– Мне так стыдно… Знаю, ты ведь больше всего боялась, что она увидит меня в таком состоянии…
– Дело не только в этом… Она… впрочем, не суть. – Мама взяла из стопки джинсы, расправила их и принялась заново складывать – непонятно зачем.
– Да что такое? – встрепенувшись, спросила я.
– Зря я вообще об этом начала… Тебе нужен покой.
– Да со мной все прекрасно, – сказала я и огляделась. – Вернее, не совсем, но за Роуз я переживаю. Расскажи правду, не бойся – с чужими проблемами я справляюсь куда лучше, чем со своими.
Мама грустно улыбнулась:
– Ну ладно. Может, ты даже поможешь. Я все равно мало в этом пониманию. Совсем ничего не смыслю в технологиях.
– А при чем тут технологии?
– У нее была консультация с психологом, – сообщила мама, и ее глаза снова заблестели от слез. – Нам важно было удостовериться, что с ней все в порядке после того, что ей довелось увидеть… – Чувство вины снова схватило меня за горло, не давая дышать. – Так вот, выяснилось, что она очень подавлена. Не из-за тебя… впрочем, нет, и из-за тебя тоже… но больше всего – из-за школьной травли… Психологу удалось ее разговорить, и она все ему рассказала. Нам пришлось даже съездить к ней в школу.
– Что?! – изумленно спросила я. – Я думала, у нее полно друзей…
– Мы тоже так думали. Вот только никакие они не друзья. Они создали в интернете какую-то дурацкую страничку и стали писать о ней гадости. Но я в этом мало что понимаю. А что самое страшное – каждый день она приходила из школы и читала про себя кучу мерзких электронных писем и сообщений!
– И что в них писали?
– Она кое-что нам показала, – уточнила мама дрогнувшим голосом. – Ее обзывали зубрилой. Выскочкой. Уродиной. Потом позвали на вечеринку с ночевкой, а в последний момент сказали, что все отменяется. А ночью позвонили ей и с хохотом сообщили, что на самом деле вечеринка была, просто они передумали ее приглашать.
Я разинула рот. Чувство вины вспыхнуло во мне с новой силой и превратилось в пламя. В пламя ярости. Все защитные механизмы, что у меня только были, разом пришли в действие. Я сжала кулаки и поморщилась. Руки еще болели, и сильно.
– Я же была дома в тот вечер! – припомнила я. – Могла бы и заметить, что что-то не так! Впрочем, заметить-то я заметила, но Роуз убедила меня, что все в порядке…
– У тебя тогда и своих проблем было навалом, – мягко сказала мама.
– Это не оправдание! Она моя младшая сестра! Это я должна о ней заботиться, а не наоборот… – сказала я и снова расплакалась.
Все-таки теряя себя, человек лишается очень многого. Не только гордости или надежды, но и того, что так важно для других. Способности помочь ближнему, когда ему это нужно, умения заметить чужую боль. Человек погружается с головой в свою беду, в свои горести. И это несправедливо. Мне вовсе не хотелось проявлять эгоизм и быть ужасной сестрой… но такой я и была… На иное попросту не хватало сил.
Мама говорила мне какие-то ласковые слова, давая выплакаться. А я все думала о Роуз, о милой, славной Роуз.
– За что ее вообще дразнить? – спросила я вслух.
Куда больше этого заслуживала я. Это ведь я – тронутая. Поехавшая. Это я убогая, раздражающая, ненормальная, это на таких, как я, надо показывать пальцем и говорить: «Ха-ха-ха, глядите, какая неудачница!» Это я никогда не ела свиные ребрышки руками, не хотела оставаться на ночевку в чужих домах, потому что боялась грязи, не отмечала дни рождения друзей на катке, чтобы не брать напрокат коньки, которые уже кто-то носил до меня… Так что в моем случае насмешки были бы очень понятны! Но ведь у Роуз не было ни единого недостатка, просто не к чему было придраться!
– Такова людская природа, – сказала мама, положив джинсы в стопку. – Люди испорчены и потому унижают других.
– Да ведь Роуз во всем замечательная!
– О, повод найти несложно. Даже если ты почти безупречен, обидчики что-нибудь да отыщут. Отгородиться от мира нельзя, Эви. Я знаю, что ты давно пытаешься это сделать, но от неприятностей никто не застрахован, а люди в большинстве своем злы, и потому – что бы ты ни делала – мир никогда не оставит тебя в покое. Это невозможно. Единственное, на что мы способны, – это не потворствовать злу. Вот почему я так тобой горжусь…
Я подняла на нее глаза:
– Гордишься? Почему? Все-таки выписка из психушки – так себе почетная грамота, ее над лестницей не повесишь.
– Да, горжусь. Потому что ты, несмотря на все то, что тебе пришлось пережить, осталась добрым и хорошим человеком. Ты не озлобилась. А если и озлобилась, то лишь на себя. Возможно, ты и чувствуешь себя сломленной, но других не ломаешь!
– Я превратила твою жизнь в ад.
Мама улыбнулась и снова меня обняла.
– Ты ведь не нарочно! И без конца ругаешь себя за это. Думаю, нам всем надо собраться и поговорить, чтобы научиться правильно относиться друг к другу. Мы общались с Сарой, и она дала нам несколько ценных советов. Ты ведь не рассказывала нам о симптомах обострения, а решила их скрыть. В этом есть и наша с папой вина. Не только твоя. Может, эта моя «строгость во благо» не особо-то и помогает?
Я рассмеялась:
– Ну не можешь же ты наблюдать сложа руки, как у меня едет крыша! Так я никогда не поправлюсь!
– Согласна. Но нам с папой стоит поработать над принятием этой ситуации. Потому что вот это все, – она указала на стены палаты и на мои бинты, – не твоя вина.
– Не будь я такой слабой…
– Нет, – резко перебила она. – Ты не виновата.
– Но…
– Эвелин, – сказала мама, и в ее голосе прозвучала такая строгость, что я тут же осеклась. – Посмотри на меня. Послушай, – продолжила она и обхватила мое лицо ладонями. – Ты ни в чем не виновата.
И я снова зарыдала – так горько и безутешно, что, казалось, не успокоюсь уже никогда.
Глава сорок пятая
Как меня навещала Роуз
Я так крепко ее обняла, что чуть не задушила.
– Почему ты мне ничего не рассказывала? – спросила я, в глубине души надеясь, что крепкими объятия ми можно изгнать из ее души всю боль.
В ответ Роуз тоже меня обняла что было силы:
– А ты мне почему не сказала, что тебе хуже?
– Что это за девчонки? Скажи! Я их убью! А потом отговорюсь тем, что у меня «случилось помешательство», и меня даже не накажут!
– Эви, никогда больше так со мной не поступай, обещаешь?
Папа, стоявший рядом и наблюдавший за нами, усмехнулся:
– Девочки, вам не кажется, что на вопросы надо бы и ответить?
Роуз наконец отстранилась, и мы с улыбкой уставились друг на друга.
– Ладно, я первая, – вызвалась я. – Прости меня за то, как я с тобой обошлась… – начала я и посмотрела на папу. – И не только с тобой, со всеми вами! Я думала, что у меня все под контролем. Думала, что я такая же, как все, – призналась я и опустила глаза на изувеченные руки. – Как же я ошибалась!
Роуз снова меня обняла.
– Я тебя прощаю! Но при одном условии, – пробормотала она, уткнувшись мне в плечо.
– При каком это? – встревоженно спросила я, похлопав ее по спине. – Сразу говорю: убираться у тебя в комнате я не готова!
Роуз усмехнулась, но смех был невеселый. Мы обе знали, что я еще не скоро смогу нормально относиться к уборке. Врачи и медсестры даже разрешали мне касаться выключателя по шесть раз. По части ритуалов мне вообще позволялось многое, во всяком случае, пока я не «привыкну к новому образу жизни» – то есть к палате, к изуродованным рукам, к травматичному обострению.
– Нет, убираться в моей комнате ни к чему, – сказала Роуз. – Но я хочу, чтобы ты пообещала, что перестанешь сравнивать себя с другими.
– Что? – Я так изумилась, что отпрянула назад, разорвав наши объятия.
– Ты ведь часто говоришь: «Как жаль, что я не такая-то» или «Вот бы стать такой-то и такой-то». Ты так одержима идеей нормальности, но ведь нормальность – это скучно, а ты у нас необыкновенная! Пообещай, что перестанешь бежать от себя.
Уже, наверное, в миллионный раз за день на глаза мне навернулись слезы.
– Пусть это и прозвучит как изречение из печенья с предсказаниями, но сперва нужно полюбить себя – и тогда тебя полюбят другие!
Мы с папой переглянулись.
– Я это уже говорила, но готова повторять еще и еще, – сказала я. – Ты СЛИШКОМ МУДРАЯ для своего возраста!
Роуз пожала плечами и игриво пошевелила бровями:
– Да не говори. На самом деле я Ганди!
– Ну нет, до этого еще далеко!
Мы расхохотались, но лицо Роуз вдруг погрустнело. Я взяла ее за руку, а она даже не вздрогнула от шершавого прикосновения моих бинтов.
– Как ты? – тихо спросила я. – Мама мне рассказала, через какой ад тебе пришлось пройти… Я их убить готова, честное слово.
– Наверное, меня переведут в другую школу, – ответила она.
– Все настолько плохо?
– Да.
Я не нашла ничего лучше, чем обнять ее – так, как может обнять лишь сестра. Мы так и вцепились друг в друга, и каждая надеялась передать другой свою любовь и исцелить ее от боли. И мы немало удивились, когда папа подошел к нам и прижал нас обеих к себе.
Хорошая мысль
Меня понимают и любят! Как же мне повезло…
Тут в палату зашли медсестры и сообщили, что приемные часы подошли к концу. Папа взял свой портфель, положил мне на стул шоколадку и улыбнулся на прощание. Роуз же задержалась у моей кровати.
– Эмбер и Лотти – твои подружки, которым родители звонили, когда ты пропала, – спрашивают, как у тебя дела.
– Ты ведь им ничего не рассказывала? – спросила я, едва сдерживая осуждающие нотки в голосе.
Роуз покачала головой:
– Нет. Но тебе стоило бы.
Нет, об этом и думать нечего! Они наверняка сочтут меня дурочкой. Подумают, что я все это сделала из-за Гая или вроде того, как влюбленная тронутая малолетка. Гай… Даже удивительно, как быстро любовь может превратиться в злобу.
– Даже не знаю, Роуз, – призналась я, представляя их кошмарную реакцию на мой рассказ. – Они не поймут.
– Откуда ты знаешь?
– Знаю – и все тут.
– Это все из-за Джейн, да?
– А Джейн-то тут при чем? – спросила я, хотя прекрасно понимала, к чему она клонит.
Роуз закатила глаза:
– Мы с тобой, вообще-то, в одном доме живем, и я прекрасно видела, как она себя ведет! Она ведь была твоей главной опорой, а потом вдруг вышвырнула из своей жизни, точно тухлую рыбу с рождественского стола!
– Ух ты, есть такое выражение?
– Без понятия. Но случилось ведь именно это. Она оттолкнула тебя именно в тот момент, когда ты совсем не была к этому готова!
Я потерла глаза и оглядела крошечную палату, вот уже в миллиардный раз размышляя о том, как же так вышло, что я тут оказалась.
– Все потому, что я слишком уж ей докучала. И у нее кончилось терпение. Она наелась досыта моего безумия.
– Либо у нее какие-то лютые проблемы с самооценкой и она липнет ко всякому, кто только будет ее боготворить, – заметила Роуз.
Я замолчала, обдумывая ее слова. Есть вещи, которые сложно принять самому – они сидят у тебя в голове, точно гвоздь в дереве, вот только у тебя нет молотка, чтобы вогнать его по самую шляпку. Ровно это и сделала моя до жути мудрая младшая сестренка – она вбила в дерево тот самый гвоздь под названием «что же произошло между мной и Джейн?». Наконец-то все встало на свои места. И чувство отверженности, и боль… все это, оказывается, жило не только во мне, но и в ней. Я в последний раз крепко-крепко обняла Роуз.
– Что же из тебя получится в старости, если ты уже такая мудрая? – спросила я. – Ты случайно не Пифия из «Матрицы», а?
– «Ложки не существует!» – со смехом процитировала она фразу из фильма.
– Как же я тебя люблю! – воскликнула я, крепче прижимая ее к груди. – И мне чертовски приятно, что ты запомнила эту реплику! Вот это я понимаю – моя сестренка! Что бы ни случилось, я всегда рядом… А уж когда меня отсюда выпустят – тем более!
– Я тоже тебя люблю, – сказала Роуз. Сзади к ней подошла медсестра и мягко, но уверенно положила руку ей на плечо, точно говоря: «Мне жаль, но тебе пора». – И все же, по-моему, стоит во всем признаться подругам…
– Может быть.
Глава сорок шестая
Как меня навещала Сара
Сара пришла в тот день, когда с меня сняли повязки. Тогда со мной уже успели провести двухчасовой сеанс терапии, чтобы помочь смириться с новым состоянием рук, но, когда Сара зашла в палату, я все равно пялилась на них, точно на Кольцо Всевластия.
– Как руки? – спросила Сара безо всяких приветствий, опустившись на край моей кровати и положив рядом папку с бумагами.
Я показала ей ладони, наблюдая за тем, как она старательно скрывает отвращение.
– Вы же себе представляете павианов с их мерзки ми задницами? – спросила я, надеясь, что, если пере веду все в шутку, мне станет легче. – Так вот, теперь у меня вместо рук задница павиана!
И тут слезы полились рекой – возможно, потому что Сара, как никто другой, умела их выдерживать.
– Все заживет, – успокаивающим тоном заверила она меня, дав выплакаться. – Врачи говорят, что кожа восстановится. Тебе очень повезло, что родители успели быстро все смыть.
Я посмотрела на нее сквозь слезы:
– Повезло? Поверить не могу, что вы это всерьез. А еще что именно вы упекли меня в психушку.
Сара склонила голову набок:
– Это не совсем так, Эвелин. Ты сама согласилась сюда лечь, по доброй воле. «Упекают» тех, кто отказывается от помощи. А ты легла в это отделение добровольно.
– Как будто у меня был выбор.
– Как сказать…
– Как же это все вышло? – спросила я сквозь рыдания и издала стон, который вполне мог бы ужаснуть даже опытного психиатра. Сара сидела и внимательно слушала мой рассказ о событиях последнего месяца, и ее лицо то и дело принимало сочувственное выражение. Я поведала ей о Битве бэндов, о ссоре с родителями, о спальне Гая…
– Я так быстро слетела с катушек, – проговорила я, пытаясь объяснить свою печаль. Объяснить ту боль, что никак не желала проходить, сколько бы картин арт-терапевт ни заставлял меня нарисовать. – Так быстро… Дела ведь шли в гору, мне становилось лучше, а потом – БАЦ! – и снова безумие, и вся жизнь под откос… Получается, даже если я поправлюсь…
– Непременно поправишься, – уверенно вставила она.
– Даже ЕСЛИ я поправлюсь, какой в этом смысл? Если всего за какую-то неделю можно все потерять! Если я вечно на грани безумия! Что же теперь делать? Как быть?
– Если вдруг станет хуже, вспомни, какой путь ты проделала, обратись за помощью и продолжай бороться.
– Я ужасно устала бороться, – со слезами призналась я. – Как же это тяжело – быть как все!
– А как по-твоему, этим самым «всем» трудно быть собой?
– Нет, – мрачно ответила я и скрестила руки на груди, поморщившись, когда изуродованная кожа коснулась грубой ткани джемпера.
Сара немного помолчала, а потом вдруг спросила:
– А что, по-твоему, значит «быть нормальной»?
– Быть такой, как все, – не думая, ответила я.
– И что же такого замечательного в этих самых «всех»? Расскажи подробнее.
– Ну… м-м-м… Их не упекают в психушку.
Сара закатила глаза:
– Тебя тоже никуда не упекали. Ты здесь добровольно.
– Пусть так, но они-то тут никогда не окажутся.
– Возможно… вот только неприятности – а они бывают у каждого – могут привести их в куда более страшные места… например, в пивные… в казино… в чужую постель… в нездоровые отношения. И только если они действительно понимают, что полезно, а что нет, они начинают заниматься йогой… или бегать в парке.
– К чему вы клоните?
– Абсолютно все балансируют на грани безумия. Каждому в жизни выпадают страшные испытания, и нет никакого «нормального» способа их преодолеть, – со вздохом объяснила Сара. – Нормальность – это иллюзия. У каждого она своя. Так что ты гонишься за тем, чего не существует.
Я задумалась над ее словами:
– Если нормальности не существует, значит, мы все – безумцы, но каждый безумен по-своему. Тогда почему я здесь? Почему мне дают таблетки? Почему мы с вами встречаемся каждую неделю?
Сара пробежала кончиком языка по внутренней стороне щеки:
– Потому что твои поступки не приносят тебе радости. Если бы ты убиралась в доме по десять триллионов раз на дню, беспечно насвистывая и думая: «Такой уж я человек, что тут поделаешь!» – это было бы совсем не так страшно. Но ты ведь глубоко несчастна. Ты тратишь столько времени и сил на страх, на попытки контролировать все вокруг! А в конечном счете и саму себя. Пора уже перестать себя ненавидеть, Эви.
Я снова залилась слезами – целыми ручьями слез. Я плакала о себе, об изуродованных руках, о Гае, о жизни, которой у меня не будет, о тревогах, которые никогда меня не оставят, плакала от жуткой несправедливости… Плакала, потому что Сара, как всегда, оказалась права. Мне вспомнились мои мысли в тот роковой день, когда я побывала у Гая в спальне, а потом обожглась отбеливателем.
– Мне… мне… – начала я, заикаясь от всхлипов. – Мне казалось, что я поправлюсь, если меня кто-нибудь полюбит…
Сара пригладила юбку.
– Я хотела бы донести до тебя две вещи. Первое… Ты ведь помнишь, я тебя предупреждала о парнях, – заметила она.
Мама явно рассказала ей, что произошло между мной и Гаем. Я не выдержала и во всем ей призналась еще в первой больнице, после того как доктора извлекли кусочки гравия из моих изуродованных рук.
– И второе: тебя уже любят, Эвелин. Может, и не похотливые семнадцатилетние певцы, но семья уж точно. К тому же… твоя младшая сестра мне рассказала, что у тебя есть две подружки, которые уже измучили ее звонками. Это и есть любовь.
Я смахнула со щеки очередную слезу:
– Но они разлюбят меня, как только увидят мое истинное лицо.
Сара взяла папку и поднялась, явно собравшись уходить.
– Уверена, этого не случится, но для начала тебе нужно полюбить саму себя – это самое главное. Ладно… – Она сунула папку под мышку. – Приемные часы вот-вот закончатся, так что мне пора. Оставляю тебя в очень надежных руках. Ты же знаешь, что можешь в любой момент мне позвонить?
– Да, знаю.
– Ну что ж, тогда пока.
– До свидания.
Она отвернулась и направилась к двери, оставляя меня одну в этой крохотной пустой комнате.
– Сара, подождите! – Я спрыгнула с кровати и поймала ее уже у самого выхода. – А можно… можно как-нибудь устроить, чтобы ко мне пускали не только родственников?
Она улыбнулась широкой, самой что ни на есть искренней улыбкой:
– Чем смогу – помогу!
Глава сорок седьмая
НАЧАЛОСЬ ВСЕ С ВЕЧЕРИНКИ в теплой, домашней атмосфере. Впрочем, не знаю, можно ли привнести домашнюю атмосферу в одиночную палату психиатрического отделения для подростков, – но все же! Как бы там ни было, в комнате было полно выпечки, а по меньшей мере один участник вечеринки принимал изменяющие сознание вещества – пускай и в виде антидепрессантов, в самых что ни на есть безопасных дозах и под чутким контролем медиков.
В то утро я так волновалась, что во время осмотра никак не могла унять дрожь. Психиатр внимательно оглядел меня из-за своей массивной красной папки с бумагами.
– Эвелин, ты делаешь большие успехи. Мы очень этому рады и, как мне кажется, уже можем обсудить примерную дату выписки.
– Ох, как здорово! – воскликнула я, слушая его вполуха.
ПЛОХАЯ МЫСЛЬ
Они не придут!
ПЛОХАЯ МЫСЛЬ
После сегодняшнего они уже не смогут смотреть на тебя прежними глазами!
Хорошая мысль
Но зато они узнают о тебе правду! И если она не
придется им по душе – тем лучше! Разве тебе
нужны друзья, которые тебя не принимают?
– Эвелин, как ты себя чувствуешь? – спросил психиатр. – По-моему, ты очень разволновалась. Еще бы: выписка – это ведь здорово!
Я рассеянно посмотрела на него:
– А, все в порядке! Просто… ко мне сегодня… м-м-м… приходят очень важные гости.
Врач едва заметно улыбнулся:
– Да, слышал об этом. Удачи, Эвелин!
Прозвучало это так, будто я собираюсь с безумно важной миссией чуть ли не на Луну. Впрочем, возможно, так оно и было. Еще пятнадцать минут. Еще пятнадцать минут – и они будут здесь!
ПЛОХАЯ МЫСЛЬ
Какой у тебя бардак в палате! Надо бы прибраться!
Хорошая мысль
Ну уж нет, Эви, вспомни, каких трудов тебе
стоил этот беспорядок!
ПЛОХАЯ МЫСЛЬ
Они ни за что не поверят, что у тебя ОКР,
если ты так и оставишь шкурку от банана лежать
в мусорном ведре.
Хорошая мысль
Ты все равно не властна над их мыслями,
так к чему же переживать?
Я оставила банановую кожуру в мусорке, хотя она уже начала попахивать, и это очень меня нервировало. Я ходила из угла в угол, что-то взволнованно бормоча, руки у меня ужасно тряслись, а внутри все сжималось.
Ну вот и все. Пути назад нет. Возможно, ты скоро их потеряешь. Возможно, они этого всего не выдержат. А может, вообще не придут. Что же будет?
Так я и бродила из угла в угол. На лбу выступили капли пота. Я села на кровать. Потом снова встала. И вновь села. В дверях в сопровождении медсестры появились Лотти и Эмбер.
– Мисс Крэйн, к вам подруги!
Я не сразу осмелилась посмотреть им в глаза. Волнение было таким сильным, точно я держала в руках конверт со школьным аттестатом. Экзамены позади, ничего уже не изменишь, все баллы проставлены, они уже у тебя, но ты все равно ждешь немного, прежде чем вскрыть конверт, наслаждаясь неизвестностью, и только потом отрываешь от него краешек и вынимаешь судьбоносные бумаги.
Наконец я вскинула голову. Эмбер и Лотти держали огромный самодельный плакат с крупной надписью: «Поправляйся скорее, Эвелин». Вокруг надписи пестрел невероятно красивый коллаж, сделанный Эмбер. Тут были аккуратно вырезанные фото разных знаменитостей, да что там, женщин-икон – таких как Мэрилин Монро, Тельма и Луиза, королева Елизавета I, Эммелин Панкхерст, Жермен Грир, Элеонора Рузвельт, Дж. К. Роулинг, София Коппола и так далее. Все они дружелюбно смотрели на меня, точно и впрямь желая мне всего наилучшего.
Я видела, как у Лотти с Эмбер дрожат руки. Вид у них был испуганный и печальный, но они явно пытались скрыть свои чувства, чтобы меня не расстраивать. К горлу подкатил ком, и я закашлялась, чтобы от него избавиться, а потом улыбнулась подругам, да так широко, что аж щеки заболели.
– Дамы! – начала я с удивительной, учитывая ситуацию, уверенностью. – Объявляю четвертое собрание Клуба старых дев официально открытым! Добро пожаловать! Прошу вас! – Я указала на два кресла-мешка, позаимствованных мной из холла. – Садитесь!
Они протянули мне плакат, но я не решалась на него взглянуть, потому что точно знала, что непременно расплачусь. Крепко обняв подруг по очереди, я отложила прекрасный подарок.
– У меня полно выпечки! – сообщила я и протянула им блюдо, полное печений-колечек, политых розовой глазурью (их мне принесли родители). Девочки переглянулись, удивленно вскинули брови, но потом взяли по две штуки. – Итак, тема сегодняшней дискуссии такова… – начала я и снова прокашлялась. – «Женщины и психическое здоровье: неужели патриархат и впрямь сводит нас с ума?»
Лотти и Эмбер снова переглянулись, а потом так и покатились со смеху.
– Отличное ты нашла местечко для такого разговора! Молодчина! – пошутила Лотти.
Тогда-то я и поняла, что все пройдет хорошо.
– Тс-с-с, – сказала я. – Я заготовила речь!
Что я узнала от Сары
Сара помогла мне собрать всю необходимую информацию для нашей дискуссии. Она принесла с собой iPad, и мы вместе принялись изучать медицинские отчеты и исторические свидетельства, отбирая необходимые данные. Сара превосходно ориентировалась в источниках. После многочасового чтения отчетов из викторианских больниц я спросила, как ей это удается.
– Ну, вообще-то, в университете я писала диссертацию по этой теме, – лукаво улыбнувшись, призналась она.
– А о чем именно?
– В частности, о женщинах. О том, как общество клеймит их за безумие.
Я так и разинула рот от изумления:
– Сара, вы что, тоже…
– Убежденная феминистка? Ну конечно! Не нарушай это врачебной этики – как-никак ты моя пациентка, – я бы и сама учредила Клуб старых дев. Это чудесная идея, Эвелин. Это было бы что-то вроде книжного клуба, только там обсуждались бы права женщин. Отличная замена «женским институтам»
[32]. Она вполне могла бы прижиться и распространиться по миру!
– Правда?
– Конечно!
– Сара!
– А?
– Я вам разрешаю. Разрешаю организовать свой Клуб старых дев.
– Спасибо, Эви! Может, и впрямь этим займусь.
Я раздала девчонкам материалы и начала свой доклад.
– Статистически женщины чаще сходят с ума, чем мужчины. Если посмотреть на цифры, становится очевидно, что одно обладание вагиной увеличивает наши шансы на развитие депрессии, посттравматического стрессового расстройства, монополярных психозов и членовредительства. В этом можно винить собственное ДНК. Или гормоны. Можно критиковать составителей статистики… Но я думаю вот как, – сказала я и сделала паузу для пущего эффекта. – Дело не в том, что мы – «поехавший пол». Как по мне, мир, наши гендерные роли и чудовищное неравенство, с которым мы сталкиваемся каждый день, сводят нас с ума.
Я набрала в легкие побольше воздуха, а Лотти и Эмбер, воспользовавшись паузой, начали хлопать в ладоши, кричать и улюлюкать:
– Вперед, Эви, жги!
– Тс-с-с! – зашикала я, хотя вообще-то была очень рада, что они пришли. Что они – мои подруги. – Мы только начали! – напомнила я и поднялась, точно спикер на конференции TED. – Безумие и женственность неразрывно связаны вот уже много столетий. Известно, что в середине девятнадцатого века в психиатрических лечебницах было куда больше женщин, чем мужчин. Считалось, что мы сильнее подвержены «безумию» в силу своей природы. Даже само слово «истерика» происходит от латинского hystera – то есть «матка». Выходит, раз у нас есть вагины, то мы априори истерички! – На этих словах девчонки улыбнулись. – Но дело в том, что те женщины, которых заточали в лечебницы, далеко не всегда были безумны. Они просто не соответствовали представлениям своего века о том, какими «должны быть» женщины. Тебя легко могли счесть «сумасшедшей» и упечь в психушку за горячий нрав. Потому что считалось, что женщина должна быть мягкой и кроткой. Если же ты вела себя развязно, тебя тоже считали безумной, потому что в старину женщине полагалось быть невинной… Думаете, все изменилось? Думаете, теперь нам живется гораздо лучше? Так вот, подумайте-ка еще разок. Вспомните, какие слова мы используем, когда говорим о женщинах…
Я сделала паузу, чтобы раздать картинки, которые заранее нарисовала. Лотти и Эмбер взяли их и тут же захихикали над моими скромными художественными способностями.
– Вы только вдумайтесь, стоит только девушке разозлиться, пусть и по веской причине, как ее тут же обзывают «поехавшей стервой». А если ее вдруг расстроит что-то и впрямь печальное, ей говорят: «Успокойся, милая, не будь истеричкой». На прошлой неделе Гай назвал меня «тронутой», когда мне хватило наглости спросить, неужели ему и впрямь нужен от меня только секс. И такие случаи на каждом шагу, – с грустной улыбкой поведала я. – Впрочем, Гай, и сам того не понимая, угодил в яблочко, – продолжила я, обведя жестом комнату, и девчонки нервно расхохотались. – Но… он ведь упрекнул меня вовсе не в том, что у меня ОКР. Нет, он назвал меня поехавшей лишь потому, что я повела себя совсем не так, как ему было нужно. В наше время женщина становится «безумной» в глазах мужчин, если даже просто хочет, чтобы к ней относились с уважением. Про нас говорят, что мы «присасываемся, как пиявки», называют «сумасшедшими бывшими»…
Я осеклась. А сбило меня то, что Лотти с Эмбер вдруг начали пихать друг дружку локтями и хихикать.
– Не наигрались еще? – тоном школьной учительницы поинтересовалась я. – Могли бы и повнимательней отнестись к человеку, которого насильно упрятали в психушку!
– Но ведь на самом деле все случилось добровольно! – с улыбкой напомнила Эмбер. – Та самая дама по имени Сара предупреждала нас, что ты будешь делать вид, будто тебя тут насильно держат.
И они снова захихикали.
– Расскажи ей!
– Нет, ты!
– Да о чем вы? – спросила я, страшно переживая, что они смеются надо мной.
Лотти закашлялась.
– Прости, Эви, тебя правда ужасно интересно слушать, я не шучу! Но дело в том, что Гай… – И она снова покатилась со смеху, не в силах продолжать.
– Гай? Что «Гай»?
Лотти разобрал такой смех, что она даже говорить не могла. Эмбер взяла инициативу в свои руки.
– Ну… мы… мы с Лотти подменили его травку на обычные приправы, он скурил их, а потом все равно делал вид, будто его торкнуло!
И они снова расхохотались и хохотали добрых две минуты. Я и сама не смогла сдержать изумленного смеха.
– Серьезно? Вы шутите?
– Не-а! Дурацкая, конечно, выходка, но оно того стоило! – сказала Лотти, утирая слезы, ручьями бегущие у нее по щекам. – Кстати, нам помогала Джейн! Она очень хочет тебя навестить, Эви, было бы здорово, если б ты дала ей шанс. Она страшно за тебя переживает и, кстати, очень нам помогла разыграть Гая! Какое же он ничтожество, ей-богу.
Я улыбнулась, а внутри у меня вдруг разлилось приятное тепло – прям хоть в рекламе диетических каш снимайся.
– Вы и впрямь пошли на это? Ради меня? – спросила я, смаргивая слезы, снова выступившие на глазах.
Эмбер одарила меня ослепительной улыбкой:
– Ну конечно! Мы не позволим какому-то придурку так с тобой обращаться!
– Мы всегда рядом, Эви, – робко сказала Лотти. – Если ты, конечно, не против…
– Конечно, нет!
– Чудесно! – громко объявила Эмбер. – Давайте-ка Эви завершит свою речь, пока мы все тут не расплакались.
Я шмыгнула носом и попыталась собраться с мыслями.
– Хорошо… Так вот… Женщин издревле рассматривали как слабый пол, более подверженный психическим расстройствам… Я пыталась понять почему. И пришла к двум выводам. Первый: если уж ты родилась женщиной, то этот мир рано или поздно сведет тебя с ума. Второй: если ты женщина, тебя все равно наверняка сочтут безумной, даже если это не так, – сообщила я и достала листовки Всемирной организации здравоохранения. – Смотрите. Эти ребята пекутся о здоровье ВСЕГО МИРА. И, по их мнению, пол становится причиной множества психических расстройств. Не бывает такого, чтобы человек проснулся в один прекрасный день и подумал: «Ой, кажется, я совсем слетел с катушек!» Как правило, этому предшествует цепь взаимосвязанных обстоятельств. И в случае с женщинами эта цепь получается довольно-таки длинной. Нам меньше платят, твердят, что надо быть красивыми и стройными, и в то же время велят без конца есть шоколад, иначе с нами «не прикольно», а еще нас без конца объективируют и требуют «успокоиться», если нас что-то сильно волнует… Разве этого мало, чтобы «слететь с катушек»? Разве ежедневные столкновения с неравенством не ведут нас к безумию?!
– Ура! Ура! Эвелин в премьер-министры! – закричала Лотти, сложив руки рупором.
Я снова набрала побольше воздуха:
– А когда мы обращаемся за врачебной помощью, опять же получаем клеймо «сумасшедших», потому что врачи разделяют то же самое ошибочное мировоззрение. Было даже одно исследование, по результатам которого выяснилось, что если к психиатру с жалобой на депрессию обратятся парень и девушка, то девушке с большей вероятностью выпишут антидепрессанты, чем парню.
– Да ладно!
– Кошмар, да? А ведь это бьет не только по девчонкам, но и по парням. Феминизм ведь основан на идее равенства? Чем же он полезен мужчинам? Как вообще наше испорченное общество может помочь хоть кому-то? Я тут заглянула на сайт «Самаритян»
[33]… – сказала я и раздала им распечатки. Они принялись с таким вниманием и усердием их изучать, что мне безумно захотелось обнять их что есть силы. – Так вот, оказывается, парни чаще совершают самоубийство. Если не брать в расчет рак, лихачество на дорогах и нападения бандитов, большинство подростков и юношей, ушедших из жизни, сводят с ней счеты самостоятельно. Вы от меня не устали? Порой у меня от таблеток начинается мания, так что скажите, если я вдруг начну вести себя как маньячка.
Лотти игриво закатила глаза:
– Нет, мы не устали! Ты очень интересно рассказываешь! Успокойся, милая!
– Вот как, значит!
Нас всех разобрал смех.
– Ну ладно, о чем это я! Неравенство бьет по всем. Стандарты поведения, которые навязывают и мальчишкам, и девчонкам, уродуют нас. Девчонки живут в условиях постоянного давления, нередко получают психиатрические диагнозы и клеймо безумных. А парням не позволяют открыто говорить о своих чувствах, потому что «настоящие мужчины так не делают», и они замыкаются в себе, а в какой-то момент не выдерживают. Нужно это менять.
Эмбер откусила кусочек печенья и засыпала крошками пол, но меня это не особо встревожило.
– Так что же делать, Эви? Как быть?
Я скорчила сосредоточенную мину и почесала затылок:
– Хм… Ну… Даже не знаю. Может, устроить забастовки на улицах, а потом революцию и свергнуть всю систему?
– Ты это, поосторожнее, – предупредила Эмбер, отправив на пол еще россыпь крошек. – За такие разговоры людей в психушку отправляют!
Ее слова сперва так меня шокировали, что я даже не рассмеялась – как и Лотти. Но потом до меня дошло, и я захихикала, а потом и захохотала. Потом послышался смех Лотти, а потом с заметным облегчением рассмеялась и Эмбер. Мы хохотали и хохотали, пока остатки макияжа не размазались у Лотти по лицу, а Эмбер не покраснела так, что стала одного цвета со своей рыжей шевелюрой, а я впервые за много недель наконец почувствовала себя собой.
Когда мы хорошенечко отсмеялись, я почувствовала теплое прикосновение. Лотти взяла меня за руку и стала разглядывать мою изуродованную кожу. По ее щеке сбежала слеза. Но только одна.
– Эвелин, – тихо сказала она. – Почему ты здесь?
Я посмотрела на них обеих. Вот они – мои новые подруги, которые неизбежно когда-нибудь станут старыми. Люди, за которыми я пойду и в огонь и в воду.
– Сейчас расскажу, – пообещала я.
И поведала им всю правду.
Эпилог
Привет, Оли, это Эви. Как твои дела? Давно не виделись. Хотела спросить, не хочешь встретиться, кофе вместе попить? Мне кажется, нам с тобой есть что обсудить…
О Холли Борн
Днем Холли Борн работает журналисткой и ведет раздел, посвященный отношениям, на сайте TheSite.org – благотворительном информационном ресурсе для молодежи в возрасте от шестнадцати до двадцати пяти лет. А ночью пишет молодежные романы и посты для блога, посвященные феминизму.
Первые романы Холли – «Родственные души» и «Манифест, как стать интересной» – были радушно приняты критиками и переведены на шесть языков. Больше всего она любит шумно сетовать на стигматизацию психических заболеваний, ущемление прав женщин и недооценку актерских талантов Киану Ривза.
Q&A с Холли
Что для тебя значит феминизм?
Равенство для всех и каждого, вне зависимости от пола. Да-да, все НАСТОЛЬКО ПРОСТО. Знаю, есть люди, которые думают, что феминистки жаждут отобрать власть у парней, посадить их на поводки, сплетенные из волос, растущих у нас под мышками, и запереть в клетках. Это неправда. Феминизм существует на благо всем полам. И всем приносит пользу.
Что вдохновило тебя на написание «Эви хочет быть нормальной»?
Мне безумно хотелось написать о рецидивах и о том, как наличие психиатрического диагноза меняет восприятие себя. Я помогаю вести страничку под названием
TheSite.org, и недавно мы запустили дружественный проект под названием «Безумная любовь». Он посвящен тому, как психические расстройства влияют на отношения и наоборот. Тут-то у меня и возник образ Эви! Мне интересно было выяснить, какова она – «нормальная» концентрация безумия, если встречаешься с человеком, который без конца водит тебя за нос.