– У Гилеада очень богатая семейная история, – начал он, – особенно для такого маленького городка.

Водитель покачал головой.

– В этом городе вы никаких богатств не найдете. Мы не держимся за мирские сокровища, как другие.

– Нет, я имею в виду богатые воспоминания. Чувство общности на основании семейных связей, – прости господи, он выражается как оживший учебник! – Например, Сарр Порот вернулся на ферму, которая принадлежала его предкам больше века назад. Это же поразительно.

Мужчина пожал плечами.

– Ферма продавалась по хорошей цене, кто-нибудь ее да купил бы. Баберы никогда ею особенно не занимались – хотя и могли бы.

– Наверное, там не очень плодородная земля?

– Нет, с землей-то все в порядке. Нужно только вырубать деревья время от времени. Не сдаться и довести дело до конца, – он помедлил. – Разве что кому нравится жить посреди леса, как некоторым.

– Фенкелям, например? Сарр их как-то упоминал.

Водитель кивнул.

– Вроде того.

– И Маккини? – предположил Фрайерс. – Кто-то из них до сих пор здесь живет? Где-то в глубине леса?

Собеседник посмотрел на Фрайерса с недоумением.

– Никогда не встречал никого с такой фамилией, по крайней мере, поблизости.

– Нет? А как же тот участок леса, Закуток Маккини? Я решил, что его назвали в честь одной из местных семей.

– Наверное, так оно и есть. Вот только я точно никогда не слыхал ни про каких Маккини. В наших местах таких не было.

Фрайерс попытался припомнить свою прогулку по кладбищу. Если вдуматься, он не видел ни одного надгробия с такой фамилией.

– Да, – сказал Джереми, – я все собираюсь как-нибудь там прогуляться. Может, набреду на парочку привидений.

Собеседник не поддался на провокацию.

– С чего бы привидениям болтаться в Закутке. Там только и есть, что болото да грязь. Вы поберегитесь, как бы не потонуть.

– А я вот слышал, что там случались странные вещи. – Фрайерс повернулся, наблюдая за реакцией собеседника. – Даже парочка убийств.

Выражение лица фермера осталось практически неизменным, разве что проявилось легкое раздражение.

– Да, помню, было что-то такое, но давно уже. Вы тогда еще и не родились. И, вы уж извиняйте, но, как по мне, местечко, откуда вы приехали, всяко опередит нас по части убийств.

Фрайерс усмехнулся.

– Не стану отрицать! – Он попытался изобразить должное раскаяние. – Но те, что я имею в виду, были странными. И оба произошли в последний день июля. – Он дал собеседнику время осознать это сообщение. – Прошлым летом в тот же день не случилось ничего необычного? Или за год до того? Никаких жестоких преступлений? Никто не пропал? Может, кто-то неожиданно умер?

Фермер какое-то время молчал.

– Не, – наконец ответил он. – Я ничего такого не припоминаю. Летом у нас тут довольно тихо. А что такое?

– Ничего, – ответил Фрайерс. – Просто интересуюсь.

Одна смерть в 1890-м году, другая в 1939-ом… Что объединяло два события, разделенных почти веком? Было ли второе преступление всего лишь напоминанием о первом? Или в два этих года тридцать первое июля чем-то отличалось от всех прочих лет?

– Вообще-то, – сказал фермер, прерывая размышления Фрайерса, – это время года – самое священное. Август начинается с Пиршества Агнца и завершается сбором урожая.

– Надо же. – Джереми трудно было сдержать разочарование. – Подозреваю, у вас круглый год проходят какие-нибудь священные празднества.

– Мы стараемся жить, как приказывал Господь. Например, в прошлое воскресение брат Амос повернулся ко мне и сказал…

Но Фрайерс уже мысленно вернулся на ферму и погрузился в подготовку к отъезду: объяснения, что завтра утром ему придется покинуть Поротов, целые полки книг, которые требуется упаковать в чемодан… И все это время воспоминания обращались к старой поблекшей фотографии, которую он закрепил на стене над столом: непримечательное детское личико, улыбающееся ему из прошлого.

* * *

Нога ягненка – когда Фрайерс вернулся, она уже стояла в печи, ожидая ужина, – вызвала вопрос:

– Дебора, а что такое «Пиршество Агнца»?

Дебора пожала плечами.

– Просто один из наших обычаев. А что такое?

– Фермер, который меня подвез, упомянул, что его проводят в начале августа. Я о нем никогда раньше не слышал.

– Честно сказать, Джереми, – со смехом заметила женщина, – мне кажется, вас больше всего интересует агнец. Вы еще даже не попробовали сегодняшнюю еду, а уже захотели добавки! – Она снова принялась нарезать помидоры и огурцы для салата. – Что он еще рассказал?

– Ничего особенно интересного. Думаю, он не так-то много всего знает. Я спросил у него про Закуток Маккини, но он никогда не слышал, чтобы в округе жил кто-то с фамилией Маккини.

– Если подумать, я тоже таких не знаю, – сказала Дебора. – Любимый, у нас здесь живут какие-нибудь Маккини?

Порот оторвался от вчерашнего выпуска «Домашних известий», в которые изучал с хмурым видом.

– Не припомню. – И он вернулся к чтению.

– Если вас интересует Пиршество Агнца, – сказала Дебора, – вы можете пойти вместе с нами к Гейзелям. Этим летом мы проведем его у них. Сестра Кора отлично готовит, но я должна предупредить заранее, что будет много молитв.

– Я так понимаю, это приглашение.

– Отчего бы и нет. Любовь моя, ведь Джереми сможет отведать с нами агнца у Мэтта и Коры?

– Он станет желанным гостем на любом празднике, – откликнулся Порот. – Если еще будет здесь.

Фрайерс покраснел.

– Я уж надеюсь, что никуда не денусь.

– И с чего бы ему куда-то деваться? – спросила Дебора, деловито расставляя тарелки и чашки. – Любовь моя, откладывай газету, пора ужинать. – Она глянула на Фрайерса. – От такой еды никто по доброй воле не откажется.

– Вот уж нет! – воскликнул Фрайерс с притворным жаром. Глядя на еду, которую Дебора уже выставила на стол, – ярко-красный и зеленый салат, кувшин холодного молока, фасоль прямиком с огорода, – он подумал: что Пороты говорили о нем сегодня?

Тема его отъезда больше не поднималась. Но после ужина, пока мужчины стояли на заднем крыльце, смотрели, как опускается на землю тьма, и прислушивались к Деборе, напевающей гимны на кухне, Сарр вернулся к вопросу гостя, пусть и окольным путем.

– Знаете, – сказал он, явно с каким-то намерением, – люди дали Богу множество имен и поклоняются ему разными необычными способами. Но Он всегда остается тем же Богом.

Наступило молчание. Фрайерс почувствовал, что фермер смотрит на него.

– Наверное, – сказал он наконец, пытаясь понять, куда клонит собеседник. – Полагаю, это не имеет значения, как именно люди к нему обращаются.

– Именно, – пылко подтвердил Порот. – Слова могут быть иными, но дух всегда остается прежним. В Трентоне преподаватели рассказывали нам об «иных системах верований», и книги тоже… – Сарр кивнул в сторону гостиной, где на полке собирали пыль несколько его учебников. – И, честно скажу, поначалу меня пугало, как много разных обличий может принимать Бог. Но потом я понял, что вернусь в общину с верой даже сильнее, чем прежде, потому что осознал: какими бы именами Его ни называли, это все тот же Бог, которого знаю я.

– Я как-то читал, – начал Фрайерс, – что в Тибете люди придумали для него миллиард имен…

– Не нужно даже забираться так далеко, – сказал Порот. – В Мексике был городок, которым католики ужасно гордились. Им удалось обратить в этих краях всех индейцев до единого, все местные жители были католиками по меньшей мере сто лет, и каждую неделю все до единого собирались в церкви, чтобы поклоняться Богородице. А потом однажды священник приказал сдвинуть алтарь, чтобы провести какой-то ремонт, и под ним оказался другой алтарь и идол, куда более древний и чудовищный, чем его собственный, со змеиной головой и зубами.

– И именно ему они и поклонялись все это время?

Порот кивнул.

– Но суть в том, что все они просто обманывались. Католики думали, что молятся одному богу, индейцы – другому, но на самом деле все поклонялись одному и тому же. За ними обоими, за Девой и за змеем, есть еще один бог, истинный.

– Тот, что пишется с большой «б»? – сказал Фрайерс. Про себя он сделал другой вывод из этой истории: о более древних, темных богах и ритуалах, в которых кровь – нечто большее, чем просто символ.

– С Пиршеством Агнца случилось то же самое, – продолжал Порот. – За ним скрывается другое празднество, о котором местные, наверное, даже не догадываются.

– И что это за празднество?

Порот пожал плечами.

– Языческое. Обычный праздник урожая. – Он открыл сетчатую дверь. – Пойдемте, покажу.

Дебора стояла у раковины и не оглянулась, когда они прошли через кухню. Из-за горящей внутри лампы ночь снаружи казалась темнее, чем на крыльце. Сарр зажег еще один светильник и направился в гостиную; подойдя к своей небольшой библиотеке в углу, он ссутулился, читая названия на корешках.

– Иногда, – сказал он, – христиане берут языческий праздник и переделывают его в свой; например, Пасха, как, я уверен, вы знаете, была посевным праздником задолго до Христа. – Фермер вытянул с нижней полки потрепанный серый том и принялся его листать. – Иногда они немного меняли имя, чтобы скрыть происхождение праздника. Именно так случилось с Пиршеством Агнца. Это теперь его название звучит по-христиански.

– Но раньше оно было другим?

Порот поднял взгляд от книги.

– Нет, – негромко сказал он. – И я, наверное, единственный знаю об этом.

– Что вы читаете? Какая-то альтернативная Библия?

Фермер нервно рассмеялся.

– Нет, всего лишь справочник, я не открывал его уже много лет. – Он посмотрел на обложку, но название с нее давным-давно стерлось, так что ему пришлось открыть титульный лист. – «Байфилдский сельскохозяйственный альманах и небесный проводник за 1947 год, новая редакция», – прочитал вслух Сарр. – Я купил его на церковной распродаже в Трентоне за пятнадцать центов. – Он опустил взгляд на книгу, перелистнул несколько страниц и остановился. – А, вот что я искал, – фермер передал книгу Фрайерсу и указал на строчку в середине какой-то таблицы. – Видите? Вот тут.

От книги слегка пахло плесенью, обложка поблекла и покоробилась. Фрайерс оглядел открытую страницу. Заголовок над сложносоставным календарем гласил: Праздники древних. Она отыскал нужную строчку. 1 августа. Ламмас.

– Как видите, этот день не имеет никакого отношения к овцам, – сказал Порот. – И предыдущая ночь тоже. Фрайерс заглянул в предыдущую колонку. 31 июля. Канун Ламмаса. Сердце забилось быстрее.

– Звучит зловеще!

– Вероятно, неспроста. Черная магия особенно сильна в канун Ламмаса. Этой ночью где-нибудь в мире наверняка произойдет что-то недоброе.

– Это еще почему?

Вместо ответа Порот снова указал на календарь в книге. Третьего мая проводилось что-то под названием «Рудмас», двадцать четвертого июня – летнее солнцестояние, пятнадцатого июля – помянутый Деборой день святого Свитина. Только теперь Фрайерс заметил, что возле некоторых дат стоят крохотные звездочки, например, первого мая и тридцать первого октября. А также канун Ламмаса, тридцать первое июля.

Он посмотрел вниз страницы. Там под звездочкой была сноска, всего два слова:

Вероятно, шабаши.

* * *

В уголке леса под названием Закуток Маккини косые лунные лучи сочатся сквозь туманный воздух мимо пылинок и танцующих насекомых, проникают через хитросплетение древних корней, которые веером расходятся от основания колонны упавшего тополя, – и падают прямо на новенький алтарь, построенный из камней, земли и костей.

Он гораздо меньше прежнего, но куда красочнее. Между вертикально поставленными камешками, что окружают холм, как крохотный Стоунхендж, лежат свежесорванные розы; днем цветки алыми маяками сияют среди грязи, ночью кажутся небольшими сгустками тьмы. А на самой вершине алтаря, как забавный помпон на конце клоунского колпака, покоится теперь единственная круглая голова. Глаз нет, но уши и усы целы, а черный мех такой мягкий, что так и хочется погладить.

* * *

Ночь. Серп луны скрывается за деревьями. Животное крадучись выбирается на лужайку и садится, глядя на дом. Из неярко освещенной комнаты на втором этаже доносится пение – фермер и его жена погружены в вечернюю молитву.

Возвестите по миру, стражи Израилевы:Его царство разрушит смерть и грехи.

Животное приближается к дому и прячется под окном. В сороках милях от него и двенадцатью этажами выше сморщенный человечек на постели прислушивается к словам гимна:

Воспевает земля Господа всемогущего,Восславляют ангелы пред лицом Его:Велик Иегова, властитель всего сущего.

Пение прекращается. Мужчина читает короткую молитву, женщина повторяет за ним. Потом, как обычно, свет гаснет. Вскоре комната заполнится звуками их любви. Животное крадется дальше.

В передней части дома на первом этаже все еще горит свет. Гость из города сидит, углубившись в книгу, его пухлая физиономия в свете лампы сияет как полная луна. Животное – Старик – следит, как он переворачивает страницу.

На секунду, как будто чувствуя, что за ним наблюдают, гость откладывает книгу и подходит к окну. С тревогой он слепо вглядывается в ночь, но не видит ничего за пределами освещенной лампой комнаты. Животное сидит в семи футах, под покровом темноты.

Гость возвращается на место и через несколько секунд снова углубляется в толстый серый том, который читал прежде. Животное разворачивается, деловито обегает дом и оказывается у заднего крыльца. Здесь, во тьме под лестницей стоят два металлических мусорных бака, от которых несет смертью и разложением. На одном запах старый, но во втором скопился недельный запас искалеченных трупов – гнилая плоть на любой вкус.

От самого этого гниения может быть польза.

Легким взмахом лапы животное переворачивает металлический бак, крышка с грохотом падает и откатывается на несколько футов по траве.

На втором этаже женщина крепче цепляется за плечо мужа.

– Подожди, – шепчет она. – Ты слышал?

Мужчина утвердительно ворчит.

– Просто енот, – говорит он и вновь проникает в нее.

На первом этаже гость откладывает книгу и обходит гостиную, аккуратно закрывая все окна.

Животное спокойно забирается во тьму перевернутого бака. Его легкие заполняет аромат смерти. Перед ним лежит груда трупов: полевки, лягушки, змеи. Аккуратно и методично оно вспарывает мягкие гниющие тушки, сначала передними лапами, потом задними, с механической точностью измельчает плоть и втирает разложение в мех и под каждый изящно изогнутый коготь.

В сорока милях от него Старик наблюдает, вдыхает ароматы смерти, ощущает, как мерзость проникает под ногти его собственных рук. Прекрасно; это может помочь в завтрашнем деле. Немного яда никогда не помешает.

Двадцать второе июля

Амос Райд держал под мышкой мешок бордоской смеси от огуречной гнили, молодой Аврам Стуртевант покупал уже третью банку малатиона против неожиданного нашествия тли, а Нафан Лундт пополнял запасы патентованного средства от вредителей, чтобы избавиться от гусениц и улиток, которые успели уничтожить треть его помидоров. Местные фермеры не стеснялись обрабатывать свои поля химией, все сомнения касались исключительно финансовой стороны вопроса. Пестициды стоили дорого, но в сложившейся ситуации людям приходилось на них рассчитывать в надежде спасти хоть что-то. Год очень быстро превращался в неудачный. Это явно было видно по лицам покупателей, слышалось в их голосах.

Не радовался даже Берт Стиглер, дела у которого сегодня шли особенно бодро. Они с женой жили в основном на жалование, прибыли и потери магазина почти никак не отличали их от остальных. Кроме того, посаженные Ирмой – замужней дочерью Берта – патиссоны практически за ночь уничтожили какие-то особенно прожорливые жирные серые слизни, которые никогда раньше не водились в округе.

– Слыхали, что стряслось у Вердоков? – спросил Стиглер, пробивая покупку Аврама Стуртеванта.

– Я был так занят собственными полями, что не знаю даже, что там творится у других, – ответил Стуртевант.

– Так я расскажу, – рявкнул с другого конца помещения Нафан Лундт. – Корова лягнула Лизу в голову, когда та попыталась выдоить из нее хоть каплю молока.

– Да что ты говоришь! Господь милосердный, как она себя чувствует?

– Поганенько, – сказал Лундт. – Кое-кто считает, что она не дотянет до воскресенья.

– Мы все молимся за нее, – добавил Амос Райд. – Ничего другого не остается.

– Мы тоже будем молиться, – сказал Стуртевант. – А мой брат об этом знает?

– Сейчас сам у него и спросишь, – заметил Стиглер, который смотрел на улицу сквозь сетку на двери. – Вон он идет.

На крыльце раздались тяжелые шаги Иорама. Он был высоким, представительным мужчиной с тяжелыми черными бровями и черной бородой. Но сегодня он казался бледным и больным.

– Да, – сказал он, услыхав о том, что случилось с Лизой, – я как раз пойду к ним этим вечером, чтобы молиться с братом Адамом и их дочерью, – в голосе Иорама звучала тревога, но по краткости ответа было ясно, что его беспокоит что-то другое.

– А как себя чувствует сестра Лотти, – спросил Райд, – в такое нелегкое для нее время?

– Полагаю, не хуже, чем следовало ожидать, – с мрачным видом ответил Иорам.

– Честно сказать, я ожидал от нее большей стойкости, но… – он пожал плечами. – Видимо, ребенок уж больно крупный. Роды будут тяжелыми. Но мы с Лотти все примем со смирением. Какова воля Господня, так и случится.

Он двинулся вдоль полок, рассматривая хозяйственные товары; мужчине было в новинку выбирать товары, которыми до беременности занималась его жена. Оказавшись в соседнем проходе, Иорам столкнулся нос к носу с Лундтом, единственным мужчиной, который мог сравняться с ним ростом.

– Приветствую, брат Иорам, – сказал Нафан. – Мы с Анной молимся за сестру Лотти.

Иорам коротко кивнул.

– Это хорошо, брат Нафан. Сейчас нужно молиться как никогда.

– Истинная правда, – откликнулся Лундт. – Слыхал, какая беда стряслась вчера у Хама Стадемайра? И такое же творится совсем рядом со мной, у Вафуила Райда. Никогда не видел столько змей вместе – будто в земле Тофет. Старик Вафуил вовсе отказывается выходить из дома.

– Это пройдет, – ответил Иорам. – Все на свете проходит. – В его голосе не было особой надежды.

– Конечно, – продолжал Лундт, следуя за ним вдоль полок. – Господь заботится о богобоязненных. Но если сложить все, что случилось… – Он начал загибать толстые пальцы: – Поговаривают, что по дороге до Аннандейла появилась собачья свора, которая бросается на всех, прямо как Фенкелевский кобель вчера. А что случилось с бедной сестрой Лизой… – Он покачал головой. – И наверняка это не в последний раз, потому что все коровы у Вердоков как взбесились.

– И у Матфея Гейзеля тоже, – сказал из-за прилавка Стиглер. – Говорит, они вот-вот снесут дверь амбара.

– Вот так вот, – продолжил Лундт, – на всех нас свалились какие-нибудь беды…

– А с утра приходил Вернер Клапп, – перебил его Стиглер. – Сказал, что у него какая-то беда с курями. Он только вчера продал четверых Сарру Пороту с женой, а теперь боится, как бы они не потребовали назад деньги, когда поймут, что куры-то не несутся.

– Так вот мы и подумали спросить, что ты об этом скажешь, брат Иорам, – продолжал гнуть свое Лундт. – Когда у людей случаются беды вроде наших…

– Человек рожден для бед и страданий, – сказал Иорам, – и через несчастья открывается путь в царство Божие. Ты и сам знаешь, брат Нафан. Господь нас испытывает.

– Так-то оно так, – откликнулся Лундт, – но не может ли Он слать нам предупреждение? Я говорю о том, кто пришел в наши общину этим летом, о горожанине, который называется именем нашего пророка.

– Я знаю, о ком ты говоришь, – сказал Иорам. – Не нужно так со мной хитрить. Я с самого начала знал, что у тебя на сердце, потому что и меня беспокоит то же. Хочу послушать, что скажет брат Сарр в свое оправдание, – не забывайте, на этой неделе служба пройдет у него на ферме, – и в это воскресенье я как следует присмотрюсь к этому его гостю. Тогда и узнаем, что повелит нам Господь. Но до той поры ничего другого не остается. Помни, «блажен бодрствующий…»

– Аминь, – откликнулись остальные, не слишком удовлетворенные таким ответом, а Иорам продолжил рассеянно изучать полки, думая об оставшейся дома беременной жене.

* * *

Сарра Порота тоже настигли беды, как будто копившиеся на горизонте тучи наконец собрались прямо у него над головой. Его одолело множество мелких неприятностей, и теперь он сомневался в будущем своей фермы. Хотя выжившая курица из первой четверки снова начала нестись, ее яйца были отвратительными, мягкими и почти прозрачными и тряслись как желе, если взять их в руку. Сарр раз за разом напоминал себе, что такое случается нередко, и избавиться от проблемы можно за какую-то неделю, добавляя в пищу больной птицы скорлупу здоровых. Но мысль о гнезде, заполненном яйцами, такими же мягкими, как его собственные, наполняла его отвращением. В них было что-то непотребное, противоестественное, какая-то мерзость пред лицом Господа. Дебора попыталась убедить его в том, что их можно есть без всякого вреда, но Сарр разразился проклятиями и швырнул яйца об утоптанную землю возле амбара. Теперь он понимал, что вел себя как избалованный ребенок, и стыдился этого, но извиняться было уже поздно.

Лучше уж пусть будут мягкие яйца, чем вообще никаких, но четыре курицы, купленные в среду, пока не снесли ни одного. Может быть, они просто еще не привыкли к новому месту? Порот так мало знал о фермерстве, что не был ни в чем уверен. Возможно, им просто нужно обжиться? Как бы там ни было, Порот уже решил: если к концу недели новые курицы не начнут нестись как следует, он отправится к брату Вернеру и потребует вернуть деньги.

Деньги. Этот вопрос был самым серьезным и болезненным. И сегодня утром случилось именно то, чего Сарр боялся больше всего: Фрайерс пришел к ним и сказал, что уезжает. Все это время Пороты обращались с ним как с гостем, а не простым жильцом, и даже приютили на последние две ночи под собственной крышей. Этим утром за завтраком Фрайерс взял обычную свою громадную порцию, потом прокашлялся и объявил, что этим воскресеньем собирается съехать.

И все из-за чего? Просто потому, что испугался этой проклятой кошки.

– Вы сами говорили, что в нее вселился дьявол, – напомнил Фрайерс фермеру. – И, кажется, я сам начинаю в это верить. Как бы там ни было, мне не особенно хочется возвращаться во флигель, зная, что где-то рядом гуляет тварь, которой нравится рвать сетки на окнах.

– Нельзя убегать от дьявола, – заспорил Порот. – По крайней мере, не на своей земле. Нужно встать и вступить с ним в битву.

– Это ваша земля, – сказал Фрайерс, – а не моя. Вы бейтесь с дьяволом. А я поеду домой.

Ну что же, Порот уже предчувствовал его предательство. Предыдущей ночью он говорил об этом с Деборой. Предупредил, что горожане разворачиваются и убегают при первом намеке на беду. В конце концов, у них нет Бога, веры в поддержку небес, которая могла бы их укрепить. Даже лучшим из них нельзя верить.

По крайней мере, Порот держался достойно и не стал ни спорить с Фрайерсом, ни умолять его остаться.

– Полагаю, вам виднее, как поступить, – сказал он, протягивая руку через стол и пожимая Фрайерсу пухлую ладонь. – Могу лишь пожелать вам всей возможной удачи, – Он говорил мягко и вел себя как положено истинному христианину, хотя на самом деле его охватил ужас, почти отчаяние. Издевательский голосок в голове повторил: «Всей возможной удачи». А потом прошептал: «Тебе конец».

– Любовь моя, – сказала Дебора, когда Фрайерс вернулся к себе в комнату, – значит, нам недостанет по крайней мере пятисот долларов. Как думаешь, не выйдет ли…

– Все это неважно! – отрезал он грубее, чем хотел. – Мы просто найдем деньги где-нибудь еще. Господь заботится о добродетельных.

Порот отправился вниз по склону к кукурузным полям, все еще размышляя об отъезде Фрайерса, и тут ему на глаза попалась деревянная коптильня между амбаром и ручьем. Фермер всегда избегал ее из-за спрятанного где-то внутри осиного гнезда, но теперь старое здание показалось ему вызовом, способом избавиться от яростного разочарования; так он мог сделать хоть что-то, чтобы очистить землю. Сарр взял в амбаре метлу и заглянул в небольшое помещение через полуоткрытую дверь, готовясь в любой момент отступить. К его удивлению, гнезда нигде не было видно. Только заглянув в темный дымоход, – теперь он никуда не вел, так сверху его давным-давно закрыли гонтом, – Порот заметил на балке под самой крышей бледно-серую массу, по форме и размеру напоминающую человеческий мозг.

Фермер тут же сообразил, что так просто сбить гнездо не выйдет; оно оказалось слишком недосягаемым. Добраться до него можно было только тем же обходным путем, что использовали насекомые: через приоткрытую дверь и вверх сквозь щель в потолке. Прекрасное место, чтобы прятать деньги, но у Поротов не было ничего ценного. Фермер без особой надежды ткнул метлой в дымоход, за что одна из ос тут же болезненно ужалила его в правую руку у основания большого пальца.

С решительным видом Порот ушел на заброшенное поле и принялся убирать камни, не обращая внимания на боль, но тут, как вестник к Иову, явился встревоженный Амос Райд и сказал, что тетку Сарра, Лизу Вердок, во время дойки ударила копытом корова и теперь женщина лежит при смерти. В невероятной тревоге они с Деборой сели в автомобиль и следом за Амосом поехали по дороге к городу, потом вверх по холму, к ферме Вердоков. Невероятно бледная тетя Лиза лежала без сознания на постели; ужасающее багровое вздутие у нее на виске казалось голодной тварью. Рядом сидели в изнеможении ее дочь Минна и несчастный Адам Вердок, который от горя едва мог говорить. И, видит Бог, за последнюю неделю на его долю и без того выпало столько несчастий, после того как скотина перестала доиться. Порот взглянул на лежащую без сознания женщину, и его охватил невыносимый ужас. На секунду его посетила мысль: «Если не отвезти ее в больницу, она умрет…» Но мысль эту явно подсказал ему дьявол, она была пережитком тех лет, что он провел в греховном мире вне общины. Теперь он знал, что молитва работает не хуже полированной хирургической стали.

И они погрузились в молитву. Все пятеро встали на колени вокруг постели и безмолвно молились почти час. И тогда Сарру раскрылась самая ужасающая тайна: в то время, пока остальные молились, он боролся со страхом потерять ферму, и издевательский голосок в его голове нашептывал: «Деньги… конец… прокляты!»

Из-за него священное собрание, которому он должен был посвятить себя со всей преданностью, какой достойна единственная сестра его отца, было осквернено. Вина лежала на нем одном. Он отыскал грех, но не под своей крышей, а в собственном сердце.

Сарр стоял в одиночестве, опершись на припаркованный за амбаром автомобиль. Он оглядел жалкие стебли кукурузы, которая уже стала жертвой всех возможных вредителей и до сих пор была ниже, чем полагалось к этому времени года, и впервые в жизни задумался о том, что будущее готовит для него, для Деборы, для всего Братства. Не покинул ли их Господь? Не запустил ли дьявол свои когти им в души? И если так, то чья это вина?

Порот с мрачным видом пнул землю у себя под ногами. Какая ирония, что в это воскресенье Братство собирается провести службу именно здесь! Это место совсем не подходило для благословений. Его земля была проклята.

* * *

Студент посмотрел на часы – ровно два часа дня – и открыл дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Включил свет, пересек небольшое загроможденное помещение и отпер шкафчик, где хранились рулоны линованной бумаги. Взяв чистый рулон, вернулся в основной зал, к постоянной выставке записывающих инструментов кафедры геологии, соединенных кабелями с вертикальным сейсмографом в подвале. Еще одним ключом студент отпер большой стальной шкаф и сдвинул тяжелое стекло, защищающее самописец от пыли и помех в помещении. Бумагу следовало менять ежедневно в одно и то же время, причем быстро. В 1979 году кафедра не сумела записать одно из крупнейших землетрясений за историю центрального Нью-Джерси из-за того, что студент замешкался с рулонами.

Когда молодой человек поднял тонкое металлическое перо, на бумаге осталась неровная закорючка, как будто округу слегка встряхнуло. Студент медленно повернул металлический барабан, вытянул предыдущий рулон, установил новый и закрепил край бумаги в металлических зажимах. Вернув на место перо, он вытащил из кармана ручку и написал на новом листе несколько слов: дата, время, затухание или сила сигнала и название сейсмографической станции – ПРИН, то есть Принстон. Потом закрыл стеклянную крышку и запер шкаф.

Поглядев на вчерашнюю запись, студент пригляделся к тонкой черной линии, которая проходила поперек всего листа, как будто чертила какой-то горный хребет. Да, тенденция началась еще в прошлом месяце и сохранялась всю неделю, и даже без триангуляции с другими станциями в Ламонтской сейсмической сети он, что означали эти линии: небольшие сотрясения чуть севернее центра штата.

Следующие полчаса молодой человек заносил данные в формы учета геологических исследований, потом убрал рулон с самописца в кладовку. Все еще проводя в уме вычисления, он направился по коридору к двери с надписью «К. Галлагер, руководитель», постучал дважды и вошел.

Внутри сидел не профессор Галлагер, а выпускник, нанятым кафедрой на лето. Он принял бумаги и принялся их разглядывать.

– Надо же, один и четыре. Немного повысилось, да?

Первый студент кивнул.

– Да, в среду было один и два. Сотрясения усиливались всю неделю. Мы не должны никому об этом сообщить?

Его товарищ потер подбородок.

– По инструкции, нам нужно написать отчет, только если показания будут выше трех, потому что такие сотрясения уже могут нанести какой-то вред. Иначе просто зря напугаем людей. – Он снова посмотрел на цифры и нахмурился. – Тенденция, разумеется, довольно интересная… Но тут трудно сказать заранее, то ли оно еще год продержится на один и четыре, то ли завтра уже затихнет. Кэл все равно не вернется раньше августа, а мне не хочется без него связываться с газетами. – Он открыл ящик стола и уложил туда бумаги. – Кроме того, – добавил он, возвращаясь к работе, – люди даже не замечают сотрясений слабее трех. Их чувствуют только животные.

* * *

Сегодня заночевал во флигеле – моя последняя ночь на ферме. Уже жалею, что не остался в доме и на этот раз, но мне было так стыдно из-за своего отъезда, что хотелось оказаться как можно дальше от Поротов, а теперь уже поздно проситься обратно. Я не намереваюсь выходить наружу и оставлю свет включенным на всю ночь.

Услышав, что я уезжаю, Дебора ужасно расстроилась. Может, я неверно читал ее чувства. Возможно, я нравлюсь ей куда больше, чем мне казалось. Сарр как будто вовсе не удивился, и хотя он мог быть на меня в обиде, показать это ему не позволила гордость. Вообще, он вел себя очень вежливо. Даже отказался от платы за еще одну неделю, которую я предложил в качестве извинения, хотя деньги ему сейчас наверняка не помешали бы. Еще он одолжил мне на ночь свой серп, чтобы мне было не так страшно оставаться одному. Он точно удобнее, чем топор, который я взял с собой в прошлый раз. Но я очень надеюсь, что он не пригодится.

* * *

Не обращая внимания на свет фонарей снаружи, Старик неподвижно лежит у себя в квартире и глазами животного наблюдает, как мужчина что-то пишет в окружении сеток.

Сегодня ночью он припозднился и пока даже не собирается ложиться. Мужчина все время начеку, явно нервничает и вскидывает голову при каждом звуке. И держит серп под рукой.

Нужно действовать быстро. Будет много крови. И даже теперь, несмотря на всю накопленную животным скорость и силу, его невероятно острые чувства и отравленные когти, убить мужчину будет непросто.

Старик на постели напрягает мышцы, его конечности начинают едва заметно дрожать.

Да, это будет непросто. Нужно сосредоточиться. Им понадобится вся сила животного и вся накопленная ими обоими ярость.

Но вместе с тем Старик дрожит и от восторга. В конце концов, именно ради этого мгновения он столько готовился…

Он глубоко вдыхает, наполняя свои городские легкие сырой прохладой деревенской ночи, и приступает к делу.

* * *

Наверное, я буду скучать по ферме. Здесь определенно спокойнее, чем в Нью-Йорке; по крайней мере, поначалу было спокойнее. И, подозреваю, по возвращении город покажется грязным, душным и липким. И что бы я себе ни воображал, там, скорее всего, куда опаснее. Вполне может получиться так, что после того, как я успешно сбегу от обычной домашней кошки с дурным характером, меня ограбят, как только я выйду из автобуса.

Еще ирония: сегодня получил от родителей письмо, в котором они напомнили, что я «не создан для лесной жизни» (они что, всерьез думают, что я тут готовлю на костре и сплю в палатке?). А в конце была еще ехидная приписочка о том, что, мол, зря я решил «изображать там какого-то Торо». Это меня здорово разозлило.

Подумал даже остаться на ферме до конца лета просто им назло. Представляю, как они обрадуются, когда узнают, что были правы, и я не продержался и пары месяцев…

Все равно, нет смысла подвергать себя опасности. Кроме того, из-за всего, что случилось в последнее время, здесь теперь просто невозможно находиться.

Ладно, если я собираюсь бодрствовать всю ночь, стоит заняться чем-нибудь полезным. Могу еще почитать что-нибудь для диссертации. Наверное, стоит выбрать книгу, которая не…

Какой-то шум в кустах. Выключу свет.

* * *

Шевелится листва, гудят насекомые, ветерок касается меха. Животное ловко спрыгивает с ветки – растопыренные когти пронзают сначала ночной воздух, потом мягкую землю – и мягко приземляется под одним из окон, потом начинает медленно и осторожно кружить вокруг здания, отыскивая вход.

Мужчина внутри вскакивает на ноги и торопливо выключает лампу. Этот дурак, судя по всему, считает, что в темноте он не так уязвим.

Он заблуждается. На самом деле в темноте его легче будет застать врасплох.

Тихо, как тень, на бархатных лапах животное продолжает обходить флигель.

* * *

Фрайерс замер посреди комнаты, напрягая слух. На секунду показалось, что где-то в лесу то и дело шуршат листья… Или звук доносится со стороны лужайки? Он развернулся в отчаянной попытке проследить за движением. Рука нащупала в темноте гладкий изгиб лезвия серпа и скользнула дальше, схватив фонарик.

Пока глаза еще не привыкли к лунному свету снаружи, Фрайерс на ощупь добрался до выходящего в лес окна и замер, но ничего не увидел – и не услышал.

Не раздался ли новый звук откуда-то с лужайки? Фрайерс на цыпочках перебежал к противоположному окну, чувствуя холодный линолеум под босыми ногами, застыл перед ближайшим окном и прислушался. Его щеки коснулся легчайший ветерок.

Снова какой-то звук? Или только кажется? Фрайерс задержал дыхание и прислушался, придвинувшись к сетке…

Тишина. Нет, совсем где-то рядом едва слышно шуршит плющ. Снова тишина. Он замер, не решаясь как следует вдохнуть, и прислушался изо всех сил.

Прошла минута. Наконец он не выдержал, поднес фонарик к сетке и включил его.

И тут же с воплем отпрянул. Фонарик упал на пол, зазвенело разбитое стекло, и наступил мрак. На секунду в луче света Фрайерс увидел в каких-то дюймах от собственного лица широкую серую морду животного, блестящие желтые клыки и горящие как угли глаза.

Фрайерс вслепую попытался нащупать серп, и тут от окна до него донесся звук, от которого кровь застыла в жилах. Кошка медленно, размеренно раздирала сетку.

* * *

Теперь животное прекрасно видит мужчину. Тот шарахается по темной комнате, отчаянно пытаясь отыскать оружие.

Нити сетки рвутся одна за другой, легко, как шелк.

Старик на постели кончиками пальцев ощущает их сопротивление, чувствует, как сеть подается, как его когти расширяют дыру…

Внезапно раздается новый звук. В коридоре разносится эхо металлического скрежета. В замках входной двери на другом конце квартиры поворачивается ключ.

Усилием воли Старик возвращает себя в деревню. Яростными движениями когтей раздвигает порванную сетку.

Удар – это распахнулась входная дверь – и голоса. Здесь, у него в квартире.

Он больше не может оставаться с животным. Он должен немедленно вернуться. В следующую секунду его найдут голым на постели…

В последний раз оглядевшись глазами животного, Старик принимает решение. В одиночку ему с мужчиной не справиться. Неудача обойдется им слишком дорого. Столь многое висит на волоске.

Голоса в коридоре.

– Мистер Розад? – окликает грубый голос.

У него остается время на одну мысль, последнее приказание, прежде чем будет разорвана связь.

Оставь мужчину! – безмолвно выкрикивает Старик. – Найди жертву попроще!

Другой голос, тише:

– Рози? Рози? Кто-нибудь… Боже мой, Рози!

* * *

Животное знает, что осталось в одиночестве и вновь может полагаться только на собственные силы, – но не ощущает ни тоски, ни сожаления. Сегодня не удастся расправиться с мужчиной – но нетерпения тоже нет. Все его силы и вероломство теперь должны обратиться на новою цель.

Животное высвобождает лапу из дыры в сетке и беззвучно спрыгивает на землю под окном. В следующую секунду оно уже несется по освещенной луной лужайке к дому.

Ловко, как паук, взбирается по кривому стволу яблони, что растет позади дома, вонзая бледные когти глубоко в кору. Добравшись до верхних ветвей, пробегает по одной из них и легко перепрыгивает на ближайший подоконник. Окно открыто, внутри в пустой комнате пялятся со стен картинки из детских стишков. Проем закрывает только сетка. С хирургической точностью животное одним движением рассекает ее, проскальзывает внутрь и беззвучно спрыгивает на плетеный половик у кровати.

Иная темнота, новые запахи. Незваный гость тихо крадется по коридору, заглядывает в следующий дверной проем. Спальня. Лунный свет освещает людей, мужчину и женщину, уснувших в объятиях друг друга, и восемь распахнутых глаз; все кошки собрались на постели рядом с хозяевами.

Глубоко в горле рыжего кота зарождается предупреждающий звук – беспокойное и угрожающее ворчание…

Но не успевает он как следует зарычать, а незваный гость уже несется прочь по коридору и вниз по лестнице. Животное отлично помнит дом и знает, куда идти.

Повернув у основания лестницы, оно минует нижний коридор и останавливается перед дверью. Потом спускается по еще одной лестнице и исчезает в темноте погреба.

Двадцать третье июля

Фрайерс уснул только перед самым восходом. Ему приснилось, что он убегает по бесконечному темному коридору от чего-то крошечного, бесшумного и неутомимого, но в то же время громадного, больше него и всего лабиринта, сквозь который он продирался. Вдалеке кто-то звал его по имени. Фрайерс проснулся, – прямо в глаза светило солнце, – и на секунду его охватил ужас. Сквозь дыру в сетке на него кто-то смотрел.

Всего лишь Порот. Фермер стоял снаружи с граблями в руках.

– Уже почти одиннадцать, – негромко сказал он. – Вы просили меня вас разбудить. – Он показал на порванную сетку. – Что случилось? Она снова возвращалась?

Фрайерс сонно кивнул, садясь в постели.

– Она самая. Попыталась попасть внутрь, но потом отчего-то передумала. С тех пор я ее не видел.

Он потер глаза, надел очки и выглянул наружу сквозь сетку, гадая, не прячется ли кошка где-то поблизости. При дневном свете ферма казалась совершенно другой: умиротворяющее тепло, пение птиц, изумрудно-зеленый балдахин танцующих в солнечных лучах кленовых листьев – невозможно вообразить, что здесь может произойти что-то ужасное.

Порот мрачно поглядел на порванную сетку, покачал головой и попытался соединить две порванные половинки.

– Это животное проклято, – пробормотал он. – А может, это я проклят. – Он посмотрел вниз, на Фрайерса. – Ну, может, она прекратит свои безобразия, когда вы уедете. Откуда мне знать, что на уме у демона. – Он закинул грабли на плечо и развернулся, чтобы уйти. – Я пока буду у амбара. Дайте знать, когда будете готовы, и я отвезу вас в город. – Он кивнул на дом. – Дебора приготовит вам завтрак перед отъездом.

Зевая, Фрайерс наблюдал за фермером, который прошел к амбару, пропал за ним, а через несколько секунд вернулся с длинной лестницей. Порот прислонил ее к стене, закинул наверх грабли и начал карабкаться. Пока Фрайерс одевался, Сарр с угрюмым видом сбивал гнезда шелкопрядов, висящие как гамаки под скатом крыши.

Автобус отправляется в четверть первого. Копаться некогда. При мысли об отъезде на него накатила неожиданная волна грусти, но Фрайерс ее подавил. Глупость какая. Неожиданный приступ тоски! Вечно так, когда приходится уезжать откуда-то, куда никогда больше не вернешься. Он набросил на шею полотенце, застегнул рубашку и пошел к дому.

В кухне пахло выпекающимся хлебом. Настроение у Деборы со вчерашнего дня как будто улучшилось. Она явно все еще была разочарована его отъездом, но сновала по кухне с обычным своим задором, месила желтое тесто на столе и время от времени проверяла стоящий в печи хлеб.

– Если бы у меня было время, – сказала она, – приготовила бы вам здоровенный черничный пирог, чтобы вы могли взять его с собой в город. Вы готовите себе дома?

– Иногда, – ответил Фрайерс. – Чаще всего я ем в каком-нибудь кафе. Но никто не готовит так же вкусно, как вы.

Женщина широко улыбнулась и вытерла руки о передник.

– Жаль, что у меня не было времени приготовить вам на завтрак что-нибудь вкусненькое, уж очень много всего нужно сделать до завтрашнего утра. – Дебора взяла с полки коричневый каравай и отрезала несколько кусков. – Обидно, что вы так и не побываете на нашей службе. – Она пожала плечами. – Но вам, наверное, все равно было бы скучно.

Фрайерс наблюдал, как она наливает молоко в небольшой стакан.

– Я бы налила вам больше, но его не так много осталось. У Вердоков дела идут совсем плохо, особенно после того, что случилось с бедной Лизой, и Сарр говорит, что у брата Матфея этим утром тоже ничего не было на продажу. Какая-то беда с коровами.

Дебора поставила перед Фрайерсом тарелку. Приготовленный ею бутерброд был громадным: ветчина и сыр на толстенных ломтях ржаного хлеба. Фрайерс приступил к еде с легким уколом сожаления. То же самое она приготовила для него, когда он впервые приехал в дом к Поротам.

Выйдя наружу, Фрайерс обнаружил, что Сарр теперь не стоит на лестнице, а устроился прямо на крыше амбара, в опасной близости от края. Джереми поморщился, когда фермер сунул руку под крышу и скинул вниз извивающийся клубок гусениц.

Наконец Порот посмотрел вниз, заметил, что Фрайерс наблюдает за ним, и кивнул в сторону дороги.

– Готовы ехать? – выкрикнул он.

– Еще минутку. Мне нужно собрать вещи.

Несколько насекомых пробрались в комнату сквозь порванную сетку и теперь с жужжанием бились об нее изнутри, пытаясь найти выход. Природа! Фрайерс застегнул чемодан и нацепил часы. Они должны были подзаводиться от движений его запястья, но в этом месяце Джереми надевал их так редко, что теперь пришлось завести их вручную. Он взял с комода бумажник и сунул его в карман в дополнение к непривычному весу ключей от квартиры, горсти мелочи и жетона от нью-йоркской подземки.

Из дома донесся какой-то звук, как будто короткий приглушенный вопль, но он затерялся среди птичьего чириканья. Фрайерс пытался обвязать бечевкой последнюю стопку книг, но тут с другого конца лужайки раздался удар, как будто что-то упало на землю возле амбара. Он выглянул наружу и увидел, как Порот неуверенно поднимается на ноги. В следующую секунду фермер уже бежал к дому. Одним прыжком он преодолел ступени заднего крыльца и пропал внутри, потом изнутри донесся его голос, выкрикивающий имя Деборы. Фрайерс бросил книги и поспешил следом.

Он оказался в доме, как раз когда Сарр протопал вниз по лестнице со второго этажа.

– Она где-то здесь, – сказал Порот. – Я слышал ее крик. – Тут его взгляд остановился на стене, где обычно висел запасной фонарь. Там было пусто. – Погреб! – воскликнул фермер. Он остановился перед лестницей вниз и с тревогой вгляделся в темноту. – В кухне есть еще лампа, – крикнул он через плечо. – Возьмите ее и идите за мной. – И, протянув перед собой руку, он начал спускаться на ощупь.

– Подождите! – донеслось до них снизу сквозь щели в досках пола. Это был всего лишь слабый хрип, вовсе не похожий на знакомый им голос.

– Подождите, – снова донеслось снизу. – Со мной… уже все в порядке. Дайте мне еще… – Голос умолк. – Еще секунду.

Из погреба донеслось медленное, неуверенное шарканье, потом – гулкие шаги по деревянным ступеням. Постепенно из тьмы образовался нечеткий силуэт поднимающейся им навстречу женщины. Сарр протянул руку и схватил ее за плечо, и уже в следующую секунду Дебора неуверенно вышла на свет. Она прижимала к горлу скомканный передник. Белая прежде материя теперь покраснела там, где ее пропитала кровь.

Внезапно глаза у женщины закатились, ноги подогнулись, и она упала вперед. Сарр подхватил жену прежде, чем та рухнула на пол. Он поднял Дебору на руки с такой легкостью, будто она была тряпичной куклой, отнес наверх, перескакивая через две ступеньки, и уложил на кровати в спальне.

Фрайерс поднялся за ним следом. Дебора, судя по всему, была в сознании, она слепо смотрела в потолок, но ее обычно светлую кожу покрывала смертельная бледность, на фоне которой выделялись темные, как провалы в черепе, круги под глазами. Она тяжело, с хрипом дышала, голова камнем лежала на подушке, но женщина не позволила Сарру убрать передник, который она прижимала к горлу.

– Нет, – хрипло прошептала она. – Еще рано.

– Что случилось? – спросил Сарр. – Можешь объяснить?

Дебора посмотрела на обоих мужчин по очереди, но промолчала. Наконец она очень слабо помотала головой. Потом отняла одну руку от горла и показала на пол.

– Бвада, – прошептала она.

Склонившийся над постелью Сарр выпрямился, глаза у него загорелись.

– Этот демон сейчас там? – Он бросился к двери.

Дебора схватила его за запястье и удержала. Она сумела выдавить единственное слово:

– Мертва.

* * *

Мы бегом спустились на первый этаж, а потом в погреб. Сарр прихватил с собой лампу со второго этажа. Но внизу все равно трудно было что-то рассмотреть, а потолок оказался таким низким, что Пороту пришлось пригнуть голову. У самой лестницы на утрамбованном земляном полу мы нашли разбитый кувшин из-под молока, лампу, которую, должно быть, уронила Дебора, и предмет, который я поначалу принял за комок свалявшегося серого меха. Бвада. Теперь она казалась поразительно маленькой. Как такое крохотное создание могло вызывать столько страха?

Она как будто застыла в самый разгар нападения: остекленевшие глаза распахнуты, грязные когти растопырены, пасть разинута, посеревшие, как будто резиновые губы растянуты, обнажая ряд желтых зубов. И хотя она явно была мертва, я невольно содрогнулся. В свете лампы она выглядела точно так же, как прошлой ночью в луче фонарика, когда прижималась к сетке на моем окне.

Я заметил у нее на боку небольшое круглое отверстие, окруженное розовато-серыми обрывками кожи – явно колотая рана. Рядом, у основания одного из стеллажей, мы заметили отблеск длинного тонкого ножа, которым Дебора резала хлеб, и понемногу начали догадываться, что произошло…

Позднее, после того как она немного поспала, Дебора кое-как рассказала остальное, хотя ей явно до сих пор было больно говорить. По всей видимости, после того, как я ушел, она пошла в погреб, чтобы проверить, сколько у них осталось молока, и достать кое-какие продукты на завтра. Утром она уже несколько раз спускалась вниз, но не замечала ничего особенного; животное где-то пряталось. Но на этот раз в доме больше никого не было. Может, из-за этого все и случилось. Дебора услышала какой-то звук у себя над головой и оказалась лицом к лицу с кошкой, сидевшей на одной из полок. Животное тут же вцепилось ей в горло.

Бог, инстинкт самосохранения или удача спасли Деборе жизнь: все это время ее нож висел у нее на боку, в петле на переднике. По ее словам, она взяла его с собой, чтобы отрезать кусок ветчины на ужин. И во время нападения Дебора каким-то образом сообразила схватиться за нож. Она сумела одной рукой оторвать животное от шеи и ткнула ее острием ножа.

Судя по виду и расположению отверстия на теле у кошки, я бы сказал, что Деборе повезло даже больше, чем они с Сарром подозревали. По какому-то совпадению кончик ножа попал точно в старую рану и распорол ее настолько, что вывернул плоть наружу, точно как раньше. Естественно, об этом я Сарру рассказать не мог.

Если вдуматься, все случившееся отчего-то кажется почти поэтически созвучным: с озверевшим животным покончил – и довольно оперативно – слабейший из нас. Может, бог и правда существует.

Дебора очень ослабела от потрясения и весь день пролежала наверху в постели. Убедив ее наконец избавиться от передника, мы с облегчением обнаружили, что раны у нее на шее относительно небольшие, а следы когтей уже покрылись коркой засохшей крови (слава богу, эта тварь не успела вцепиться ей в горло зубами!). Сарр был так рад, что жена осталась жива, что не знал, как ей угодить. Все повторял, что слышит «небесное пение», и то и дело опускался на колени в углу спальни и благодарил господа за то, что тот сберег Дебору и избавил их от проклятия. Весь оставшийся день мы по очереди таскали из кухни наверх намоченные в холодной воде полотенца и все в том же духе. В какой-то момент, пока Сарр был внизу, а я стоял у постели, Дебора схватила меня за руку, пожала ее и хрипло прошептала: «Спасибо. Спасибо, что остались».