Старик намерен стать свидетелем убийства.

* * *

Оказавшись в таксофонной будке, что торчала из задней стены кооператива на полпути к зернохранилищу, Фрайерс пересчитал мелочь и попытался придумать убедительную историю. Кэрол наверняка откажет. Конечно, Фрайерс не собирался просить ничего исключительного, ему всего лишь нужно было место, чтобы где-то провести пару ночей, но все равно стоило подготовиться.

Этим утром Джереми решил уехать от Поротов. Прошлую ночь он провел в фермерском доме, на матрасе посреди гостиной, и проснулся с этой решимостью. Поднялся вскоре после рассвета в отвратительном настроении, со слезящимися глазами и текущим носом; вся кожа была покрыта кошачьей шерстью. Так жить дальше невозможно; прятаться в переполненном кошками доме, пока еще одна, настоящая убийца, скрывается где-то неподалеку. Лето на ферме превратилось в дурной сон, и Фрайерсу хотелось из него вырваться.

Сарр и Дебора, не подозревающие о его намерениях, относились к нему с исключительной заботой. Они сдвинули в сторону всю мебель в гостиной, чтобы устроить для него временную спальню, и убедились, что обе двери, передняя и задняя, прочно заперты. Вчера по дороге с птицефермы Вернера Клаппа, у которого они заказали четырех новых несушек, Пороты заехали в город и купили новые сетки в комнату Фрайерса и защелку, чтобы дверь в его флигель можно было запереть снаружи. Сарр смастерил для него простенький деревянный торшер из старой вешалки и других вещей, которые нашлись в кладовке. Хозяева явно сожалели, что дела на ферме идут так плохо, и хотели, чтобы Фрайерс остался до конца лета. Скорее всего, им нужны мои деньги.

Фрайерс все еще не рассказал им о том, что собрался уехать, хотя они несомненно о чем-то догадывались. Он не знал даже, как об этом заговорить. Кроме того, сначала ему следовало кое-что сделать самому: найти в Нью-Йорке место, где он мог бы остаться до тех пор, пока не освободится его квартира. Может, Кэрол не будет против. Разумеется, придется предложить какую-то временную меру, пока он не найдет какой-то угол на остаток лета. Для начала он может попросить просто пристроить его на несколько дней на диване в гостиной. А потом, если дела пойдут так, как он надеется…

Вот только он не знал, как добраться до телефона в Гилеаде. Пороты едва ли соберутся в город так скоро, раз побывали там только вчера, а Фрайерсу не хотелось одалживать автомобиль, потому что тогда пришлось бы выдумать какой-то невинный повод.

Но, судя по всему, выбора у него не было. Фрайерс сидел на крыльце и собирался с силами, чтобы пойти на поле, где работали Сарр с Деборой, и попросить у них ключи, но тут со стороны дороги донесся рокот двигателя, потом показалось облако пыли, такой же серой, как небо. Через секунду к дому подъехал квадратный желтый фургон с большими красными буквами на борту: «ХАНТЕРДОНСКАЯ НЕФТЬ И ГАЗ». Сарр подбежал к дому как раз вовремя, чтобы помочь водителю заменить один их высоких газовых баллонов за домом на новый и загрузить пустой в кузов автомобиля. Потом работник с извиняющейся улыбкой, – как будто он не оправдал доверие Порота, – передал фермеру распечатанную квитанцию с прикрепленным счетом за прошлый месяц. Сарр добросовестно подписал первую бумагу, но при виде второй нахмурился и покачал головой.

Фрайерс воспользовался возможностью и спросил водителя, не поедет ли он в сторону Гилеада. Ему нужно кое-что купить в магазине.

Пороты переглянулись.

– Что же вы вчера не сказали, – спросила Дебора, – когда мы с Сарром ездили в город? Мы бы с удовольствием прикупили что нужно и для вас.

Сарр, между тем, с мрачным видом смотрел в сторону, как будто знал, что Фрайерс намеревается их покинуть, и уже смирился с этим.

– Мне нужен инсектицид, – сказал Фрайерс. – Что-нибудь посильнее.

– Но как же вы вернетесь? – спросила Дебора, когда Фрайерс забрался в фургон. – Может, мне…

– Он что-нибудь придумает, – оборвал ее Сарр. – Пойдем уже, у нас много работы, – он развернулся и пошел обратно к полям.

– Найду попутку, – крикнул Фрайерс, когда фургон с ревом ожил. – Увидимся за ужином.

Вскоре они катились по дороге, ферма позади постепенно уменьшалась. Дебора все еще печально смотрела им вслед, Сарр уже скрылся за домом.

Стоя перед телефоном, Фрайерс все еще боролся со стыдом. Он собирался предать этих людей. Особенно его отъезд расстроит Дебору.

Он заставил себя думать о городе, бросил десятицентовую монетку в щель таксофона и набрал номер Кэрол. Воспоминание о душных, липких улицах Нью-Йорка начинало казаться почти привлекательным. Можно посмотреть новые фильмы, посетить незнакомые рестораны. А Кэрол…

«Пожалуйста, доплатите семнадцать центов», – произнес незнакомый голос.

Фрайерс принялся рыться в кармане и одновременно нацепил на лицо улыбку, чтобы привести себя в нужное настроение. Ну ладно. Попытка не пытка.

* * *

Куда подевался Рози? Чем он занимается? Она не видела его уже несколько дней! Это было вовсе на него не похоже.

Не вставая с кровати, Кэрол протянула руку вниз, взяла телефон и снова набрала номер. Она позволила ему звонить почти минуту, крепко прижимая трубку к уху, как будто, прислушиваясь изо всех сил, могла услышать разносящиеся по коридорам далекой квартиры звонки, шум автомобилей под окнами, натужное дыхание старика…

Нет, все без толку. Никто не отвечает. Она повесила трубку и задумалась, что делать дальше.

Разумеется, у нее не было никаких поводов для беспокойства. Рози, скорее всего, просто уехал из города по делам или в гости к друзьям. Кэрол была уверена, что к этим выходным старик вернется, потому что он обещал отвести ее в субботу на балет, а он всегда держал слово.

С другой стороны, он сказал, что позвонит ей на неделе, но сегодня уже четверг, а от него ни весточки. Это было так на него не похоже. Обычно старик звонил ей каждый день, а частенько даже пару раз в день, а иногда даже угощал ее завтраком в каком-нибудь кубинско-китайском ресторанчике неподалеку. Кэрол уже привыкла к этим разговорам и с нетерпением их ждала. Возможно, даже от них зависела.

Неожиданное молчание ее тревожило. В конце концов, Рози был таким старым и дряхлым. Конечно, он никогда не называл ей свой точный возраст, а девушка, разумеется, не смела спросить, но чем дольше она его знала, тем сильнее становилась уверенность, что старику по меньшей мере восемьдесят.

Что, если прямо сейчас он лежит мертвым на полу своей квартиры? В Нью-Йорке это не редкость, Кэрол читала о подобных случаях: один несчастный старик в Бронксе умер от сердечного приступа, и его труп пролежал несколько месяцев, – целое лето! – разлагаясь, вздуваясь и исторгая червей и газы, пока что-то не просочилось сквозь потолок к нижним соседям.

А что, если он не умер, а впал в кому и не слышит телефонного звонка? Или даже остался в сознании, но не может дотянуться до трубки? Тогда с ее стороны было просто ужасно звонить целую минуту. Кэрол практически вообразила, как парализованный старик лежит, прислушиваясь к звонкам телефона, не в силах прекратить их, и молится, чтобы кто-нибудь ему помог…

Девушка скинула ноги с постели и торопливо оделась. Может, ничего и не случилось; скорее всего, она просто навоображала себе невесть что, но сегодня вечером Кэрол не сможет работать, если не убедится, что со стариком все в порядке. Она должна сделать хоть что-то. Обязана хотя бы попытаться.

* * *

В трубке раздалось девять, десять, одиннадцать гудков.

– Проклятие! – пробормотал Фрайерс. Скоро полдень. Может, она уже поехала на работу? Ну ладно, он немного подождет, а потом попробует позвонить ей в библиотеку. Он не собирался уезжать, не поговорив с ней, раз уж сумел выбраться в город.

Фрайерс задумался, как можно убить целый час, и пожалел, что не догадался прихватить книгу. Он думал, что в универсамах должны продаваться журналы или, по крайней мере, местные газеты, но на аккуратных полках кооператива не было ничего для чтения. Сейчас он бы обрадовался даже какой-нибудь нью-йоркской газетенке недельной давности. По такой жаре кладбище на другой стороне дороги, с пропеченными на солнце пыльными надгробиями не казалось особенно привлекательным. Фрайерс подумал о покойных – там, в земле, по крайней мере, было прохладно.

Джереми чувствовал, как рубашка липнет к спине, а под мышками образуются пятна пота. Со вздохом отер лицо платком и вошел в главное помещение магазина.

Увы, члены Братства, судя по всему, никогда не слышали о кондиционерах. Единственным охлаждающим прибором в зоне видимости был холодильник у дальней стены. Берт Стиглер, аккуратно отмечавший что-то в каталогах за прилавком, поднял голову и посмотрел на Фрайерса с таким же недружелюбием, как и в первый раз. Его жена в почтовом уголке на противоположной стороне помещения заполняла стопку официально выглядящих документов. Фрайерс прошелся вдоль ближайшего ряда полок, вдыхая свежие, уютные ароматы специй, кофе и мастики. В проходе, что вел к складу, стояли три больших мешка с зерном; ближайший был раскрыт сверху. Интересно, их сажают или едят? – подумал Фрайерс, запустив пальцы в зерно.

– Вам чего нужно? – Стиглер вышел из-за прилавка и смотрел на него с другого конца прохода. Фрайерс бросил зерна обратно в мешок и показал на холодильник.

– Думаю, возьму один из этих сандвичей, – Фрайерс купил самый большой из них и банку тепловатой диетической колы. – Да, еще мне нужен инсектицид, – добавил он, вспомнив выдуманное для Поротов оправдание. Его внимание привлекла темно-красная банка с надписью: «Хемтекс». Это средство выглядело еще действеннее, чем прежнее. «Применять только на открытом воздухе», – предупреждала этикетка. Значит, в помещении инсектицид сработает вдвое эффективнее.

Стиглер посмотрел на банку с сомнением, как будто не хотел ее пробивать.

– Не беспокойтесь, – сказал Фрайерс с широкой улыбкой. – Я постараюсь направлять струю от себя.

Но когда владелец магазина поднял голову, Фрайерс заметил неприязненный взгляд и поджатые губы и сообразил, что неверно понял настроение собеседника.

– Долго вы еще собираетесь тут оставаться? – спросил Стиглер.

Фрайерс виновато покраснел. Продавец что, прочитал его мысли?

– Смотря что вы имеете в виду под «тут».

– Тут, в нашем Братстве.

– Ну, не знаю, – сказал Фрайерс. На другом конце помещения жена Стиглера прекратила писать и как будто прислушивалась. Фрайерс постарался осторожно подбирать слова. – Сарр и Дебора рассчитывают, что я останусь до конца лета. А что такое?

Стиглер покачал головой.

– Ничего. Просто спросил. – Он подсчитал стоимость покупки карандашом на листке бумаги и сложил деньги в выдвижной ящик. – Скажите брату Сарру, что я передавал привет, ладно?

– Разумеется, – ответил Фрайерс. – Без проблем.

Он забрал покупки и быстро вышел из магазина. Поведение Стиглера его смутило. Почему он глядел так враждебно? Как будто хотел, чтобы Фрайерс уехал.

Только уже когда Джереми устроился на жесткой деревянной скамье на крыльце кооператива и принялся разворачивать сандвич на коленях, его посетило озарение. Ну разумеется! Он наверняка слышал, как я подходил к телефону, и догадался, что я звонил в Нью-Йорк. Наверное, беспокоится, что я собираюсь сбежать от Поротов.

У Фрайерса отлегло от души. Да, наверное, в этом все дело. Стиглер вовсе не хотел, чтобы он уехал, как раз наоборот. Он хотел, чтобы Фрайерс остался!

* * *

С того жаркого майского воскресенья, когда Берт Стиглер увидел чужака впервые, он не мог простить его за то, что тот уснул на кладбище. Он отлично видел, как горожанин разлегся в тени надгробья Троэтов и дрыхнет, выставив вверх пузо, как будто и сам является членом семьи и имеет полное право лежать рядом. У Стиглера с женой там тоже были похоронены близкие, – бедная маленькая Аннали, упокой Господь ее душу, которой едва исполнилось шесть недель, – и ему неприятно было видеть, как неопрятно одетый чужеземец валяется поверх мертвых, как будто те – всего лишь комья земли. Берт видел, как брат Сарр взобрался на холм к памятнику, разбудил городского бездельника и проводил его к своему автомобилю. Он слышал, что Пороты впустили того в свой дом. Брата Сарра чужак, судя по всему, ничуть не беспокоил; впрочем, брата Сарра вообще мало что беспокоило. Когда следовало проявить уважение к общине (не говоря уж о собственной матери), мальчишка взял и отправился учиться в какой-то чуждой город, а потом притрусил обратно, как блудный сын. Теперь же он глумился и над кооперативом, – а ведь тот, по сути, был той же общиной, только на бумаге, – которому задолжал… сколько уже? Да побольше 4900 долларов будет, если Берту не изменяет память. Как мальчишка собирается рассчитываться с таким долгом? Хорошо, что его отца, упокой Господь его душу, уже нет в живых – старику не понравилось бы, что его сын занял у кооператива столько денег.

Стиглер вытянул тощую шею и выглянул из окна. Ну да, вот он, расселся на скамейке, толстый лентяй. Берту не зря показалось, что он не слышал, чтобы тот спускался с крыльца. А ведь парень еще совсем молод и наверняка достаточно силен, чтобы работать, – у толстых людей и мышца должна быть соответствующая, столько веса приходится таскать! – но ему приятнее сидеть без дела, жрать сандвич и пялиться в пустоту, и еще неизвестно, какие греховные мысли крутятся у него в голове. Брат Нафан Лундт был прав: такие люди ожидают, что всю работу за них сделает кто-то другой, а сами и пальцем не пошевелят. Развалившись вот так, со своими туго набитыми карманами, перед заведением, которое было гордостью общины, он подавал дурной пример, Нужно было не слушать Амелию и убрать эту скамью много лет назад. Он ведь предупреждал, что она послужит приглашением к праздности, но жена убедила его, что старикам нужно местечко, чтобы передохнуть. Как будто старикам в этой жизни больше нечем заняться, кроме как сидеть и пялиться на улицу. А от этого бездельника перед магазином может страдать торговля!

Стиглеру показалось, что стеклянная дверца холодильника на другой стороне магазина немного приоткрыта. Ничего удивительного, этот чужак легко мог оставить ее нараспашку, тратя драгоценный газ, цена которого только что поднялась на доллар двадцать за канистру. Стиглер торопливо прошел подошел к холодильнику и с легким разочарованием обнаружил, что дверь на самом деле закрыта. Он развернулся проверить, не просыпалось ли зерно из мешка, в котором копался горожанин. И увидел червей.

Зерно ими просто кишело. Стиглер внезапно осознал, что в мешке их десятки, нет, сотни! Крохотные белые существа почти такого же цвета, как сама кукуруза, извивались и скользили между зернами, как обитатели какого-то дьявольского города.

И пусть Стиглер и заверял себя в том, что горожанин тут ни при чем, что черви наверняка плодятся в мешке не первую неделю, что виной этому необычно жаркая погода и тот, кто продал ему зерно (не брат ли Хам Стадемайр?), – в его мозгу уже установилась связь: чужак мог что-то испортить, просто дотронувшись. Прямо как в Библии, от одного его прикосновения появляется скверна.

Берту не терпелось рассказать об этом брату Нафану. Он уже воображал, как тот выпучит глаза, сердито сдвинет брови и яростно сожмет кулаки.

Берт Стиглер не был дураком. Он отлично понимал, отчего Лундт невзлюбил чужака, – все из-за худенькой рыженькой девушки, которая в то воскресенье заходила вместе с ним в магазин. Стиглер видел, как Нафан то и дело поглядывал в ее сторону, и сочувствовал здоровяку: все знали, что сестра Анна не дает мужу спуску.

И все же в словах Лундта была доля истины. Этот горожанин, который теперь расселся на крыльце, чужой в их общине. Он явился в Братство, неся на себе городскую порчу, само его существование подталкивает к греху. Гилеаду понадобится Очищение, чтобы от него избавиться.

* * *

Поздним утром в вагоне метро до центра города ехали только пара летних студентов Колумбийского университета (один всю дорогу разглядывал ее поверх книги) и компании чернокожих подростков в кепках и со спортивными сумками.

Двое из них смотрели куда-то мимо девушки и хихикали. Притворившись, что стирает пот со лба, Кэрол обернулась и увидела, что на стекле у нее над головой приклеена потрепанная голубая эмблемка с крестом и девизом: ДЕВСТВО БЛАГОСЛОВЕННО! Ниже кто-то нацарапал: Но тебе придется научиться отлично сосать. Девушка торопливо отвела взгляд. Она была рада, что ей нужно выходить на следующей остановке, Сто десятой улице.

Кэрол шла на юг, пока не узнала старинное серое здание у самого Прибрежного проезда. С восьми до шести у дверей сидел вахтер, снулый латиноамериканец в футболке и коричневых брюках вместо униформы. Он как будто не понимал, что ей от него нужно, а после того, как девушка все объяснила, не проявил никакого желания помочь.

– Ничего не выйдет, – сказал он, медленно качая головой. – Я ни для кого не могу открыть дверь.

– Но, может, он умирает, – взмолилась Кэрол.

Судя по выражению лица вахтера, ему это казалось маловероятным.

– Слуште, дамочка, у меня и ключа-то нет. Они все у управдома, только он вышел. Вы приходите завтра, ладно? Поговорите с ним? – И он отвернулся с безразличным видом, как будто Кэрол вовсе не стояла тут же рядом.

– Могу я, по крайней мере, подняться наверх и постучаться к нему?

Вахтер кивнул, по-прежнему не глядя на нее.

– Спасибо огромное. – Кэрол прошла мимо него к лифту и вдавила кнопку с надписью 12. Через минуту она уже оказалась на этаже, где жил Рози. Его квартира находилась в дальнем конце коридора, за довольно невзрачной дверью, на которой блестели три бронзовых замка впечатляющих размеров. Старик так боялся воров!

– Рози? – позвала Кэрол, нажимая кнопку звонка. – Рози?

До нее донесся приглушенный звонок в квартире. Девушка прижала ухо к двери. Больше ни звука.

Она постучала, сначала тихо, потом громче, и снова приложила ухо к двери.

Тишина.

Кэрол пожала плечами и пошла прочь, потом вернулась.

– Рози! – прошептала она тихо, как могла, приблизив губы к щели; отчего-то она стеснялась того, что делает. – Рози, это Кэрол. Если вы там, слушайте. Я не могу попасть в квартиру, но я вернусь завтра и заставлю управдома меня впустить. Постарайтесь не волноваться. Я еще вернусь.

* * *

Прошло больше часа, но он все равно не смог до нее дозвониться. Телефон в ее квартире не отвечал, а женщина в библиотеке Линдауэра сказала, что Кэрол сегодня не пришла на работу.

– Нет, – сказал ей Фрайерс, – не надо ничего передавать.

Он повесил трубку, чувствуя беспокойство и почти возмущение от того, что человека, которого он считал достойным доверия, неожиданно не оказалось на месте. Куда она вообще подевалась? С кем она гуляет?

Ну ладно, он может позвонить ей через пару дней, когда вернется в Нью-Йорк. Фрайерс определенно не собирался дальше болтаться в городе, он и без того потерял много времени. Главная улица Гилеада была скучной, машины проезжали по ней редко, и пассажиры глядели на чужака с прохладой. Школьная библиотека, где Фрайерс надеялся скоротать часть дня, неожиданно оказалась заперта. Он выпил слишком много банок газировки и съел слишком много чипсов, сидя здесь, на крыльце. Когда Джереми поднялся на ноги и медленно спустился по ступеням, у него закружилась голова от жары.

До фермы было далеко. Фрайерс отправился пешком по дороге, что вилась мимо фермы Вердоков и дома Стуртевантов, надеясь поймать попутку, но за двадцать с лишним минут мимо – в противоположном направлении – проехала только одна машина, черный, как катафалк, допотопный «форд». Пожилая пара внутри, тоже вся в черном, оглядела его с ледяным неодобрением и одарила на прощание облаком выхлопных газов.

Фрайерс смотрел, как автомобиль медленно ползет по узкой дороге, пока тот не скрылся за поворотом; через пару секунд затих и шум двигателя. В воздухе снова повисло безмолвие; только откуда-то издалека доносился шум трактора и удары топора. Все вокруг оставалось неподвижным, только коровы на поле слева от дороги подозрительно посматривали на Фрайерса, порхали от цветка к цветку бабочки, да редкие зеленые змеи выползали на асфальт и исчезали в траве при приближении человека. К вечеру тени дубов заметно удлинялись, как будто указывали обратно на город.

Через десять минут, когда Фрайерс спускался с холма рядом с фермой Хама Стадемайра и как раз перешагнул ужа, который спал, свернувшись на самой обочине, на дороге показался ржавый голубой пикап. Внутри сидела пара в черных одеждах: парень с едва пробивающейся бородой – за рулем и пухленькая курносая девушка рядом с ним. Автомобиль быстро приближался. Фрайерс поднял большой палец вверх и просительно улыбнулся.

Но автомобиль не только не замедлился рядом с ним, а лишь ускорился и резко вильнул вправо. Уж проснулся как раз вовремя и успел ускользнуть в траву. Фрайерс отпрыгнул назад, чтобы не попасть под машину.

– Засранцы!

Он продемонстрировал средний палец пролетевшему мимо автомобилю, надеясь, что парочка видела его жест. Потом, поразмыслив, – что они ничего не заметили. Не стоит понапрасну ссориться с местными жителями. Что поделать, подростки везде ведут себя одинаково, даже в Братстве. И потом, они могли целиться в змею.

Только когда Фрайерс был уже на полпути к ручью, на дороге, наискось перечеркнутой тенями деревьев, ему встретился истинный самаритянин – сухощавый пожилой фермер с полным кузовом мусора, направляющийся к городской свалке в полумиле от северного поля Гейзелей.

– Я уж почти проехал мимо, – сказал он, разглядывая Фрайерса: белки глаз у него были почти такими же желтыми, как кукуруза. – Думал, может, вы какой-нибудь бандит.

Фрайерс рассмеялся и заверил его, что он просто честный пешеход.

Водитель кивнул.

– Вы тот парень, что живет у Поротов.

– Как вы догадались?

– Да это сразу стало понятно, как только вы заговорили.

– У вас тут, наверное, ничего нельзя сохранить в тайне. Все знают обо всем в округе.

– Да, наверное, так и есть.

Когда они уже ехали по дороге, Фрайерс сообразил, что из водителя можно вытянуть какую-нибудь интересную информацию.

– У Гилеада очень богатая семейная история, – начал он, – особенно для такого маленького городка.

Водитель покачал головой.

– В этом городе вы никаких богатств не найдете. Мы не держимся за мирские сокровища, как другие.

– Нет, я имею в виду богатые воспоминания. Чувство общности на основании семейных связей, – прости господи, он выражается как оживший учебник! – Например, Сарр Порот вернулся на ферму, которая принадлежала его предкам больше века назад. Это же поразительно.

Мужчина пожал плечами.

– Ферма продавалась по хорошей цене, кто-нибудь ее да купил бы. Баберы никогда ею особенно не занимались – хотя и могли бы.

– Наверное, там не очень плодородная земля?

– Нет, с землей-то все в порядке. Нужно только вырубать деревья время от времени. Не сдаться и довести дело до конца, – он помедлил. – Разве что кому нравится жить посреди леса, как некоторым.

– Фенкелям, например? Сарр их как-то упоминал.

Водитель кивнул.

– Вроде того.

– И Маккини? – предположил Фрайерс. – Кто-то из них до сих пор здесь живет? Где-то в глубине леса?

Собеседник посмотрел на Фрайерса с недоумением.

– Никогда не встречал никого с такой фамилией, по крайней мере, поблизости.

– Нет? А как же тот участок леса, Закуток Маккини? Я решил, что его назвали в честь одной из местных семей.

– Наверное, так оно и есть. Вот только я точно никогда не слыхал ни про каких Маккини. В наших местах таких не было.

Фрайерс попытался припомнить свою прогулку по кладбищу. Если вдуматься, он не видел ни одного надгробия с такой фамилией.

– Да, – сказал Джереми, – я все собираюсь как-нибудь там прогуляться. Может, набреду на парочку привидений.

Собеседник не поддался на провокацию.

– С чего бы привидениям болтаться в Закутке. Там только и есть, что болото да грязь. Вы поберегитесь, как бы не потонуть.

– А я вот слышал, что там случались странные вещи. – Фрайерс повернулся, наблюдая за реакцией собеседника. – Даже парочка убийств.

Выражение лица фермера осталось практически неизменным, разве что проявилось легкое раздражение.

– Да, помню, было что-то такое, но давно уже. Вы тогда еще и не родились. И, вы уж извиняйте, но, как по мне, местечко, откуда вы приехали, всяко опередит нас по части убийств.

Фрайерс усмехнулся.

– Не стану отрицать! – Он попытался изобразить должное раскаяние. – Но те, что я имею в виду, были странными. И оба произошли в последний день июля. – Он дал собеседнику время осознать это сообщение. – Прошлым летом в тот же день не случилось ничего необычного? Или за год до того? Никаких жестоких преступлений? Никто не пропал? Может, кто-то неожиданно умер?

Фермер какое-то время молчал.

– Не, – наконец ответил он. – Я ничего такого не припоминаю. Летом у нас тут довольно тихо. А что такое?

– Ничего, – ответил Фрайерс. – Просто интересуюсь.

Одна смерть в 1890-м году, другая в 1939-ом… Что объединяло два события, разделенных почти веком? Было ли второе преступление всего лишь напоминанием о первом? Или в два этих года тридцать первое июля чем-то отличалось от всех прочих лет?

– Вообще-то, – сказал фермер, прерывая размышления Фрайерса, – это время года – самое священное. Август начинается с Пиршества Агнца и завершается сбором урожая.

– Надо же. – Джереми трудно было сдержать разочарование. – Подозреваю, у вас круглый год проходят какие-нибудь священные празднества.

– Мы стараемся жить, как приказывал Господь. Например, в прошлое воскресение брат Амос повернулся ко мне и сказал…

Но Фрайерс уже мысленно вернулся на ферму и погрузился в подготовку к отъезду: объяснения, что завтра утром ему придется покинуть Поротов, целые полки книг, которые требуется упаковать в чемодан… И все это время воспоминания обращались к старой поблекшей фотографии, которую он закрепил на стене над столом: непримечательное детское личико, улыбающееся ему из прошлого.

* * *

Нога ягненка – когда Фрайерс вернулся, она уже стояла в печи, ожидая ужина, – вызвала вопрос:

– Дебора, а что такое «Пиршество Агнца»?

Дебора пожала плечами.

– Просто один из наших обычаев. А что такое?

– Фермер, который меня подвез, упомянул, что его проводят в начале августа. Я о нем никогда раньше не слышал.

– Честно сказать, Джереми, – со смехом заметила женщина, – мне кажется, вас больше всего интересует агнец. Вы еще даже не попробовали сегодняшнюю еду, а уже захотели добавки! – Она снова принялась нарезать помидоры и огурцы для салата. – Что он еще рассказал?

– Ничего особенно интересного. Думаю, он не так-то много всего знает. Я спросил у него про Закуток Маккини, но он никогда не слышал, чтобы в округе жил кто-то с фамилией Маккини.

– Если подумать, я тоже таких не знаю, – сказала Дебора. – Любимый, у нас здесь живут какие-нибудь Маккини?

Порот оторвался от вчерашнего выпуска «Домашних известий», в которые изучал с хмурым видом.

– Не припомню. – И он вернулся к чтению.

– Если вас интересует Пиршество Агнца, – сказала Дебора, – вы можете пойти вместе с нами к Гейзелям. Этим летом мы проведем его у них. Сестра Кора отлично готовит, но я должна предупредить заранее, что будет много молитв.

– Я так понимаю, это приглашение.

– Отчего бы и нет. Любовь моя, ведь Джереми сможет отведать с нами агнца у Мэтта и Коры?

– Он станет желанным гостем на любом празднике, – откликнулся Порот. – Если еще будет здесь.

Фрайерс покраснел.

– Я уж надеюсь, что никуда не денусь.

– И с чего бы ему куда-то деваться? – спросила Дебора, деловито расставляя тарелки и чашки. – Любовь моя, откладывай газету, пора ужинать. – Она глянула на Фрайерса. – От такой еды никто по доброй воле не откажется.

– Вот уж нет! – воскликнул Фрайерс с притворным жаром. Глядя на еду, которую Дебора уже выставила на стол, – ярко-красный и зеленый салат, кувшин холодного молока, фасоль прямиком с огорода, – он подумал: что Пороты говорили о нем сегодня?

Тема его отъезда больше не поднималась. Но после ужина, пока мужчины стояли на заднем крыльце, смотрели, как опускается на землю тьма, и прислушивались к Деборе, напевающей гимны на кухне, Сарр вернулся к вопросу гостя, пусть и окольным путем.

– Знаете, – сказал он, явно с каким-то намерением, – люди дали Богу множество имен и поклоняются ему разными необычными способами. Но Он всегда остается тем же Богом.

Наступило молчание. Фрайерс почувствовал, что фермер смотрит на него.

– Наверное, – сказал он наконец, пытаясь понять, куда клонит собеседник. – Полагаю, это не имеет значения, как именно люди к нему обращаются.

– Именно, – пылко подтвердил Порот. – Слова могут быть иными, но дух всегда остается прежним. В Трентоне преподаватели рассказывали нам об «иных системах верований», и книги тоже… – Сарр кивнул в сторону гостиной, где на полке собирали пыль несколько его учебников. – И, честно скажу, поначалу меня пугало, как много разных обличий может принимать Бог. Но потом я понял, что вернусь в общину с верой даже сильнее, чем прежде, потому что осознал: какими бы именами Его ни называли, это все тот же Бог, которого знаю я.

– Я как-то читал, – начал Фрайерс, – что в Тибете люди придумали для него миллиард имен…

– Не нужно даже забираться так далеко, – сказал Порот. – В Мексике был городок, которым католики ужасно гордились. Им удалось обратить в этих краях всех индейцев до единого, все местные жители были католиками по меньшей мере сто лет, и каждую неделю все до единого собирались в церкви, чтобы поклоняться Богородице. А потом однажды священник приказал сдвинуть алтарь, чтобы провести какой-то ремонт, и под ним оказался другой алтарь и идол, куда более древний и чудовищный, чем его собственный, со змеиной головой и зубами.

– И именно ему они и поклонялись все это время?

Порот кивнул.

– Но суть в том, что все они просто обманывались. Католики думали, что молятся одному богу, индейцы – другому, но на самом деле все поклонялись одному и тому же. За ними обоими, за Девой и за змеем, есть еще один бог, истинный.

– Тот, что пишется с большой «б»? – сказал Фрайерс. Про себя он сделал другой вывод из этой истории: о более древних, темных богах и ритуалах, в которых кровь – нечто большее, чем просто символ.

– С Пиршеством Агнца случилось то же самое, – продолжал Порот. – За ним скрывается другое празднество, о котором местные, наверное, даже не догадываются.

– И что это за празднество?

Порот пожал плечами.

– Языческое. Обычный праздник урожая. – Он открыл сетчатую дверь. – Пойдемте, покажу.

Дебора стояла у раковины и не оглянулась, когда они прошли через кухню. Из-за горящей внутри лампы ночь снаружи казалась темнее, чем на крыльце. Сарр зажег еще один светильник и направился в гостиную; подойдя к своей небольшой библиотеке в углу, он ссутулился, читая названия на корешках.

– Иногда, – сказал он, – христиане берут языческий праздник и переделывают его в свой; например, Пасха, как, я уверен, вы знаете, была посевным праздником задолго до Христа. – Фермер вытянул с нижней полки потрепанный серый том и принялся его листать. – Иногда они немного меняли имя, чтобы скрыть происхождение праздника. Именно так случилось с Пиршеством Агнца. Это теперь его название звучит по-христиански.

– Но раньше оно было другим?

Порот поднял взгляд от книги.

– Нет, – негромко сказал он. – И я, наверное, единственный знаю об этом.

– Что вы читаете? Какая-то альтернативная Библия?

Фермер нервно рассмеялся.

– Нет, всего лишь справочник, я не открывал его уже много лет. – Он посмотрел на обложку, но название с нее давным-давно стерлось, так что ему пришлось открыть титульный лист. – «Байфилдский сельскохозяйственный альманах и небесный проводник за 1947 год, новая редакция», – прочитал вслух Сарр. – Я купил его на церковной распродаже в Трентоне за пятнадцать центов. – Он опустил взгляд на книгу, перелистнул несколько страниц и остановился. – А, вот что я искал, – фермер передал книгу Фрайерсу и указал на строчку в середине какой-то таблицы. – Видите? Вот тут.

От книги слегка пахло плесенью, обложка поблекла и покоробилась. Фрайерс оглядел открытую страницу. Заголовок над сложносоставным календарем гласил: Праздники древних. Она отыскал нужную строчку. 1 августа. Ламмас.

– Как видите, этот день не имеет никакого отношения к овцам, – сказал Порот. – И предыдущая ночь тоже. Фрайерс заглянул в предыдущую колонку. 31 июля. Канун Ламмаса. Сердце забилось быстрее.

– Звучит зловеще!

– Вероятно, неспроста. Черная магия особенно сильна в канун Ламмаса. Этой ночью где-нибудь в мире наверняка произойдет что-то недоброе.

– Это еще почему?

Вместо ответа Порот снова указал на календарь в книге. Третьего мая проводилось что-то под названием «Рудмас», двадцать четвертого июня – летнее солнцестояние, пятнадцатого июля – помянутый Деборой день святого Свитина. Только теперь Фрайерс заметил, что возле некоторых дат стоят крохотные звездочки, например, первого мая и тридцать первого октября. А также канун Ламмаса, тридцать первое июля.

Он посмотрел вниз страницы. Там под звездочкой была сноска, всего два слова:

Вероятно, шабаши.

* * *

В уголке леса под названием Закуток Маккини косые лунные лучи сочатся сквозь туманный воздух мимо пылинок и танцующих насекомых, проникают через хитросплетение древних корней, которые веером расходятся от основания колонны упавшего тополя, – и падают прямо на новенький алтарь, построенный из камней, земли и костей.

Он гораздо меньше прежнего, но куда красочнее. Между вертикально поставленными камешками, что окружают холм, как крохотный Стоунхендж, лежат свежесорванные розы; днем цветки алыми маяками сияют среди грязи, ночью кажутся небольшими сгустками тьмы. А на самой вершине алтаря, как забавный помпон на конце клоунского колпака, покоится теперь единственная круглая голова. Глаз нет, но уши и усы целы, а черный мех такой мягкий, что так и хочется погладить.

* * *

Ночь. Серп луны скрывается за деревьями. Животное крадучись выбирается на лужайку и садится, глядя на дом. Из неярко освещенной комнаты на втором этаже доносится пение – фермер и его жена погружены в вечернюю молитву.

Возвестите по миру, стражи Израилевы:Его царство разрушит смерть и грехи.

Животное приближается к дому и прячется под окном. В сороках милях от него и двенадцатью этажами выше сморщенный человечек на постели прислушивается к словам гимна:

Воспевает земля Господа всемогущего,Восславляют ангелы пред лицом Его:Велик Иегова, властитель всего сущего.

Пение прекращается. Мужчина читает короткую молитву, женщина повторяет за ним. Потом, как обычно, свет гаснет. Вскоре комната заполнится звуками их любви. Животное крадется дальше.

В передней части дома на первом этаже все еще горит свет. Гость из города сидит, углубившись в книгу, его пухлая физиономия в свете лампы сияет как полная луна. Животное – Старик – следит, как он переворачивает страницу.

На секунду, как будто чувствуя, что за ним наблюдают, гость откладывает книгу и подходит к окну. С тревогой он слепо вглядывается в ночь, но не видит ничего за пределами освещенной лампой комнаты. Животное сидит в семи футах, под покровом темноты.

Гость возвращается на место и через несколько секунд снова углубляется в толстый серый том, который читал прежде. Животное разворачивается, деловито обегает дом и оказывается у заднего крыльца. Здесь, во тьме под лестницей стоят два металлических мусорных бака, от которых несет смертью и разложением. На одном запах старый, но во втором скопился недельный запас искалеченных трупов – гнилая плоть на любой вкус.

От самого этого гниения может быть польза.

Легким взмахом лапы животное переворачивает металлический бак, крышка с грохотом падает и откатывается на несколько футов по траве.

На втором этаже женщина крепче цепляется за плечо мужа.

– Подожди, – шепчет она. – Ты слышал?

Мужчина утвердительно ворчит.

– Просто енот, – говорит он и вновь проникает в нее.

На первом этаже гость откладывает книгу и обходит гостиную, аккуратно закрывая все окна.

Животное спокойно забирается во тьму перевернутого бака. Его легкие заполняет аромат смерти. Перед ним лежит груда трупов: полевки, лягушки, змеи. Аккуратно и методично оно вспарывает мягкие гниющие тушки, сначала передними лапами, потом задними, с механической точностью измельчает плоть и втирает разложение в мех и под каждый изящно изогнутый коготь.

В сорока милях от него Старик наблюдает, вдыхает ароматы смерти, ощущает, как мерзость проникает под ногти его собственных рук. Прекрасно; это может помочь в завтрашнем деле. Немного яда никогда не помешает.

Двадцать второе июля

Амос Райд держал под мышкой мешок бордоской смеси от огуречной гнили, молодой Аврам Стуртевант покупал уже третью банку малатиона против неожиданного нашествия тли, а Нафан Лундт пополнял запасы патентованного средства от вредителей, чтобы избавиться от гусениц и улиток, которые успели уничтожить треть его помидоров. Местные фермеры не стеснялись обрабатывать свои поля химией, все сомнения касались исключительно финансовой стороны вопроса. Пестициды стоили дорого, но в сложившейся ситуации людям приходилось на них рассчитывать в надежде спасти хоть что-то. Год очень быстро превращался в неудачный. Это явно было видно по лицам покупателей, слышалось в их голосах.

Не радовался даже Берт Стиглер, дела у которого сегодня шли особенно бодро. Они с женой жили в основном на жалование, прибыли и потери магазина почти никак не отличали их от остальных. Кроме того, посаженные Ирмой – замужней дочерью Берта – патиссоны практически за ночь уничтожили какие-то особенно прожорливые жирные серые слизни, которые никогда раньше не водились в округе.

– Слыхали, что стряслось у Вердоков? – спросил Стиглер, пробивая покупку Аврама Стуртеванта.

– Я был так занят собственными полями, что не знаю даже, что там творится у других, – ответил Стуртевант.

– Так я расскажу, – рявкнул с другого конца помещения Нафан Лундт. – Корова лягнула Лизу в голову, когда та попыталась выдоить из нее хоть каплю молока.

– Да что ты говоришь! Господь милосердный, как она себя чувствует?

– Поганенько, – сказал Лундт. – Кое-кто считает, что она не дотянет до воскресенья.

– Мы все молимся за нее, – добавил Амос Райд. – Ничего другого не остается.

– Мы тоже будем молиться, – сказал Стуртевант. – А мой брат об этом знает?

– Сейчас сам у него и спросишь, – заметил Стиглер, который смотрел на улицу сквозь сетку на двери. – Вон он идет.

На крыльце раздались тяжелые шаги Иорама. Он был высоким, представительным мужчиной с тяжелыми черными бровями и черной бородой. Но сегодня он казался бледным и больным.

– Да, – сказал он, услыхав о том, что случилось с Лизой, – я как раз пойду к ним этим вечером, чтобы молиться с братом Адамом и их дочерью, – в голосе Иорама звучала тревога, но по краткости ответа было ясно, что его беспокоит что-то другое.

– А как себя чувствует сестра Лотти, – спросил Райд, – в такое нелегкое для нее время?

– Полагаю, не хуже, чем следовало ожидать, – с мрачным видом ответил Иорам.

– Честно сказать, я ожидал от нее большей стойкости, но… – он пожал плечами. – Видимо, ребенок уж больно крупный. Роды будут тяжелыми. Но мы с Лотти все примем со смирением. Какова воля Господня, так и случится.

Он двинулся вдоль полок, рассматривая хозяйственные товары; мужчине было в новинку выбирать товары, которыми до беременности занималась его жена. Оказавшись в соседнем проходе, Иорам столкнулся нос к носу с Лундтом, единственным мужчиной, который мог сравняться с ним ростом.

– Приветствую, брат Иорам, – сказал Нафан. – Мы с Анной молимся за сестру Лотти.

Иорам коротко кивнул.

– Это хорошо, брат Нафан. Сейчас нужно молиться как никогда.

– Истинная правда, – откликнулся Лундт. – Слыхал, какая беда стряслась вчера у Хама Стадемайра? И такое же творится совсем рядом со мной, у Вафуила Райда. Никогда не видел столько змей вместе – будто в земле Тофет. Старик Вафуил вовсе отказывается выходить из дома.

– Это пройдет, – ответил Иорам. – Все на свете проходит. – В его голосе не было особой надежды.

– Конечно, – продолжал Лундт, следуя за ним вдоль полок. – Господь заботится о богобоязненных. Но если сложить все, что случилось… – Он начал загибать толстые пальцы: – Поговаривают, что по дороге до Аннандейла появилась собачья свора, которая бросается на всех, прямо как Фенкелевский кобель вчера. А что случилось с бедной сестрой Лизой… – Он покачал головой. – И наверняка это не в последний раз, потому что все коровы у Вердоков как взбесились.

– И у Матфея Гейзеля тоже, – сказал из-за прилавка Стиглер. – Говорит, они вот-вот снесут дверь амбара.

– Вот так вот, – продолжил Лундт, – на всех нас свалились какие-нибудь беды…

– А с утра приходил Вернер Клапп, – перебил его Стиглер. – Сказал, что у него какая-то беда с курями. Он только вчера продал четверых Сарру Пороту с женой, а теперь боится, как бы они не потребовали назад деньги, когда поймут, что куры-то не несутся.

– Так вот мы и подумали спросить, что ты об этом скажешь, брат Иорам, – продолжал гнуть свое Лундт. – Когда у людей случаются беды вроде наших…

– Человек рожден для бед и страданий, – сказал Иорам, – и через несчастья открывается путь в царство Божие. Ты и сам знаешь, брат Нафан. Господь нас испытывает.

– Так-то оно так, – откликнулся Лундт, – но не может ли Он слать нам предупреждение? Я говорю о том, кто пришел в наши общину этим летом, о горожанине, который называется именем нашего пророка.

– Я знаю, о ком ты говоришь, – сказал Иорам. – Не нужно так со мной хитрить. Я с самого начала знал, что у тебя на сердце, потому что и меня беспокоит то же. Хочу послушать, что скажет брат Сарр в свое оправдание, – не забывайте, на этой неделе служба пройдет у него на ферме, – и в это воскресенье я как следует присмотрюсь к этому его гостю. Тогда и узнаем, что повелит нам Господь. Но до той поры ничего другого не остается. Помни, «блажен бодрствующий…»

– Аминь, – откликнулись остальные, не слишком удовлетворенные таким ответом, а Иорам продолжил рассеянно изучать полки, думая об оставшейся дома беременной жене.

* * *

Сарра Порота тоже настигли беды, как будто копившиеся на горизонте тучи наконец собрались прямо у него над головой. Его одолело множество мелких неприятностей, и теперь он сомневался в будущем своей фермы. Хотя выжившая курица из первой четверки снова начала нестись, ее яйца были отвратительными, мягкими и почти прозрачными и тряслись как желе, если взять их в руку. Сарр раз за разом напоминал себе, что такое случается нередко, и избавиться от проблемы можно за какую-то неделю, добавляя в пищу больной птицы скорлупу здоровых. Но мысль о гнезде, заполненном яйцами, такими же мягкими, как его собственные, наполняла его отвращением. В них было что-то непотребное, противоестественное, какая-то мерзость пред лицом Господа. Дебора попыталась убедить его в том, что их можно есть без всякого вреда, но Сарр разразился проклятиями и швырнул яйца об утоптанную землю возле амбара. Теперь он понимал, что вел себя как избалованный ребенок, и стыдился этого, но извиняться было уже поздно.

Лучше уж пусть будут мягкие яйца, чем вообще никаких, но четыре курицы, купленные в среду, пока не снесли ни одного. Может быть, они просто еще не привыкли к новому месту? Порот так мало знал о фермерстве, что не был ни в чем уверен. Возможно, им просто нужно обжиться? Как бы там ни было, Порот уже решил: если к концу недели новые курицы не начнут нестись как следует, он отправится к брату Вернеру и потребует вернуть деньги.

Деньги. Этот вопрос был самым серьезным и болезненным. И сегодня утром случилось именно то, чего Сарр боялся больше всего: Фрайерс пришел к ним и сказал, что уезжает. Все это время Пороты обращались с ним как с гостем, а не простым жильцом, и даже приютили на последние две ночи под собственной крышей. Этим утром за завтраком Фрайерс взял обычную свою громадную порцию, потом прокашлялся и объявил, что этим воскресеньем собирается съехать.

И все из-за чего? Просто потому, что испугался этой проклятой кошки.

– Вы сами говорили, что в нее вселился дьявол, – напомнил Фрайерс фермеру. – И, кажется, я сам начинаю в это верить. Как бы там ни было, мне не особенно хочется возвращаться во флигель, зная, что где-то рядом гуляет тварь, которой нравится рвать сетки на окнах.

– Нельзя убегать от дьявола, – заспорил Порот. – По крайней мере, не на своей земле. Нужно встать и вступить с ним в битву.

– Это ваша земля, – сказал Фрайерс, – а не моя. Вы бейтесь с дьяволом. А я поеду домой.

Ну что же, Порот уже предчувствовал его предательство. Предыдущей ночью он говорил об этом с Деборой. Предупредил, что горожане разворачиваются и убегают при первом намеке на беду. В конце концов, у них нет Бога, веры в поддержку небес, которая могла бы их укрепить. Даже лучшим из них нельзя верить.

По крайней мере, Порот держался достойно и не стал ни спорить с Фрайерсом, ни умолять его остаться.

– Полагаю, вам виднее, как поступить, – сказал он, протягивая руку через стол и пожимая Фрайерсу пухлую ладонь. – Могу лишь пожелать вам всей возможной удачи, – Он говорил мягко и вел себя как положено истинному христианину, хотя на самом деле его охватил ужас, почти отчаяние. Издевательский голосок в голове повторил: «Всей возможной удачи». А потом прошептал: «Тебе конец».

– Любовь моя, – сказала Дебора, когда Фрайерс вернулся к себе в комнату, – значит, нам недостанет по крайней мере пятисот долларов. Как думаешь, не выйдет ли…

– Все это неважно! – отрезал он грубее, чем хотел. – Мы просто найдем деньги где-нибудь еще. Господь заботится о добродетельных.

Порот отправился вниз по склону к кукурузным полям, все еще размышляя об отъезде Фрайерса, и тут ему на глаза попалась деревянная коптильня между амбаром и ручьем. Фермер всегда избегал ее из-за спрятанного где-то внутри осиного гнезда, но теперь старое здание показалось ему вызовом, способом избавиться от яростного разочарования; так он мог сделать хоть что-то, чтобы очистить землю. Сарр взял в амбаре метлу и заглянул в небольшое помещение через полуоткрытую дверь, готовясь в любой момент отступить. К его удивлению, гнезда нигде не было видно. Только заглянув в темный дымоход, – теперь он никуда не вел, так сверху его давным-давно закрыли гонтом, – Порот заметил на балке под самой крышей бледно-серую массу, по форме и размеру напоминающую человеческий мозг.

Фермер тут же сообразил, что так просто сбить гнездо не выйдет; оно оказалось слишком недосягаемым. Добраться до него можно было только тем же обходным путем, что использовали насекомые: через приоткрытую дверь и вверх сквозь щель в потолке. Прекрасное место, чтобы прятать деньги, но у Поротов не было ничего ценного. Фермер без особой надежды ткнул метлой в дымоход, за что одна из ос тут же болезненно ужалила его в правую руку у основания большого пальца.

С решительным видом Порот ушел на заброшенное поле и принялся убирать камни, не обращая внимания на боль, но тут, как вестник к Иову, явился встревоженный Амос Райд и сказал, что тетку Сарра, Лизу Вердок, во время дойки ударила копытом корова и теперь женщина лежит при смерти. В невероятной тревоге они с Деборой сели в автомобиль и следом за Амосом поехали по дороге к городу, потом вверх по холму, к ферме Вердоков. Невероятно бледная тетя Лиза лежала без сознания на постели; ужасающее багровое вздутие у нее на виске казалось голодной тварью. Рядом сидели в изнеможении ее дочь Минна и несчастный Адам Вердок, который от горя едва мог говорить. И, видит Бог, за последнюю неделю на его долю и без того выпало столько несчастий, после того как скотина перестала доиться. Порот взглянул на лежащую без сознания женщину, и его охватил невыносимый ужас. На секунду его посетила мысль: «Если не отвезти ее в больницу, она умрет…» Но мысль эту явно подсказал ему дьявол, она была пережитком тех лет, что он провел в греховном мире вне общины. Теперь он знал, что молитва работает не хуже полированной хирургической стали.

И они погрузились в молитву. Все пятеро встали на колени вокруг постели и безмолвно молились почти час. И тогда Сарру раскрылась самая ужасающая тайна: в то время, пока остальные молились, он боролся со страхом потерять ферму, и издевательский голосок в его голове нашептывал: «Деньги… конец… прокляты!»

Из-за него священное собрание, которому он должен был посвятить себя со всей преданностью, какой достойна единственная сестра его отца, было осквернено. Вина лежала на нем одном. Он отыскал грех, но не под своей крышей, а в собственном сердце.

Сарр стоял в одиночестве, опершись на припаркованный за амбаром автомобиль. Он оглядел жалкие стебли кукурузы, которая уже стала жертвой всех возможных вредителей и до сих пор была ниже, чем полагалось к этому времени года, и впервые в жизни задумался о том, что будущее готовит для него, для Деборы, для всего Братства. Не покинул ли их Господь? Не запустил ли дьявол свои когти им в души? И если так, то чья это вина?

Порот с мрачным видом пнул землю у себя под ногами. Какая ирония, что в это воскресенье Братство собирается провести службу именно здесь! Это место совсем не подходило для благословений. Его земля была проклята.

* * *

Студент посмотрел на часы – ровно два часа дня – и открыл дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен». Включил свет, пересек небольшое загроможденное помещение и отпер шкафчик, где хранились рулоны линованной бумаги. Взяв чистый рулон, вернулся в основной зал, к постоянной выставке записывающих инструментов кафедры геологии, соединенных кабелями с вертикальным сейсмографом в подвале. Еще одним ключом студент отпер большой стальной шкаф и сдвинул тяжелое стекло, защищающее самописец от пыли и помех в помещении. Бумагу следовало менять ежедневно в одно и то же время, причем быстро. В 1979 году кафедра не сумела записать одно из крупнейших землетрясений за историю центрального Нью-Джерси из-за того, что студент замешкался с рулонами.

Когда молодой человек поднял тонкое металлическое перо, на бумаге осталась неровная закорючка, как будто округу слегка встряхнуло. Студент медленно повернул металлический барабан, вытянул предыдущий рулон, установил новый и закрепил край бумаги в металлических зажимах. Вернув на место перо, он вытащил из кармана ручку и написал на новом листе несколько слов: дата, время, затухание или сила сигнала и название сейсмографической станции – ПРИН, то есть Принстон. Потом закрыл стеклянную крышку и запер шкаф.

Поглядев на вчерашнюю запись, студент пригляделся к тонкой черной линии, которая проходила поперек всего листа, как будто чертила какой-то горный хребет. Да, тенденция началась еще в прошлом месяце и сохранялась всю неделю, и даже без триангуляции с другими станциями в Ламонтской сейсмической сети он, что означали эти линии: небольшие сотрясения чуть севернее центра штата.

Следующие полчаса молодой человек заносил данные в формы учета геологических исследований, потом убрал рулон с самописца в кладовку. Все еще проводя в уме вычисления, он направился по коридору к двери с надписью «К. Галлагер, руководитель», постучал дважды и вошел.

Внутри сидел не профессор Галлагер, а выпускник, нанятым кафедрой на лето. Он принял бумаги и принялся их разглядывать.

– Надо же, один и четыре. Немного повысилось, да?

Первый студент кивнул.

– Да, в среду было один и два. Сотрясения усиливались всю неделю. Мы не должны никому об этом сообщить?

Его товарищ потер подбородок.

– По инструкции, нам нужно написать отчет, только если показания будут выше трех, потому что такие сотрясения уже могут нанести какой-то вред. Иначе просто зря напугаем людей. – Он снова посмотрел на цифры и нахмурился. – Тенденция, разумеется, довольно интересная… Но тут трудно сказать заранее, то ли оно еще год продержится на один и четыре, то ли завтра уже затихнет. Кэл все равно не вернется раньше августа, а мне не хочется без него связываться с газетами. – Он открыл ящик стола и уложил туда бумаги. – Кроме того, – добавил он, возвращаясь к работе, – люди даже не замечают сотрясений слабее трех. Их чувствуют только животные.

* * *

Сегодня заночевал во флигеле – моя последняя ночь на ферме. Уже жалею, что не остался в доме и на этот раз, но мне было так стыдно из-за своего отъезда, что хотелось оказаться как можно дальше от Поротов, а теперь уже поздно проситься обратно. Я не намереваюсь выходить наружу и оставлю свет включенным на всю ночь.

Услышав, что я уезжаю, Дебора ужасно расстроилась. Может, я неверно читал ее чувства. Возможно, я нравлюсь ей куда больше, чем мне казалось. Сарр как будто вовсе не удивился, и хотя он мог быть на меня в обиде, показать это ему не позволила гордость. Вообще, он вел себя очень вежливо. Даже отказался от платы за еще одну неделю, которую я предложил в качестве извинения, хотя деньги ему сейчас наверняка не помешали бы. Еще он одолжил мне на ночь свой серп, чтобы мне было не так страшно оставаться одному. Он точно удобнее, чем топор, который я взял с собой в прошлый раз. Но я очень надеюсь, что он не пригодится.

* * *