.

– Си! Си! Си! – дружно закивали они.

– А теперь я покажу, где вы будете спать, – сказал сэр Джон.

С громким топотом дети начали подниматься за хозяевами по широкой, не застеленной ковровой дорожкой лестнице.

Леди Гринэм вдруг остановилась. Обернулась. Дети тоже замерли.

– Мне кажется, одно правило мы уже нарушили, не так ли?

Кармен вспыхнула.

– Да-да. Прошу прощения, – извиняющимся тоном проговорила она. – А теперь, ребята, спуститесь вниз и снимите ботинки, пожалуйста.

Они все сделали, как было велено, и теперь их запыленные ботинки лежали беспорядочной кучей у подножия лестницы.

– Потом покажу вам, куда их следует складывать, – сказала леди Гринэм и продолжила путь к их спальням, громко цокая по коридору собственными туфлями-лодочками.

Мерседес заметила одно: стоило им переступить порог этого дома, как все тепло чудного дня, которым они наслаждались по дороге сюда, осталось снаружи.

Мальчиков поселили в комнате на первом этаже, с высокими потолками, огромными подъемными окнами и большим выцветшим персидским ковром. Девочкам отвели две отдельные, пропахшие затхлостью комнаты на чердаке, в которых когда-то жили слуги. В каждой стояло несколько кроватей, на которых им всем предполагалось уместиться. Кармен с Мерседес предстояло спать с девочками валетом.

Наступило время ужина. Поначалу экономка миссис Уильямс держалась столь же неприветливо, как и ее хозяйка. На кухне она их засыпала всевозможными «нельзя».

– Нельзя оставлять на столе свои тарелки. Нельзя стучать приборами. Нельзя переводить продукты. Нельзя подкармливать собак объедками. Нельзя смывать очистки в раковину. Нельзя садиться за стол, не помыв руки.

Каждое «нельзя» сопровождалось пантомимой, демонстрирующей запрещенное действие. А потом она улыбнулась – широкой улыбкой, в которой участвовало все ее лицо, включая глаза, рот и ямочки на щеках. Дети тут же поняли, что у этой женщины доброе сердце.

В роскошной столовой, где с потолка свисали покрытые слоем грязи хрустальные люстры, был накрыт длинный стол, на котором зеленый фарфор от Вулворта нелепым образом соседствовал с жестяными кружками. Вряд ли леди Гринэм пришло бы в голову кормить этих маленьких иностранцев со своего лучшего костяного фарфора.

Вначале им подали какое-то блюдо из рубленого мяса, за которым последовал пудинг из тапиоки. Жирное первое большинство детей еще смогли в себя затолкать, а вот с тапиокой вышла заминка. Некоторые едва сдерживали рвотные позывы, а Палому так и вовсе вывернуло на пол. Кармен с Мерседес тут же бросились убирать за ней. Никак нельзя было допустить, чтобы об этом прознала леди Гринэм, поскольку подобная неприятность могла послужить доказательством того, каким сумасбродством было со стороны ее мужа пригласить сюда этих детей.

Экономке, несмотря на всю свою преданность хозяевам дома, не хотелось, чтобы у недавно приехавших гостей возникли неприятности, поэтому женщина помогла убраться и пообещала никому не говорить о произошедшем. Впредь она будет использовать что-то именуемое манкой вместо тапиоки.

На следующий день после завтрака, состоящего из хлеба с маргарином, детям разрешили обследовать окрестности. Они растерялись, не понимая, где проходят границы поместья. Дом окружал регулярный сад с заросшими газонами и обложенными кирпичом цветниками, на которых сорняки вели впечатляющую борьбу с розами и, как видно было по их численному перевесу, похоже, побеждали. Манил своей загадочностью и огромной провал; судя по брошенной посередине его гребной лодке с отсутствующим теперь дном и торчащими из грязи наподобие флагштоков веслами, здесь когда-то располагалось искусственное озеро. Некоторые из детей попытались его обойти, но обнаружили, что дорожка заросла, став совершенно непроходимой. С одной стороны за озером простирался лес, а с другой – тянулись поля, где местами паслись коровы.

В саду обнаружился небольшой павильон – архитектурный каприз, явно служивший местом уединения для какого-то любителя живописи. Он был круглым, так что свет поступал внутрь со всех сторон. К стене был прислонен мольберт, а старый стол оказался замаран масляными красками, тюбики с которыми так на нем до сих пор и лежали. В чашке ручками вверх стояли кисточки. Сюда уже много лет никто не заглядывал. Две старшие девочки, Пилар и Эсперанса, отыскали в этом очаровавшем их секретном уголке немного бумаги и угольков. Бумага отсырела, но ее все еще можно было использовать, и они принялись рисовать. Минуты сменялись часами, а девочки все сидели там, полностью погрузившись в свое занятие.

Внимание Мерседес привлек деревянный летний домик у озера. Она толкнула дверь и вошла. Там было полным-полно старых шезлонгов.

– Давай разложим парочку, – предложила Палома, которая осматривала имение вместе с Мерседес.

Вытащив один из них на солнце, она обнаружила, что парусина прогнила.

– Ничего страшного, – жизнерадостно сказала девочка. – Может, получится кое-какие из них починить.

Через пару дней именно этим они и занялись.

Несколько ребят наткнулись на огороженный участок, на котором до сих пор росло кое-что из овощей. В прошлом их выращивали чуть ли не в промышленных масштабах, сейчас же там осталось всего ничего: немного лука и картофеля. Одна из девочек зашла в теплицу, где обнаружила несколько кустиков клубники, растущих в корыте. Она не удержалась и съела одну ягодку, а потом весь оставшийся день переживала, как бы леди Гринэм не пересчитала ягоды и не заметила, что одной не хватает.

Другие нашли заброшенный теннисный корт, а в павильоне по соседству – старую свернутую сетку. Кармен с несколькими старшими мальчиками пыталась теперь ее натянуть. Разметка уже плохо, но все еще читалась, и как только отыскались старые ракетки, на которых лопнула где одна, где две струны, несколько ребят стали перекидывать мячик туда-сюда через сетку. Уже много-много месяцев они так не веселились.

Ближе к обеду на их поиски отправился сэр Джон. Сначала он услышал их смех, а потом увидел группку детей, пытающихся удержать мячик в игре.

– Что это такое? – спросила Кармен, показывая мужчине огромный деревянный молоток. – Там в коробке несколько таких лежит.

– А, – улыбнулся он. – Это молоток для крокета.

– Молоток для крокета… – бессмысленно повторила Кармен.

– После обеда могу показать, как в него играют.

– Так, значит, это игра?

– Да, – ответил он, – и мы раньше часто играли в нее на той лужайке. – Он указал на огромную поляну с порослями мха. – Она сейчас немного неровная, но это не помешает нам попробовать свои силы.

После обеда, состоявшего из картофельного супа, хлеба и куска сыра, показавшегося детям резиновым, но на вкус довольно неплохим, они вернулись в сад. Там их ждал урок по игре в крокет. Сэр Джон установил воротца и сейчас обучал группу ребят чудны`м и замысловатым правилам этой игры. Даже мальчишки пропустили мимо ушей наставления о том, как следует выбивать другого игрока с поля, и выбрали для себя более мирную тактику. За свою короткую жизнь они уже повидали достаточно злобы и напористости.

Прелестный и романтичный во всем своем разнообразии, этот сад пленил всех и каждого. В этот образцовый английский летний денек они ненадолго позабыли о прошлом и наслаждались настоящим. У них имелась как свобода бегать вокруг, так и возможность просто посидеть тихонько. Несколько детишек помладше нашли скамейку на солнышке и начали рисовать.

Кармен не теряла связи с некоторыми другими учителями, и условия жизни в ряде других колоний заставили ее пуще прежнего ценить выпавшую им удачу попасть в Уинтон-Холл. В одной детей использовали как бесплатную рабочую силу в прачечной, а кое-где в католических приютах монахини безо всяких колебаний наказывали за проступки, прибегая к побоям.

Больше всего жаловались те, кто оказался в лагерях Армии спасения. «Суровые лица женщин в капорах, которые заставляют нас распевать английские псалмы, лишний раз напоминают мне, почему нам пришлось покинуть Испанию, – писала Кармен подруга. – Люди в форме вынуждают нас следовать их религии! Уж больно звучит знакомо, не правда ли?»

Мерседес казалось, что часто, несмотря на все свои благие побуждения, руководители колоний оказывались не способны понять, через что прошли эти дети.

Глава 36

Один теплый летний день сменялся другим, и в Уинтон-Холле в общем и целом царила атмосфера довольства. Многие дети на днях получили письма от своих родных, оставшихся в Бильбао. Среди этих счастливчиков оказались и Энрике с Паломой; теперь они знали, что с их матерью, братиком и сестричкой все хорошо.

По утрам дети проводили несколько часов за уроками, но после обеда наступало время отдыха. Как-то, собравшись группой, они пытались вспомнить слова своих любимых песен и рисунок шагов из нескольких традиционных баскских танцев. Им было очень важно не забыть то хорошее, что связывало их с домом. Несколько дней все репетировали, пока не выверили каждое слово, не отточили каждое движение. Они выступят перед сэром Джоном, леди Гринэм и миссис Уильямс, если им это будет интересно.

В тот вечер после ужина они устроили представление. Даже леди Гринэм расщедрилась на аплодисменты. Сэра Джона так и распирало от восторга.

– Изумительное выступление, – сказал он Кармен. – Просто изумительное.

– Спасибо, – просияла она.

– У меня тут возникла идея! Думаю, вам стоит устроить представление в деревне!

– Ох, какое там, – ответила Кармен. – Мне кажется, дети будут слишком стесняться.

– Стесняться? – воскликнул сэр Джон. – Вот уж какими-какими, а стеснительными их не назовешь!

– Хорошо, я поговорю с ними об этом попозже, – сказала Кармен, не желая отмахиваться от его предложения. – Как вы думаете, люди согласятся за него заплатить?

За последние несколько недель она уяснила, что денег на их содержание было отчаянно мало. Несмотря на то что Комитет помощи баскским детям вел активную кампанию по сбору пожертвований, британская общественность не сказать чтобы была готова раскошелиться ради детей, которых причисляла к стану коммунистов. Поэтому в каждой колонии беженцы придумывали разные способы подзаработать.

Сэр Джон оказался прав. В тот же вечер дети единодушно проголосовали за то, чтобы выступить перед публикой, если это получится устроить.

– Но у нас только три танца и пять песен, – высказалась одна из старших девочек. – Не мало ли, если мы хотим продавать билеты на представление?

Дети одобрительно зашептались: этого и правда может быть недостаточно. Мерседес решительно выдвинула еще одно предложение.

– Я могла бы станцевать, – сказала она. – Фламенко они тоже вряд ли когда-нибудь видели.

– Это, безусловно, сделало бы нашу программу куда разнообразней, – согласилась Кармен, знавшая о прошлом Мерседес. – Но кто будет тебе аккомпанировать?

– Ну, гитариста здесь не сыскать, – нарочито легкомысленно заметила Мерседес, – но я могла бы научить вас хлопать в ладоши в нужных ритмах.

В полумраке вскинулись вверх несколько рук. Энтузиазма явно хватало.

– А у меня вот что есть, – послышался голос с кровати, стоящей в дальнем углу комнаты.

Это была Пилар. Все обернулись, услышав ровное щелканье кастаньет. Звук напоминал стрекот цикады, и в этот жаркий вечер им почти показалось, будто они дома. Пилар играла на кастаньетах лет с трех-четырех и к своим четырнадцати годам владела ими с поразительным мастерством.

– Отлично, – сказала Мерседес. – Теперь мы покажем им настоящее представление.

Труппа уже разрослась до двадцати танцоров; три дня все лихорадочно репетировали. Те, кто не был занят в танцах, рисовали афиши, а сэр Джон развесил их потом по деревне.

К большому неудовольствию леди Гринэм, Мерседес репетировала в холле: там полы были достаточно крепкими, чтобы выдержать силу ударов ее ног. Чтобы поглядеть на нее, девочки садились на ступени лестницы и подсматривали через балясины. Они никогда не видели ничего подобного и были совершенно ею заворожены. От восхищения дети хлопали в ладоши и топали ногами всякий раз, когда она останавливалась передохнуть.

Пилар сидела в конце холла. Сначала она потихоньку отбивала ритм ладонями, стараясь точно его поймать, а потом, так чтобы этого никто, кроме нее, не слышал, закрепила результат на кастаньетах. Только убедившись в том, что все у нее получалось как надо, Пилар выдвинулась поближе к Мерседес и начала ей аккомпанировать. Девочка использовала все возможности кастаньет, заставляя их то издавать трели, то петь, то щелкать, то трещать.

– У тебя замечательно получается, Пилар, – восхитилась Мерседес.

Она никогда еще не слышала такой выразительной игры на кастаньетах.



В вечер выступления в деревенском клубе не осталось свободных мест. Кто-то пришел из чистого любопытства – посмотреть на этих «маленьких смуглых ребятишек», как их описывал Комитет помощи баскским детям. Для них это было сродни походу в зоопарк. Другие пришли от нечего делать. В английских деревнях не густо с развлечениями.

Баскские танцы очаровали публику. Миссис Уильямс ухитрилась раздобыть где-то подходящие ткани, и девочки сами соорудили себе костюмы: красные юбки, зеленые жилетки, черные фартуки и простые белые блузки. Они танцевали с куражом, с задором. Публика рукоплескала и просила повторить на бис.

Песням тоже удалось околдовать публику. Нежные голоса, слившись в один, пропели «Анда дисьендо ту мадре», и сердца даже самых черствых зрителей растаяли. Мерседес, ожидавшая своего выхода за кулисами, почувствовала, как к горлу подкатил комок, когда они протянули то последнее слово, «мадре». Они находились так далеко от своих матерей, и все же большинство из них проявляли необыкновенную смелость.

Мерседес закрывала программу. Трудно было представить себе что-то более противоположное наивной простоте баскских танцев, чем фламенко. То, что она показала тем вечером, даже близко не напоминало те бездушные выступления, которые девушка давала на пути к Бильбао. Сюда, в этот зал с протекающей крышей и публикой из англичан, сидящих с непроницаемыми лицами, она принесла всю свою боль и тоску. На ней было красное платье в горох, которое ей много месяцев назад подарил хозяин бара. Мерседес с тех пор прилично прибавила в весе, и сейчас оно идеально облегало ее вновь обозначившиеся округлости.

Даже если бы тем теплым вечером зрители растворились в воздухе, ей было бы все равно. В тот вечер она танцевала для себя. Тех немногих, кто понял это, захватила магия танца. Они жадно следили за каждым выразительным движением и проникались эмоциями, которые она перед ними обнажила. Когда воздух наполнился треском кастаньет, вторившим ритму ее ног, они почувствовали, как у них на затылке волосы встают дыбом.

Других ее выступление привело в замешательство. Оно было странным, непонятным, инородным и вызывало отчетливое ощущение неловкости. Когда танец закончился, с минуту висела тишина. Никто из них никогда не видел ничего подобного. Потом кое-кто захлопал из вежливости. Другие разразились восторженными аплодисментами. Несколько человек встали. Мерседес разделила публику.

Вскоре представления, на которых баски пели и танцевали, а также исполнялось фламенко, снискали широкую славу. О них даже написали в местной газете. Из других деревень и городов юга Англии стали приходить письма с просьбами к беженцам о выступлении. Все приглашения принимались, поскольку гонорар шел на их содержание. Раз в неделю они упаковывали свои костюмы и отправлялись в новое место. Контраст между целомудренностью традиционных баскских танцев и пламенностью фламенко оставался разительным, где бы они ни выступали. Не проходило ни дня, чтобы Мерседес не вспоминала Хавьера. Танцуя, она будто бы заново воскрешала его в своей памяти и снова оживляла любимый образ. Девушка повторяла себе, что ей надо оставаться в форме для их следующей встречи.

Прошло несколько относительно счастливых месяцев, и, похоже, единственным человеком, которому не по душе приходилась атмосфера детского летнего лагеря, царившая в Уинтон-Холле, была леди Гринэм.

– Почему у нее всегда такой кислый вид, точно лимон проглотила? – как-то вечером заметила Мерседес Кармен.

– Не думаю, что она в восторге от нашего здесь пребывания, – ответила Кармен, констатируя очевидное.

– Тогда зачем ей было нас приглашать?

– Вряд ли это ее рук дело. Все затеял сэр Джон, – пояснила Кармен. – Но, вообще-то, мне кажется, она просто из той породы людей, ну, знаешь, которые вечно всем недовольны.

Губы леди Гринэм были поджаты сильнее обычного, когда она широким шагом вошла в столовую во время завтрака. Сэр Джон сидел на одном из концов стола и пил чай. Он наслаждался невнятным гулом непонятного ему языка.

– Ты посмотри! – произнесла его жена, швырнув перед ним на стол номер «Дейли мейл». – Посмотри!

Девочки разом оборвали все разговоры. Они испугались ее неприкрытой злости.

«БАСКСКИЕ ДЕТИ НАПАЛИ НА ПОЛИЦИЮ», – кричал заголовок.

Ее муж перевернул газету, так чтобы его никто больше не смог прочитать.

– Так-то, может, оно и так, хотя я вот сомневаюсь, но это ведь произошло не в наших краях, верно? Вдобавок ни-ко-гда нельзя верить тому, что печатает эта газетенка.

– Но им же явно нельзя доверять! – громким шепотом возмутилась леди Гринэм.

– Думаю, здесь нам это обсуждать не стоит, – рассерженно прошипел сэр Джон.

Они вышли вдвоем из столовой, откуда было отчетливо слышно, что разговор ведется на повышенных тонах. Несколько ребят стояли под дверью, хотя толком ничего не понимали. Кармен оттеснила их, чтобы послушать самой.

Сэр Джон признался, что слышал о мелких происшествиях, имевших место в деревушках поблизости от ряда колоний: кража яблок, например, или случайная потасовка с местными мальчишками, или, может, одно-два разбитых окна, – но он был абсолютно уверен, что ничего подобного в Уинтон-Холле произойти не могло.

Неоднозначное отношение леди Гринэм к их присутствию в ее доме тайны никогда не представляло, но общее понимание ситуации сложилось у Кармен только сейчас. Этой холодной англичанке благотворительность была в радость только до тех пор, пока она могла сохранять свой более или менее привычный образ жизни. Мужнин «прожект» совершенно этого не позволял; ей всегда будет не по себе под одной крышей с этими чужаками. Они были иностранцами, а потому, в ее глазах, представляли опасность.

Девочкам Кармен не обмолвилась ни словом, но Мерседес доверилась.

– Думаю, сделать мы ничего не в силах, – сказала Мерседес.

– Нам просто надо доказать, что она ошибается, – согласилась Кармен. – Дети должны вести себя образцово-показательно.

На протяжении последующих нескольких месяцев так они себя и вели, не давая леди Гринэм ни единого повода для жалоб.

Начиная с ноября 1937 года родители стали писать в комитет. Они хотели, чтобы их дети вернулись домой. Блокада и бомбардировки Бильбао остались в прошлом. В апреле 1938 года сеньора Санчес, чей дом был разрушен во время авианалета, нашла новое жилье и была готова воссоединиться со своей семьей. Энрике с Паломой собрали вещи в обратную дорогу.

Мерседес доехала с детьми на поезде до Дувра, где им нужно было сесть на корабль, идущий во Францию, и уже оттуда направиться вниз, пересекая территорию Испании. Сидя в железнодорожном вагоне, за окном которого проплывал оранжево-золотистый осенний пейзаж, она разглядывала двух своих подопечных. За прошедший год Палома так и осталась маленькой девочкой. Точно как в прошлом мае, когда они добирались до Сантурсе поездом, на коленях у нее сидела ее кукла Роза. Зато Энрике изменился сильно. Его лицо до сих пор не утратило своего обеспокоенного выражения, но сам он превратился в юношу. Она попробовала представить себе, как пройдет их воссоединение с матерью, и почувствовала, как кольнуло сердце.

– Я не уверен, что готов вернуться, – признался Энрике Мерседес, когда увидел, что от мерного покачивания поезда его сестренку сморило. – Некоторые ребята отказываются уезжать. Они не верят, что там безопасно.

– Но вы же получили письмо от вашей мамы. Она бы не предлагала приехать, если бы думала, что это опасно, как думаешь? – постаралась приободрить его Мерседес.

– И все же – что, если это не ее предложение? Что, если ее вынудили написать это письмо?

– Какой же ты подозрительный, – сказала Мерседес. – Уверена, что комитет бы вас ни за что не отпустил, если бы они думали, что такая вероятность существует.

Мерседес не приходило в голову, что с этими письмами, приходившими бесперебойно и призывающими детей вернуться домой, может быть что-то не так. Возвращение в Испанию казалось чем-то самим собой разумеющимся, так все с самого начала и планировалось. Многие родители скорее предпочли бы, чтобы их дети стояли рядом, вскинув руку в фашистском приветствии, чем находились за тысячи километров от них, где-то на чужбине. Гул войны прокатывался теперь по всей Северной Европе, так что безопаснее всего должно было быть у себя дома.

Мерседес крепко обняла обоих детей, прежде чем передать их сопровождающей, которая будет присматривать за всей группой по пути в Испанию. Энрике крепился, а вот Мерседес и Палома не сдержались и расплакались: их прощание вышло слезливым, обещания снова встретиться – сердечными.

Наблюдая за отплытием корабля, Мерседес боролась с желанием вернуться в Испанию. Но, не представляя себе, где искать Хавьера, и по-настоящему опасаясь того, что с ней может случиться, вернись она в Гранаду, девушка понимала: лучше ей оставаться в Англии. Ей было чем заняться: некоторые дети так и не получили от родителей письма с просьбой собираться домой. Кое-кто из ее подопечных знал, что такое письмо может никогда не прийти, если обоих родителей уже нет в живых. Мерседес села на поезд до их городка Хейвордс-Хит и вернулась в Уинтон-Холл, куда должны были подъехать несколько ребят из одной расформированной колонии. Первоначально колоний было девяносто, но их число постепенно сокращалось по мере того, как все больше эвакуированных испанцев отправлялось домой.

Их труппа таяла на глазах, но продолжала давать танцевальные представления, однако теперь их выступлений ждали с предвкушением: они понемногу зарабатывали себе имя и местные жители к ним смягчились. Время от времени к Мерседес присоединялась еще одна танцовщица фламенко, иногда из другой суссекской колонии подтягивались два брата, которые были искусными гитаристами.



Когда весной 1939 года пал Мадрид, Франко пожелал, чтобы все до единого эвакуированные и беженцы, которые все еще находились в Англии, вернулись на родину. Многих предостерегали не делать этого. По возвращении их, вполне возможно, ожидали нищета, гонения и аресты.

Мерседес поняла, что пришло время пойти на риск. Девушка написала матери короткое, скупое письмо, в котором сообщала, где находится, надеясь на ответ, который подскажет, как ей следует поступить дальше.

В Гранаде Пабло с Кончей разрыдались от счастья, получив письмо: теперь они знали, что их дочь жива и здорова.

– Все это время она присматривала за детьми! – воскликнул отец, разглядывая аккуратный почерк дочери. – Да она сама была еще совсем ребенком, когда мы в последний раз виделись!

– И она не забросила танцы… – проговорила Конча. – Как замечательно, что она все еще танцует.

Они без конца перечитывали письмо, а потом принялись обсуждать, как на него ответить.

– Как чудесно будет снова ее увидеть. Интересно, когда она приедет? – Старик пришел в восторг при мысли о встрече со своей единственной дочерью.

Конча не стала ходить вокруг да около. Нынче вся инициатива что в разговорах, что в решениях исходила в основном от нее. Пабло после выхода из тюрьмы подрастерял всю свою решительность.

– Я думаю, ей следует остаться в Англии, – без обиняков сказала она. – Нельзя позволить ей сюда вернуться.

– Почему нет? – спросил Пабло. – Война же закончилась.

– Пабло, здесь все еще небезопасно, – категорично заявила Конча. – Гранада – не самое лучшее место для Мерче. Как бы сильно мы ни хотели ее видеть.

– Мне этого не понять. – Он стукнул стаканом по столу. – Она обычная молодая девушка и ни в чем не повинна!

– Вот только у властей на ее счет будет другое мнение, – настаивала Конча. – Она уехала из страны. А это считается проявлением враждебности. Да к тому же не спешила возвращаться. Уж поверь мне, Пабло, скорее всего, ее арестуют. Мне надо знать, что она в безопасности.

– А как же Хавьер? – не сдавался Пабло. – Она захочет съездить к нему.

Этого-то Конча больше всего и боялась. Если Мерседес узнает, что Хавьер жив и находится в Куэльгамурос, она почти наверняка вернется. Ради ее же пользы Конча решила не говорить ничего дочери.



В Уинтон-Холле Мерседес с нетерпением ожидала ответа. Наконец среди писем, прибывших из Испании, – на их марках был изображен новый диктатор – обнаружился и конверт из Гранады. Мерседес охватила дрожь, едва она только увидела почерк матери. Оттого что он был таким знакомым, ей показалось, будто мама где-то невыносимо близко. Девушка разорвала конверт в надежде узнать, как там у всех дела, но ее постигло разочарование: внутри оказался один лист и два сухих предложения.

«Мы с отцом с нетерпением ждем твоего приезда домой. Твоя сестра передает привет».

Между этих строк читалось многое. Новость о том, что отец снова дома, привела Мерседес в восторг, но об Антонио не было ни слова, и это ее разом озадачило и расстроило. Она боялась худшего. А вот смысл второго предложения был кристально прозрачен. Упоминая о несуществующей сестре, мать явно давала понять: «Не верь моим словам». Пусть даже Конча Рамирес и не смела сказать большего из опасений привлечь внимание цензора, Мерседес поняла: мама просила ее не приезжать. Строптивый подросток давно уступил место молодой женщине, а та последует совету матери.

Глава 37

В мае 1939 года, когда Уинтон-Холл наконец простился с последними ниньос из Бильбао, Мерседес поняла, что ей тоже пришла пора уезжать. На протяжении двух лет этот дом не просто служил ей крышей над головой – он стал местом, где она чувствовала себя в безопасности, и девушка знала, что будет с любовью вспоминать окружающие его просторы и романтические сады.

Многие сеньориты нанимались на работу в частные дома, другие осваивали секретарское дело. Все они взялись за английский. За последние два года, проведенные в Англии, лишь немногие из них выучили больше пригоршни слов. Они жили и общались исключительно в кругу соотечественников, и их главной заботой было сохранить родной язык и культуру. Последним, о чем они думали, было устройство их жизни в Великобритании.

Как и Мерседес, Кармен не могла вернуться домой. Ее отца с братом арестовали в первые месяцы после того, как установился режим Франко. Те присоединились к Сопротивлению, и власти вышли на них, как раз когда они только-только уничтожили мост неподалеку от Барселоны. Обоих теперь ожидала смертная казнь. Мать Кармен сидела в тюрьме.