– Взрывать будут мою дочь, не вашу.

– Никто никого не взорвет. Мы подложим в чемодан с деньгами канистрочку со снотворным газом. Без цвета, без запаха. Он откроет, а ему – в рожу. Действует мгновенно.

– У него могут быть сообщники. Такие, которые тоже действуют мгновенно. То есть не рассуждая. И на всех вашего газа не хватит.

– Вы хотите, чтобы мы помогли вам? Хотите или нет?

– Конечно хочу. Но разве нельзя…

– Нет, нельзя. Положитесь на нас. Кстати, этот закон, про который вы ему рассказывали, – в каком штате он введен? Еще ни в каком?… Фантазия?… Взяли из собственной радиопередачи? Очень плодотворная мысль. Не пришлете ли нам текст? Я уверен, что наш босс заинтересуется. Очень, очень эффективная затея. Мы вас используем в будущем. Нам такие нужны…

Муж-1-3 осторожно взял трубку-спиннинг из рук застывшего Антона, щелкнул выключателем. Они посидели рядом молча, словно пассажиры, вошедшие в вагон, исподволь готовящие себя к тому, чтобы отдаться целиком на волю чужих, невидимых машинистов, которые повезут их по невидимым рельсам, то замедляя, то разгоняя по своей прихоти, и, дай Бог, доставят невредимыми куда им надо. Знать бы только – куда надо.

Антон подумал, что со времен Большого несчастья он не видел Горемыкала так близко – лицом к лицу. «А-а, ты вообразил, что с тебя уже нечего взять, поуспокоился, – говорил знакомый усмешливый оскал. – Забыл, что ли, что живому от меня не уйти. Потому что всякая жизнь, даже такая жалкая, как у тебя, – это боль. Разной длины, толщины, цвета. Этакий полевой букет из больших и маленьких цветочков боли. Завернутый в листья страха».

– …А однажды, – говорил муж-1-3, – Голдина компания до того меня своими насмешками довела, что я пошел в бар и напился. И встретил там механика из моей типографии. Чарли Сиртаки. Из греков. Говорю ему: «Чарли, скажи правду – кровосос я или нет? Настоящий я эксплуататор или не самый еще худший обдирала?» А он мне говорит: «Да уж, Харви, мы давно хотели с тобой обсудить это. С хваткой у тебя плохо. Не умеешь ты нас брать за горло и за все другие места. Если так пойдет, мы ведь разорим твою типографию и сами без работы останемся. Есть же, наверное, какие-нибудь вечерние курсы усовершенствования эксплуататоров. Ты бы пошел подучился. А то быть беде».

– Я, пожалуй, съезжу в Брайтон, – сказал Антон.

– Не сходи с ума, – сказал муж-1-3.

– Оле не говори, когда она проснется. И сержанту Барнсу тоже.

– Ты все завалишь. Спугнешь их или, того хуже, доведешь до истерики.

– Скорее всего я и не найду там ничего. Не станет же он действительно ждать у телефона.

– Гляди – загубишь дочь.

– Времени ведь еще полно. Не сидеть же до вечера сложа руки. Да и не верю я в то, что их снотворный газ сработает. Им небось просто хочется новую игрушку испытать.

– Правду, видать, Ольга про тебя говорила.

– Какую машину мне можно взять – «додж» или «тойоту»?

– Она говорила, что в тебе есть какая-то стена, как в Китае, и если ты за нее зайдешь, тебя уже никакими словами оттуда не достать.

– Голда в детстве однажды заперлась в уборной и как-то так повернула замок, что не могла открыть. А мы как раз куда-то вышли. Она так там вопила и билась, что соседи услыхали и прибежали ломать дверь. Она не выносит быть взаперти.

– Хорошо, возьми «тойоту». Ключи в пепельнице. Правое стекло не опускается. И гудок не гудит. А так ничего. Доедешь. Если что-нибудь узнаешь, позвонишь?



Вывеска бензоколонки «Саноко» была вознесена двумя столбами так далеко в небо, словно строитель хотел сделать ее пластмассовую незапятнанность недосягаемой даже для голубей и воробьев. Если бы когда-нибудь вернулись отвергнутые эпохой дирижабли, они могли бы швартоваться прямо к этому небесному причалу, опускать вниз шланги, накачиваться бензином и гелием. «Вы отдаете себе отчет, что вы живете на бомбе? – говорил обычно Антон, когда ему доводилось продавать страховку владельцам бензоколонок. – Или на бочке с ядом. Я говорю не только о пожаре. Вы можете долго ничего не замечать, но крошечная трещина в сварке под землей, и бензин незаметно утекает в почву, отравляет все вокруг. Такой случай был недавно на Лонг-Айленде. Владельцы окружающих домов высудили у заправочной два миллиона».

Служащий закончил смывать трупы жуков, слепней и мошек, налипшие на ветровое стекло за короткий проезд до Брайтона, терпеливо ждал.

– Долейте заодно и масла, – сказал Антон. – И охладитель не мешает проверить.

На вид служащему было лет шестьдесят. Седина выглядывала из-под фирменного бейсбольного картуза неровным венчиком. Разорился, овдовел, проигрался, спился? Двигался он подчеркнуто быстро, чуть ли не вприпрыжку, словно старался показать, что мальчиковая работа его не тяготит и вполне по силенкам.

– Вы хорошо знаете Брайтон? – спросил Антон, отсчитывая деньги.

– Двадцать лет здесь живу, сэр, – сказал старик-мальчик, с недоверием разглядывая лишнюю – чаевую – пятерку.

– Я влип тут по-дурацки. Прочел объявление в газете. Договорился по телефону о встрече, записал адрес и фамилию, а бумажку оставил дома.

– Бывает, сэр. Крайне признателен, сэр.

– Страшно неохота ехать обратно. Парня зовут Педро. Или Пабло. Он откуда-то из Южной Америки.

– О, этих тут понаехало за последние годы – тьма-тьмущая. Работу уже не ищут, сразу прут за пособием.

– Договорился купить у него лодочный мотор. Кажется, он еще и радиоаппаратурой занимается. Коротковолновые приемники, передатчики.

– Есть тут один такой радиоумелец. Только он говорил, что его зовут Армандо. Хозяин его нанимает иногда, если в машине приемник барахлит. Невысокий такой. И будто все время принюхивается. Вроде он и сегодня появлялся здесь.

– Может, это он? Я-то его никогда не видел, только по телефону говорили. Не знаете, где он живет?

– Однажды я его подвозил. Дайте-ка вспомнить… Кажется, так: поедете по этой дороге и у второго поворота – налево. Через квартала два-три увидите цветочный магазин. За ним – проезд. Там в тупике – двухэтажная развалюха с жильцами. Год назад он там жил.

– Огромное спасибо.

– Только заставьте его при вас проверить мотор. Хоть в ванной, хоть в бочке. Эти понаехавшие – народ прожженный. И если не понравится, возвращайтесь сюда. Я вам подыщу продавца с настоящим товаром.

– Непременно.

– Если мы, американцы, не будем держаться друг за друга, они нас всех выжмут куда-нибудь в Канаду. Или еще подальше.



С первого взгляда возникало впечатление, будто дом оплетен строительными лесами. Потом делалось ясно, что это просто лабиринт наружных лестниц. Казалось, они шли не только к каждой двери на втором, на третьем этаже, но и к каждому окошку. Фамилии рядом со звонком были стерты, замазаны, перечеркнуты, неразличимы. Антон на всякий случай достал свою старую визитную карточку – «Себеж Инкорпорэйтед, страхование от бед грядущих и минувших», постучал в дверь. Никто не ответил.

Он начал подниматься наугад по одной из боковых лестниц. Снизу было невозможно понять, куда она идет. Растрескавшиеся под солнцем перила грозили тысячью притаившихся заноз. Дойдя до второго этажа, он услышал голоса. Мужской голос сыпал словами так быстро, словно хотел заполнить ими, заткнуть все промежутки и щели времени-пространства, не оставить собеседнику ни одного просвета, куда бы можно было сунуться с возражением. Женский голос отвечал негромко, жалобно, не надеясь дождаться пауз, плывя поверх и по сторонам пулеметно-словесного града.

– Опять я во всем один я всегда я не слушал я не сделал я перепутал должен должен должен а когда меня будут слушать когда мне будут должны за все что вы со мной сделали за все что у меня отняли за все ваши дома автомобили яхты за всех ваших слуг собак лошадей за все ваши кожаные пиджаки телевизоры «сони» в полстены за все ваши танцы курорты охоты за все диснеи голливуды карибы, – выкрикивал мужчина.

Антон узнал голос Пабло-Педро.

Что говорил женский голос, он понять не мог, потому что слова теперь заглушались всхлипыванием.

«Это не по правилам, – мелькнуло у Антона. – Похищенных нельзя держать в том же доме, где живешь. Не было таких сценариев».

Он перелез через перила и спрыгнул на деревянный балкончик второго этажа. Игла страха беззвучно строчила в груди, оставляя длинный болезненный шов с левой стороны. Женский плач сверлил уши. Он побежал по расхлябанным просвечивающим доскам. Он ударил плечом в дверь. Дверь была не заперта, и он чуть не упал. Он стал на пороге и поднял руки. Визитная карточка все еще дрожала в пальцах, как крошечный флаг капитуляции.

– Я один, совсем один, никого нет ни за мной, ни внизу, ни в машине, давайте обсудим спокойно, деньги будут, деньги – дело наживное, сегодня их нет, завтра появятся, – бормотал он.

Педро-Пабло прижался спиной в угол и достал из висевшего на стене балахона пистолет. Он целился в пришельца из пистолета. Дуло ходило вверх-вниз, и Антон ощущал тупой конец этой огнестрельной траектории то лбом, то животом, то третьим-лишним. Комната выглядела как радиолавка после ограбления. Или после взрыва.

– Так я и знал, так и думал. Все у вас на обмане, все на хитрости, – выдавил из себя Педро-Пабло. – Но я ведь вас предупреждал. Предупреждал я или нет, чтоб без фокусов? Шаг вперед. Еще один. Закройте дверь. Линь Чжан, дай-ка подушку. Я его пристрелю через подушку. А то соседи опять будут жаловаться, что мы шумим.

Только теперь Антон решился повернуть голову. Заплаканная китаянка смотрела на него из другого угла комнаты. Длинные полосы испещренной иероглифами бумаги стекали со столика-конторки перед ней.

– Мистер Себеж. Не слушайте его. Пожалуйста. Ничего не бойтесь. Он не выстрелит. Не имеет патронов. Я вынула все. И спрятала. Это ужасно. Может купить пистолет. Любой мальчишка. Опасная страна. Оружие возбуждает их. Хуже наркотиков. Женам приходится караулить. Все время быть начеку.

– Какая ты мне жена?! – закричал Пабло-Педро. – Я развелся с тобой уже восемь раз ты меня взяла обманом за деньги бессовестно надула делала вид что ты из Красного Китая а оказалась из паршивого Гонконга это ложное рекламирование подсудное дело в нашей загнивающей империи отдай сейчас же патроны не то я изорву все твои гранки и верстки заставлю голодать как голодает все прогрессивное человечество.

– Я не понимаю. Мистер Себеж. Ложное рекламирование? Объясните ради вашего прославленного Христа. Всего пять лет в этой стране. Не укладывается в голове. Кто кому платил деньги? я тебе? ты мне? Вся моя семья платила. Откладывала десять тысяч долларов. Американских. Три года. Я должна выйти замуж в Америке. Это я тебя купила. Имею право вернуть товар. Только куда. Не имеет одной почки. Никто не предупредил. На спине портрет Че Гевары. В три краски. Даже имя мое не мог запомнить. Мы пришли оформлять брак, а он не может вспомнить. Не знает, как зовут невесту.

– Уговор был, что мы разведемся через год!

– Это невозможно. Ты сам знаешь. Эмиграционное управление. Аресты, аресты, аресты. За фиктивные браки дают пять лет. Меня вышлют. Тебе привесят новый приговор. Ты этого хочешь? Тебе мало двух лет за махинации с чеками? Ты ведь уже сидишь.

Это правда, мистер Себеж. Вы сейчас в гостях у заключенного.

Педро-Пабло с гордостью задрал штанину и показал пристегнутую к щиколотке коробочку.

– На нем проводят испытание. Последнее изобретение. Еще не совсем заключение «под окошком», но почти. Если коробочку отстегнуть, в полиции звонит звонок. И если уйти на пять миль от участка – тоже. В древности к ноге приковывали ядро. Я читала. Теперь радиопередатчик. Чтобы не платить за камеру. И за еду в тюрьме. Зарабатывай сам. Ищи работу. Но не дальше пяти миль от дома. А что если и за пятьдесят миль не найти? Не их дело.

– Как же он собирался ехать на озеро, управлять радиолодкой, получать выкуп?

– Озеро недалеко. Мы ходим туда купаться. И ничего – полиция не приезжала. А конверт в «Ольгу» должна была отвезти я. Потом следить за вами. Давать команды. План неплохой. Голова работает. Иногда. Но жадности слишком много. Не понимает богачей. Не хочет знать их трудностей. Деньги считать умеет только до тысячи. Дальше все сливается. Хоть двадцать тысяч, хоть пятьсот. Не различает.

– Где Голда?! – неожиданно для самого себя рявкнул Антон. – Куда вы дели мою дочь?

– Ради Бога! Не так громко, мистер Себеж, ради Бога! Соседи всегда сердиты. У них свои огорчения. У нас – свои. У кого больше? Кто знает. Но они жалуются. Домохозяину. А мы – нет. Они хотят, чтобы мы уехали. Но куда? Квартплата растет. Я корректирую весь день. Десять часов, двенадцать, пятнадцать. Но все равно не хватает. А у него – одни только прожекты, прожекты. Разбогатеть! Одним ударом! За один день! Я умоляла его. Похищение безнадежно. Не связывайся. Но разве он слушает меня? Если говорит сама Голда – это для него как глас свыше.

– Голда уговаривала его похитить себя?

– Не совсем. Сначала она хотела застраховать свою жизнь. В нашу пользу. А потом исчезнуть. Так было нужно. Но это не вышло. Нужно больше времени. Она сказала, что отец бы ей устроил. То есть вы. Но вы-он больше не работает.

– Почему ей надо было исчезнуть?

– Она явилась к нам. Неделю назад. Сказала, что ей надо срочно уехать. У нее какие-то неприятности. И ей захотелось, чтобы мы заработали. На ее бегстве. Она нам очень сочувствовала. Вы же знаете. Ей всегда хотелось помогать. Униженным и оскорбленным. А мы в этом смысле в самом нижнем оскорбленном низу. Среди ее знакомых. Нас унижает общество. Но мы и сами друг другу добавляем. Так что получается вдвойне. Но никто никого не похищал. Пабло-Педро придумал похищение, когда она уже уехала. Я сказала ему: «Требуй двадцать тысяч». Ведь двадцать тысяч вы бы заплатили, правда? А этот решил заломить полмиллиона. Ненасытный. Вот и доигрался.

Антон – без сил, без воли, без злости, без мыслей – опустился на придвинутый к стене матрас.

– Куда же она уехала?

– Я скажу вам, мистер Себеж. Скажу все, что знаю. Но только уговор. Одно условие. Что вы не станете доносить в полицию. Пожалуйста, не надо, не надо, не надо. Обещайте. Ведь кто все затеял? Ваша же дочь. Страхование с целью обмана. Это преступление. Пабло сам бы не додумался. Она подбила его. На обман и вымогательство. Это очень нехорошо. Могут присудить на три года. Если до этого был хороший-хороший. Не было других грехов. У нее были. Но у нее не было арестов. Ей все сходило с рук. Она очень белая и без акцента. А уж ему-то вот закатают все пять. Хотя для меня это, может быть, очень хорошо. На пять лет я буду в безопасности. От его прожектов и пистолетов. Спокойно дождусь получения гражданства. Буду корректировать только восемь часов в день. Зачем я стараюсь?

– У Голды был арест! – крикнул Пабло-Педро-Армандо. – Ее арестовал морской патруль.

– Ох, ох. Будто я не знаю. Это он про визит команды крейсера. Встреча моряков и студентов. Весь город полон мальчиков. Стройных. Во всем белом. Вокруг Голды – пять или шесть. В кафе «Доминик». «А кто из вас нажимает на кнопку?» – спрашивает ваша Голда. «Какую кнопку?» – «Пусковую. Ракеты». Ей показали. И она облила. Итальянским соусом. Всю белую форму. В знак протеста. И они ее вывели. Взяли под руки и вывели на улицу. А мальчик заплакал.

– Все равно – арест! Все равно – агрессор! Я бы его не соусом, я бы его кипятком облил!

– Он в Голду влюблен. Все ей прощает. Она – отчаянная. За ней следит Агентство. Она водится с русскими. Даже была в посольстве. Ездила в Вашингтон. Она героиня. Ей цены нет. Двадцать тысяч – мало. Сто давай. Двести. Полмиллиона. Почему не миллион?

«Ничего здесь не изменилось, – подумал Антон. – Ничего. Антикварный магазин, кафе „Доминик\", протесты. Стук теннисных мячей на кортах. Стриженные ежиком морячки, раз в год заполняющие вечерние улицы. Как визитеры из старинных фильмов, где все было только черно-белым, добро-злым, храбро-трусливым. Как будто приезжают проверить, стоит ли еще эта беспечная гуляющая толпа того, чтобы защищать ее где-то там, в далеких морях, бронированными крейсерами, юркими ракетами, тонкими, торчащими из-под белых рукавчиков руками».

– Что это за поездки в посольство? Какие русские? Вы сами-то их знаете?

– Здесь их сейчас много. Учатся и преподают. Культурный обмен. Обмен знаниями. И еще чем-то. Чем нельзя меняться. Но трудно провести черту. Какой-нибудь фотоснимок. Чертеж. Ксерокопия. Каждый хочет подзаработать. Ведь это лучше, чем наркотики. А русские платят. И потом, им нужно отправлять. Но почтой плохо. Они не доверяют. Так привыкли. А Гол-да все ездила в Вашингтон. К вашей второй жене. И они ее попросили. Раз, другой. Сначала она не знала. Письма семье, детям – так они ей говорили. Потом она стала догадываться. Испугалась. Но они уговаривали. Вот это последний раз. И еще. И еще. А если нет, то они про нее расскажут. Но потом здесь арестовали одного американца.

– Не американца, а гавайца, – вставил Пабло-Педро.

– Разве это не все равно?

– Гавайи – оккупированная страна. Придет время, мы ее освободим.

– Хорошо. Пусть гавайца. И тогда один русский сразу исчез. Уехал болеть домой. А другой русский сказал ей, что ей тоже надо уехать. Потому что тот гаваец ее знал. И это называется прокол. А все проколотые должны сразу уезжать. Но она не хотела ехать. Очень не хотела. Но говорила, что иначе нельзя. Мы не знаем куда. Пабло думает – в Гавану. Так бы ему хотелось. «Моя любовь – в Гаване». Но я думаю, что дальше. Например, в Прагу. Или даже в Москву.

«Интересно, можно ли было бы страховать от побега детей, – привычно думал Антон. – Скажем, до восемнадцати лет. Конечно, желающие нашлись бы. Проблема, как всегда, в одном: как защититься от жульничества? Родители могут тайно услать свое чадо куда-нибудь к тетке в Дакоту и заявить, что оно бежало. А если не выплачивать всю премию сразу? Выплаты делаются помесячно, с раскладкой на десять лет? И не родителям, а частному детективу, который занимается поисками? И как только чадо найдется, выплаты прекращаются. Тогда жуликам придется по-настоящему расставаться со своими детьми, чтобы что-то заработать. Много ли найдется таких? С другой стороны, не объявятся ли ушлые детки, которые явятся к родителям заранее и заявят: „Мом, дэд, я решил отвалить от вас навсегда, и остановить меня вам не удастся. Так почему бы нам хотя бы не заработать на этом несколько тысчонок?\"»

– Хорошо, я не буду доносить полиции, – сказал Антон. – Но я хочу, чтобы и вы никому не рассказывали. Нет никакой необходимости, чтобы мать Гол-ды знала, что ей грозит какая-то опасность. Нужно было уехать – и все. А ее так называемые друзья решили воспользоваться этим обстоятельством и устроили небольшой розыгрыш. На двадцать тысяч, на полмиллиона – какая разница? Им просто хотелось узнать сегодняшние расценки на родительскую любовь.

– Мои бы не стали платить, – сказала китаянка. – Только обрадовались бы. Иначе нужно выдавать меня замуж. Платить приданое. Огромные деньги. Другое дело – отдать замуж в Америку. Это тоже дорого. Конечно. Но это – как положить в банк. Потом будет большой доход. Они все смогут приехать сюда. И спасутся от красных. Но, может быть, и не спасутся. Красные уже здесь. Посмотрите на меня. Я приехала раньше них. И за кого я вышла замуж? За красного.

– Я не красный, – крикнул Пабло-Педро. – Ты прекрасно знаешь. Мы – «Уравнители пути». Как сказано в Библии: «Всякий дол да наполнится и всякая гора и холм да понизятся». Лука три-пять. Уравнять – вот наша заповедь. И не только в правах и имуществе. Это лишь первая ступень. Мы идем дальше. Хирургическое равенство – вот наша цель. Чтобы не было высоких и низких, красивых и уродливых, мускулистых и щуплых…

Антон пошел к дверям.

– Мистер Себеж, минуточку. – Китаянка встала из-за своей конторки и пошла за ним. – Я хочу вам что-то показать.

Она подбежала к холодильнику и с гордостью распахнула его. Паутина пустых проволочных полок и отбрасываемых ими теней заполняла все пространство. Только на самом дне белизна была нарушена бутылкой подсохшего кетчупа и изогнувшимся, осенним лепестком сыра.

Антон колебался. Китаянка смотрела на него невинными черничными глазами. Униженные и оскорбленные больше не хотели петь под окнами, продавать спички, гадать по ладони. Она вдруг выгнула обтянутое джинсами бедро, запустила руку в карман и кинула извлеченный предмет в сторону своего фиктивного супруга. Тот подхватил на лету сверкнувший в воздухе патрон, ловко вогнал его в обойму, обойму – в пистолет и снова навел дуло на Антона. Он сиял и дышал так тяжело, словно его долго удерживали под водой, без необходимого кислорода и вот наконец выпустили, вернули к нормальной жизни, от которой нетребовательному человеку так мало нужно для самоутверждения, сущий пустяк – держать кого-нибудь на мушке.

Антон выгреб на крышку разобранного приемника остатки шальных долларов, свалившихся на него так неожиданно всего лишь день назад, но не почувствовал никакого облегчения. Денег было жалко. Вслед за прочими эмоциями проснулся, видимо, и инстинкт собственника. Он не удержался и, выходя из логова юных разбойников, злобно хлопнул дверью.

* * *

Он остановился у бензоколонки «Саноко» и позвонил. Он испытывал странное возбуждение. Жизнь, повисев несколько секунд на замысловатой цепочке – капсюль, боек, пружина, спусковой крючок, палец истеричного мальчишки, – приобрела какой-то новый блеск и ценность. Новый прилив злой готовности сражаться с Горемыкалом переполнял его. Он помнил, что телефон прослушивается, и не стал ничего объяснять подробно, только сказал, что у него есть неплохие новости и что он едет домой. Еще он добавил, что, видимо, придется звонить в Агентство.

– Нет, старина, не придется, – сказал муж-1-3. – Потому что они уже здесь. Два вполне приветливых джентльмена. Так что приезжай поскорей.

6. Афера

Дантист, задав очередной вопрос («Здесь болит? Дергает или тянет? А здесь?»), смотрел выжидательно и приветливо, но каждый раз забывал вынимать руки и инструменты изо рта пациента. Антон преданно пучил глаза, моргал, мычал. Совсем молчать – невежливо, но и начать говорить, не укусив при этом врача за палец, не получалось. Почтительная благодарность к человеку, который в пять минут своими шприцами и ватками сумел отогнать трехдневную боль, переполняла его. Дантист был старый знакомый, помнивший его еще со студенческих времен, и согласился принять вечером, сверхурочно.

За окном раскачивалась кормушка для птиц. Птичка чикади время от времени опускалась на нее, но, завидев сверкающий ад кабинета, с отвращением улетала. Антону ни разу не удалось заметить, чтобы она успела ухватить зерно.

– Подождите минут десять, пока я проявлю снимки, – сказал дантист. – Дать вам журнал? В приемной есть телевизор.

Антон помотал головой. Какой там телевизор! Прошедшие два дня и без того навалили в его память горы перемешавшихся кадров – проявлять и проявлять.

Посланцы Агентства действительно оказались людьми тактичными и по виду дружелюбными. Они несколько раз повторили, что родителям Голды Козулин-Чичиков не о чем беспокоиться, что ее саму они ни в чем не обвиняют, что она нужна им только как свидетель. Но, видимо, она испугалась даже этого. И предпочла внезапно уехать. Это немудрено – в наши дни свидетелем порой опаснее быть, чем преступником. Но не в ее случае. Здесь бы ей ничего не грозило, а там… Конечно, никакого похищения не было. Кто-то просто решил воспользоваться ее отъездом и поживиться. И они сначала не знали, где она. За ней не было постоянного наблюдения. Потом выяснилось, что она улетела в Хельсинки. Оттуда легче всего проехать в Перевернутую страну по туристской визе. Они догадывались, что ей могли посоветовать воспользоваться этой щелью, но уверенности не было. А позавчера она позвонила в американское посольство. Уже в Москве.

Она не назвала себя. Сказала только, что она американка и что просит передать ее родителям, что с ней все в порядке. Чтобы они не волновались. Дала номер телефона матери. Так они узнали, кто она. Кстати, почему она взяла такую странную фамилию. Чичиков – это родственник? Нет? Ах, предок? По ее предположениям? Так или иначе, они уверены, что она в Москве. Но русские говорят, что нет. Посольство сделало запрос. Официальный ответ пришел сегодня утром: «Мисс Голда Козулин или Чичиков советскую границу не пересекала. Звонок в посольство она могла сделать из любой другой страны. Или кто-то вместо нее». Но посольство знает: звонок был местный. Они записали разговор. Хотите послушать?

Голос Голды записался вместе с каким-то ровным глухим перезвоном, словно ему приходилось плыть через потоки московских медяков, сыпавшихся в щели телефонов-автоматов.

– …Передайте моим родителям, что со мной все хорошо. Что общежитие светлое и удобное. Пусть не волнуются. И пусть простят меня. Так уж вышло. Надо было уехать без предупреждения… И пусть не забывают… Я их помню всегда-всегда. Я напишу, когда будет можно. Здесь очень вкусное мороженое… Я их люблю и помню… Я не знаю, что со мной будет дальше… Запишите, пожалуйста, их телефон…

Всхлипнула она только один раз – на слове «мороженое». Вообще же старалась говорить четко, уверенно. Но не получалось. Звуки шли с какими-то неестественными замедлениями. Так она говорила, когда у нее болело горло и раздувшиеся гланды хватали каждое слово, как ждущие взятки таможенники.

Жена-1 попросила пустить пленку с начала. Агенты сказали, что они могут оставить всю кассету, – у них есть копия.

– Где?! – закричала жена-1 – В ваших секретных папках? В ее персональном деле? У вас на всех заведены дела, да? На каждого из нас? С нашими голосами, фотографиями, отпечатками пальцев, обрезками волос? Вы видите, до чего вы довели девочку своей слежкой? Вы слышали ее голос?

Старший агент, отвернувшись к окну и обмахиваясь шляпой, сказал, что дела у них заведены далеко не на всех, но что о деятельности профессора университета Ольги Козулин им кое-что известно. Ни для кого не секрет, что она уже двадцать лет расписывает своим студентам, как все неправильно тут и как все замечательно там, в Перевернутой стране. И в связи с этим ему не очень понятны причины огорчения профессора Козулин. Ей бы следовало только радоваться, что ее дочь наконец оказалась в таком чудном, справедливом и безопасном месте.

– Ага, значит, и про меня все известно? И я у вас под колпаком? Вы можете контролировать каждый мой шаг, каждый поступок? Я должна спрашивать у вас разрешения? Например, на поездку в Москву? Можно мне съездить повидать дочь? Пожалуйста. Я хочу вылететь завтра же. Вы не снимете меня с самолета?

– Летите с Богом. Нашего разрешения вам не нужно – вы это прекрасно знаете. Но вам нужна будет их виза. А они ее вам не дадут.

– Ха! Да я летала в Москву сто раз.

– То было раньше. Теперь – иное дело. Раз они сказали, что вашей дочери у них нет, они будут стоять на этом. И не пустят никого из родственников.

– На каком основании?

– Скажут, например, что трудящиеся их страны попросили в этом году не пускать иностранных гостей с фамилиями, начинающимися на «коз». Или что у вас подозревают новый вирус, на который у них нет вакцины. Но самая обычная формула: «Нецелесообразно». «Мы решили, что ваш приезд в нашу страну в настоящий момент нецелесообразен». Даже зависть берет. Легко работать людям.

– Я завтра же полечу в Вашингтон, в посольство. А послезавтра пошлю вам открытку из Москвы. Подошьете ее к моему делу.

– Ну-ну. Главное, дайте нам знать, если будут известия от дочери. И передайте ей, что здесь ей нечего бояться. Что ее профессора преувеличивали нашу кровожадность. Маленьких детей мы едим только по вторникам, а все остальные дни питаемся салатом и петрушкой.



После ухода агентов Антон рассказал о своем визите в разбойничью пещеру в Брайтоне. Все сходилось одно к одному, картина прояснялась. Но радоваться или огорчаться? Что было страшнее: Голда под дулом пистолета, но здесь, рядом, или Голда живая и невредимая, но за тридевять земель, за тридесять границ с колючей проволокой? И может быть, надолго, может быть, навсегда?

Решили наконец оповестить о случившемся деда и бабку Козулиных.

Дед пришел в невероятное возбуждение.

Хотя непонятно было – огорчен он, испуган, обрадован?

Он закричал, что немедленно вылетает. Что это перст судьбы. Что он знает, как вызволить заблудшую внучку. Что у него есть блистательный план. Вылетает из Кливленда первым же рейсом. И пусть без него никто ничего не предпринимает!

Ничего не предпринимать? Для жены-1 это было концом колебаний – детский упрямый инстинкт сработал, и она пошла наверх паковаться. Мужу-1-3 нужно было срочно ехать по делам в типографию, и он позвал Антона с собой (ты ведь еще не видел наш новый пресс!). Но потом заметил его раздутую щеку, его покачивания и постанывания, которые тот уже не в силах был скрывать. «Как? Зачем же ты терпел все это время? Нет денег? Ты обезумел! Вот тебе чек с подписью – поезжай немедленно!»

Удачно, что его детям достался наконец добрый отчим. До него был Рональд Железная Ладонь, муж-1-2, фанатик здоровья. При нем каждый день, каждая свободная минута детей были расписаны: когда обливаться холодной водой, когда бегать, плавать, загорать, крутить педали неподвижных велосипедов, грести, поднимать тяжести, бить ребром ладони по доске и по арбузу, лягать друг друга пяткой в живот, приседать, отжиматься.

Главной помехой здоровью считались разговоры. За столом разговоры – а особенно смех! – отвлекали от правильного усвоения калорий и грозили случайным удушьем (непрожеванный кусок раз в жизни залетает в горло каждому сотому американцу), во время ходьбы на лыжах – сбивали дыхание, при бросании мяча в кольцо – ухудшали меткость (да-да, проводились исследования: меткость разговаривающих на 25 % ниже). Вся еда, прежде чем попасть в холодильник, регистрировалась компьютером, и компьютер немедленно показывал, сколько в ней содержится жиров, сахара, витаминов, углеводов, холестерола, клетчатки. Если какого-то нужного ингредиента не хватало, приходилось возвращаться в магазин и докупать. Дети приезжали к Антону на каникулы загорелые, молчаливые и непробиваемые, как орехи.



Этот Рональд крутился вокруг них еще в студенческие времена, в первые годы их брака. Как ни странно, замужество ничуть не уронило жену-1 в глазах ее прежних друзей. Кому-то другому не простили бы, объявили бы ренегаткой, перебежчицей в стан врага. Но не ее. Она была и осталась ниспровергательницей. Просто, как и раньше, как и во всем, она зашла дальше других и приступила уже к ниспровержению ниспровержения. Этот этап был описан и предсказан в их священных книгах (отрицание отрицания). Ее брак считался самым экстравагантным и смелым поступком года.

Нет, ни тягаться, ни равняться с ней Антон не пытался. И даже когда он уговаривал ее оставить ребенка от аргентинца Рамона, это не было ни красивым жестом, ни стремлением подмазаться к их цветочной догматике, которую он тогда понимал как попытку постепенного перехода к размножению посредством опыления. Не подавал ли здесь голос его заскок, сдвиг, извращение, о котором он тогда еще лишь смутно догадывался, потому что не с чем было сравнивать? Тоже вряд ли. Просто мысль о будущем, еще никем не виданном, никого не видавшем человечке наполняла его незнакомым волнением. Это было живым знаком того, что там впереди, в густой чащобе грядущего, могли обитать не одни лишь Горемыкалы. Но она отказалась наотрез. Иметь ребенка от человека, который позволил себе похвалить князя Кропоткина (анархиста!) и усомниться в первичности материи и в законах эволюции? Ни за что.

Согласилась бы она рожать Голду, если бы знала, что творилось в голове самого Антона? Как правило, он помалкивал, свои щенячьи идеи придерживал на короткой сворке, давал им грызться только между собой, в тишине, а вслух повторял лишь то, что должно было – могло – прийтись ей по вкусу. Это было ему нетрудно. Но вот что было по-настоящему изнурительно, что отнимало все время, силы и нервы, это вечная – на износ и уничтожение – война, которую она вела с вещами.

Поначалу ему казалось, что теперь-то, с его помощью, она легко выиграет эту войну. В первой комнате, которую они сняли после свадьбы, и места почти не оставалось для врага. Антон пытался терпеливо объяснять жене-1 великую – всем давно известную – им самим для себя недавно открытую – истину: если вещь каждый раз оставлять на одном и том же месте, есть большая вероятность, что в будущем, когда она снова понадобится тебе, ты без труда найдешь ее там же.

Жена-1 слушала презрительно, скучнела, морщилась. Чернь мелких забот должна была знать свое место – за порогом сознания, через дверь для разносчиков и мусорщиков, не дальше кухни. Казалось, ей была даже унизительна мысль, что какая-то паршивая оторвавшаяся пуговица может заставить ее встать, пересечь комнату, открыть дверцу шкафа, достать нужную шкатулку, открыть ее, извлечь катушку ниток, иголку и потом, после мелочного ковыряния – продеть нитку в ушко, пришивать, завязывать узелок, откусывать – проделать все действия в обратном порядке: отнести на место, закрыть одно, другое. И обо всем этом – помнить?! Впустить в голову такие ничтожные, банальные заботки? Нет, подчиниться всему этому для нее было все равно что добровольно сесть в тюрьму, продаться в рабство. Она защищалась отчаянно и самозабвенно.

Вскоре Антон понял, что уговорами тут ничего не исправишь, что это засело в ней на такой глубине, куда не спуститься никаким словесным батискафам. Он решил, что единственное спасение – взять все на себя. Живя один, он ведь управлялся с бунтующими вещами, держал их в подчинении. Неужели ему не по силам сдержать неприятеля, всего лишь удвоившего свою численность? Теперь, толкая коляску вдоль магазинных полок, ему приходилось держать в голове удвоенный список нужных вещей и продуктов. И отводить глаза, когда кассирша укладывала в бумажный мешок ежемесячный пакет санитарных прокладок. И в прачечной маневрировать собственной спиной, как ширмой, когда надо было переложить комбинации жены из стиральной машины в сушилку. И готовить обеды на двоих, и мыть посуду после двоих, и подбирать по углам сброшенные колготки, и вытряхивать вдвое больше пепельниц, и ремонтировать два велосипеда вместо одного (дамский – всегда с новой вмятиной), и возвращать в библиотеку двойную охапку книг.

Ценила она все это? По-своему. Иногда. Но близости это не добавляло. Освобожденная от мелких забот, она могла теперь улетать от него еще дальше в прошлое и в будущее, порхать между этими двумя бескрайними океанами, почти не присаживаясь на тонкую жердочку настоящего, которая все больше становилась для него единственным обиталищем. Раскопки Трои, полеты на Марс, проповеди Томаса Мюнцера, коралловый барьер Австралии, переход феодального строя в капиталистический (а обратно нельзя?), строение кристаллов, лазерное оружие, борьба за остров Сахалин, любовные утехи Байрона, звон ростовских колоколов, Маркс против Бакунина, фарисеи против саддукеев – что он мог знать обо всем этом, когда времени не оставалось даже на газетные заголовки? Лицо его постепенно застывало в маску постоянной озабоченности, и даже вечный враг Горемыкал куда-то оттеснялся толпой мелких, кусачих, сиюминутных «надов».

Мало того, что жена-1 отказалась быть ему союзницей в борьбе с вещами, – она еще часто действовала как предательница, как диверсантка. Она очень быстро и без труда запомнила все места, где он хранил свои тетради, ножницы, гребенки, зубную пасту, словари, лезвия для бритв, стиральные резинки, и устраивала постоянные набеги. Он попытался прятать в разные места, но тогда сам стал забывать, где что лежит, и только впадал в бесплодное остервенение. Тогда он попробовал закупать все нужное десятками, дюжинами, пачками, фунтами. Он ставил эксперименты: за сколько дней исчезнет коробка авторучек, дюжина вешалок, ящик электрических лампочек, стопка блокнотов, десяток консервных ножей. Порой ему казалось, что где-то за домом должно быть у нее тайное место, алтарь, на котором она сжигает все эти невинные предметы как жертвы богу беспечности и безалаберности, которому она поклонялась.

Когда нужда или прихоть заставляли ее все же взяться за какое-нибудь мелкое дело, она старалась отдать ему ровно столько секунд внимания, сколько – как ей казалось – оно заслуживало. «Хорошо, я согласна выгладить эту блузку, раз уж мы идем сегодня на концерт. Но вы при этом никакими силами не заставите меня еще и думать о всем том, что берут мои руки: об утюге, о проводе, о подстилке, на которой гладить, о воде, заливаемой в утюг, о подставке, защищающей поверхность стола».

Вещи, словно бы чувствуя ее презрение и ненависть к ним, платили ей тем же. Консервные ножи срывались с края банки и раздирали запястье, лампочка выскальзывала из бездумных пальцев за дюйм до патрона и разбивалась, ключи обламывались в замках, зажигалка выбрасывала пучок пламени, слизывавший ресницы, утюг прикипал к лаковой поверхности стола.

Порой Антон так уставал от этой изнурительной и безнадежной войны, что чувствовал, как мозг его усыхает до размера двух-трех сиюминутных забот. Но чего же он хотел от нее на самом деле? Чтобы она клала карандаши на место? Чтобы научилась снимать яичницу с плиты, не дожидаясь обугливания? Или чего-то другого – более важного? Чтобы она перестала бесконечно улетать в свое было – будет – когда-то – возможно? Улетать любой ценой – прочь от «здесь-сейчас»? Но если так, то зачем же, зачем из всех сверстниц, обожавших «здесь-сейчас» еще сильнее, чем он сам, и тоже прелестных, ждущих, его угораздило прикипеть сердцем именно к этой – перелетной мучительнице, опасной вечной кочевнице? И какой нездешний воздух раздувал ему шар в горле каждый раз, как она шла к нему от дверей душа до кровати, освобождаясь от плена последних вещей, роняя по дороге полотенце, шапочку, шлепанцы, пояс, гребенку, халат, так что лишь остатками туманящегося сознания он привычно отмечал, куда надо будет поутру прибрать все эти предметы, как оттеснить в очередной раз хаос, чтобы ей было куда приземляться – снова и снова, совсем ненадолго – на горькое счастье ему, на жадную радость третьему-лишнему – опускаться на тонкую разделительную струнку летящего в космосе «сейчас».



Вернувшийся дантист показывал ему рентгеновские снимки. Черно-белые скалы, расщелины, отроги. Туннели, в которых таилась и из которых выползала боль. Залатать все это – понадобится гораздо больше времени, чем казалось вначале. Есть у Антона время? «О, сколько угодно». Вернуться во флигель миссис Дарси он может и завтра. А вызволять Голду из лесов, болот и общежитии Перевернутой страны – это уж ему не по силам. Пусть уж кто-то возьмет это на себя, кто-то, кого еще не свалило Большое несчастье. Да и нужно ли вызволять? Может быть, девочке там понравится, может быть, это как раз то, что ей нужно? От сознания, что она была так далеко, привычная тревога о ней холодела и затвердевала, как десна под наркозом.



Как они готовились к рождению Голды! Купить детскую кроватку, наклеить новые обои в комнате, прочесть нужные статьи в медицинской энциклопедии, расспросить знакомых, имевших детей, об опасностях, подстерегающих новорожденных в этом мире, – все это Антон мог взять на себя. Но не родить. Родить жена-1 должна была сама. И он не верил, что она справится с этим. Ведь для этого ей нужно будет часов на десять, а то и на двадцать, перестать порхать, застрять в ненавистном «сейчас», в тисках непривычной боли. Он боялся за нее. Любовному шару не хватало места в его горле – казалось, он переместился в живот жены-1 и растет там, растет. Иногда ему хотелось, чтобы она избавила его от надвигающегося ужаса, чтобы родила где-нибудь вдали, на лету, в прошлом или будущем, и чтобы ребенок появился в кроватке под хлопанье аистовых крыльев.

Роды прошли легко. Голда одним рывком перемахнула порог, отделяющий рыб от зверей, хватила сухого, обжигающего воздуха, взвыла, захлопала беззубым ротиком, пустила несколько пузырей. И успокоилась. Жена-1 лежала потная, обессиленная, довольная собой, словно выиграла такой занятный приз-сюрприз в трудном теннисном матче.

Страшное началось потом. Ни в каких медицинских пособиях и руководствах, ни у какого доктора Спока не было написано – а может быть, он проглядел – про муки, причиняемые грудницей. Перед каждым кормлением Антон обходил соседей – справа и слева, вверху и внизу, – предупреждал, извинялся, просил не звонить в полицию, когда жена начнет вопить, – это не потому, что ее режут, нет, никаких драк и насилий у них не бывает, а просто кормление грудью оказалось очень болезненным.

– Но почему же не перейти на бутылочку? Сейчас продают такие чудные смеси.

Потому что жена отказывается. Она говорит, что грудное молоко передает ребенку всю важнейшую информацию, необходимую для будущей жизни. Что ей вовсе не обязательно болеть теми же болезнями, которыми болела мать. И повторять все ее глупости и ошибки тоже нет нужды. Жена-1 упиралась ногами в столик под телевизором, доставала грудь и, как только Голда вцеплялась беззубыми деснами в воспаленный сосок, начинала рычать и вопить.

– Ты вырастишь неизлечимую садистку! – умолял Антон. – У ребенка удовольствие от еды будет на всю жизнь связано с криками пытаемой жертвы. Опомнись! Посмотри, какую чудную смесь я приготовил в бутылочке, попробуй сама.

Жена-1 мотала головой, плакала, выла. Двухмесячная мучительница невозмутимо накачивалась нужной и ненужной молочной информацией. Соседи справа включали на полную мощность Вагнера, соседи снизу уезжали на велосипедную прогулку.

С Даниэлем, с сыном-1-2, таких мук не было. Он ел неприхотливо, спал запойно и улыбался даже собственным пальцам. Но он пожирал время. Заводить второго ребенка в их положении – это было как погрузить рояль в перегруженную, черпающую бортами лодку. В воду полетел последний балласт – походы в кино, встречи с друзьями, купанье в бассейне, вечера у «Доминика». 1440 минут, составлявших каждый день, нарезались мелкими порциями и выдавались, как по карточкам, – лишь на самое необходимое. Даже жена-1 вынуждена была считаться с этой осадной экономикой.

Только дети ни в грош не ставили трудности. Их беспечность и обожествление собственных «хочу» казались порой сознательным и злорадным бандитизмом. В каждый набегающий миг их желания были разными, несовпадающими – спать, есть, идти гулять, запускать змея, гладить чужую собаку, смотреть телевизор, рисовать на стенах, вырезать картинки из учебников родителей – все в разное время. Даже их микробы и вирусы устраивали непредсказуемую чехарду – болели они непременно врозь и по очереди. Они теряли одежду, били посуду, опрокидывали горшок с цветами как раз в ту самую последнюю минуту, когда еще можно было успеть кинуть их в машину и отвезти к очередной няне-студентке и после этого не опоздать на работу.

Дети пугались своих снов и плакали в разные ночи, до очереди, не давая родителям пощады. Жена-1 на следующий день в своих лекциях делала какие-нибудь губительные для карьеры начинающего профессора ошибки (путала, например, Василия Розанова с Василием Темным); Антон же, только что взятый на испытательный срок в страховую компанию, с трудом дотягивал до перерыва на ланч, потом плелся к раскаленному автомобилю на стоянке и валился на заднее сиденье, как комок теста. Он засыпал через минуту, не имея сил хотя бы развязать шнурки на ботинках. «Энтони, запеченный в галстуке» – так дразнили его сослуживцы, когда он возвращался.

Они бы, наверное, не выдержали в те первые годы, если бы не Моррисоны. Моррисоны свалились на них нежданно-негаданно, как будто их доставил с небес спасательный вертолет. Они поселились в соседнем доме. Они были вдвое старше. У них не было детей. Миссис Моррисон не работала. Она сказала, что они могут оставлять Голду и Даниэля с ней в любое время. Да-да, в любое – она просит понимать ее буквально. Приводите хоть в три часа ночи.

Моррисоны взяли на себя все. Они возили детей к окулисту, парикмахеру, педиатру, ортопеду, фотографу, хиропракту, гадалке. Они брали их в зоологический сад, кукольный театр, бассейн, аквариум, на ярмарку, на автогонки, на пляж. Они покупали им электронные игрушки и дорогие наряды. Они вздыхали, когда родители забирали детей на выходной. Они научили детей говорить «спасибо», «пожалуйста», «приятно было познакомиться», «заходите опять». Они были незаменимы. Они были святые. Они были вкрадчивые и опасные. Они оказались красиво замаскированным Горемыкалом – только и всего.

Антон помнил, что смутная тревога шевелилась в нем в тот день уже с утра, но он не мог понять, откуда она заползает, чем грозит. Лишь когда жена-1 поцеловала его третий раз на людях – они выходили из ресторана всей толпой, старые и новые знакомые, и Рональд Железная Ладонь в те дни кружил все ближе и ближе, – лишь тогда он почувствовал что-то неладное. Дома, в гостиной, она толкнула его в кресло, прыгнула на колени и – хоть дом был пуст, дети у Моррисонов – стала шептать в ухо просительно и нежно:

– Знаешь, я просто ожила за последний год… Соседи наши – это какое-то благословение, не представляю, чем их отблагодарить… Но ты замечал, что бывают дни, раз в месяц, когда они не берут детей, всегда умоляют оставить, а тут не берут, и причины такие вздорные каждый раз… И я не понимала раньше, в чем тут дело, а совсем недавно поняла… Я поняла, что она все еще надеется, даже в свои сорок три года не перестает надеяться… И она подтвердила, что эти дни у них отведены для попыток, две недели спустя после месячных, ты сам мне читал, самые лучшие шансы для посева, только все равно ничего не всходит, чего только они не пробовали, она мне рассказала недавно, сколько они истратили на врачей и на всяких шарлатанов, один заставлял ее простаивать полчаса на голове после каждого – я думаю, в русском языке слово «случение» происходит от слова «лучи», а не от слова «случайность» – с мужем, а приемных детей не достать, за ними очереди на годы, и они совсем отчаялись…

Ему не хотелось слушать дальше. Ему хватало своих забот. Ему не нравился ее просительный тон и шепот заговорщицы. Он попытался скинуть ее с колен, но она крепко держалась за спинку кресла.

– Подожди, я не кончила, мне нужно тебе объяснить, это ужасно тяжело – смотреть на них каждый раз, как мы забираем детей, ловить их просительные взгляды, это такая несправедливость, у нас – двое и будут еще, а у них – ни одного, конечно, не наша вина, но мы ведь можем что-то сделать, неужели всю жизнь делать все только для себя, загребать и подгребать, мне бы так хотелось им помочь, мы только кричим о равенстве и справедливости, а если доходит до того, чтобы поделиться с ближним…

Он наконец вырвался и сбросил ее с колен. Его трясло от злости и отвращения. Он чувствовал, что готов ударить ее, ударить больно, кулаком.

– Поделиться? К чему ты клонишь? Детьми поделиться? Отдать одного из наших? Ты совсем спятила со своим равенством! Террористка, мракобеска!..

– Что ты, зачем? Так поворачивать…

– Тебе бы гильотину в руки! Вот бы ты развернулась! Всех бы уравняла, мигом! Встала бы на площади перед библиотекой, где мальчики-мормоны к Богу зовут, а ты бы рядом: «А ну, подходи высокий и низкий, толстый и тонкий, всех подравняем, уравняем путь ему!»

– Да я вовсе не то… У меня и в мыслях такого не было…

– Не дождешься!.. Никогда не будет по-твоему!.. Всегда останутся хотя бы глупые и умные, красивые и уроды, высокие и низкие, здоровые и больные, с детьми и без детей, лысые и волосатые…

– Сейчас уже многие так делают, и в некоторых штатах приняты законы…

– …счастливые и несчастные, поющие и безголосые, востроглазые и подслеповатые…

– …и ты ведь хвастал, что ревность тебя не мучает, так что для тебя в этом не будет ничего тяжелого, а мы сделаем так, чтобы никто не узнал, я уже все продумала, можно на время родов уехать в другой штат, а потом сказать, что ребенок родился мертвым, и никто не узнает…

– Я не могу, не могу больше слышать этот бред. Можешь ты сказать наконец прямо, что у тебя на уме?

– Родить. Я хочу родить. Ребенка. Для них. С мистером Моррисоном. С ним, кажется, все в порядке. Я могу родить от него. Но мне нужно, чтобы ты разрешил мне. Нет… Мне нужно… Мне нужно, чтобы ты тоже этого захотел.



Когда Антон вернулся от дантиста, только что приехавший Козулин-старший как раз кончал слушать запись телефонного звонка своей внучки, выковыривал слезы из углов глаз. Тонкая ленточка голоса, перелетевшего через океан, вилась под потолком, словно подвешенная на электронных защепках. Козулин поседел, ссутулился (сколько они не виделись? лет пятнадцать?), но его зазубренный варяжский профиль по-прежнему, казалось, рвался резать морской воздух в открытую, не прячась за стеклами рубки.

– Оля, Энтони, Харви, не унывайте! Мы вызволим ее. Как много может сказать голос. Если бы ей удалось только забросить в посольство записку, мы могли бы ничего не понять. Но интонация – она важнее всех слов. Теперь мы знаем главное: она не хочет там оставаться. Она попала туда по ошибке, с перепугу, запаниковав, и сейчас жалеет. Мы должны ей помочь, и мы поможем.

– Я уже упаковалась, – сказала жена-1. – Завтра лечу в Вашингтон, оттуда – в Москву.

– Никуда ты, родная, не долетишь. Гости из Агентства все тебе объяснили правильно. Ты выбита из игры еще до начала игры. Ты стреляный патрон, битая карта, засвеченный кадр.

– У меня есть знакомые и в консульстве, и в посольстве.

– Они будут улыбаться тебе и предлагать водку с красной икрой, но визу не дадут.

– Кто же тогда полетит? Ты?

– Нет, мне тоже не дадут. Я пытался много раз, ты знаешь. И Харви не пустят – близкий родственник. И вообще, лететь нет смысла. Ну прилетит туда кто-нибудь – и что? «Отдавайте нашу Голду!» – скажет он. «Сколько вам можно говорить, что у нас ее нет?» – ответят ему. Они просто запихнут нашего посланца в сумасшедший дом, если он попробует настаивать. Нет, в открытую нам ничего не добиться. Чтобы похитить Европу, Зевс превратился в быка и спокойненько поплыл по волнам. Нужно учиться у небожителей. Нужно взять хотя бы два элемента из этой поучительной истории: превращение и плавание. Да-да, лететь не имеет смысла. Нужно плыть.

– …«сказал старый морской волк»? Какая разница – морской лайнер или воздушный? Или у тебя что-то другое на уме? Подводная лодка, тральщик, эсминец, авианосец? Захотелось вспомнить военные деньки?

Неуместное оживление и веселость отца, видимо, раздражали жену-1, сбивали с толку. Она запустила руку под стекло журнального столика, достала телефонную книгу.

– Если посланец найдет Голду, если она согласится вернуться с ним, он не сможет просто прийти в кассу и купить билеты. В Перевернутой стране так не делается. Там паспорт могут потребовать при покупке буханки хлеба. Нам придется скопировать у Громовержца и третий элемент: похищение. А для похищения нужен корабль.

– Почему не воздушный шар? Почему не карета с двойным дном, не ковер-самолет, не джинн из бутылки?

– Потому что у меня нет ни кареты, ни ковра, ни шара. А корабль есть. Ты же видела мою «Вавилонию». Скромная, но вполне надежная моторная яхта. В прошлом году мы выходили на ней в озеро Онтарио, и она показала себя прекрасно. Рональд Железная Ладонь не сумел управиться с тобой, но яхта слушается его, как собака. Шкипер он отличный, я им очень доволен. Пересечь Атлантику в летнее время года для него не составит труда. Остается только подумать о команде и капитане.

– …«Пэнэмерикан»? Мне нужен один билет до Москвы и обратно, из Детройта, с остановкой в Вашингтоне на день или два… Да, если возможно, завтра утром… И еще мне нужен второй билет из Москвы до Детройта… Да, туда я лечу одна, а обратно полечу вдвоем… О визах я позабочусь… Это уж мое дело… Запишите номер моей кредитной карточки…

– Нет, я тебя не отговариваю, – сказал дед Козулин. – Это даже лучше. Было бы подозрительно, если бы мать не попыталась полететь выручать дочь. Ты будешь нашей дымовой завесой, отвлекающим маневром. А мы тем временем подготовим настоящую спасательную экспедицию. Как я говорил, главное сейчас – найти капитана. Это должен быть человек смелый, образованный, с даром убеждать, с талантом перевоплощения, с некоторой любовью к риску и, желательно, с верой в равенство и прогресс. Власти Перевернутой страны должны испытывать к этому человеку интерес и доверие. И у него должна быть миссия, причина для поездки. Это я беру на себя. Это у меня давно было разработано – для других целей. Но сам человек, но этот капитан-посланец, которого я искал столько лет, которого никак не мог найти, сейчас – волею судьбы, игрой случая, подарком провидения – сидит с нами, в этой комнате.

Жена-1 и муж-1-3, поневоле подчиняясь радостному возбуждению Козулина, повернули головы в направлении его взгляда и тоже уставились на Антона. Антон поежился в кресле, потом неожиданно для самого себя сказал:

– Я все думаю: что за общежитие она помянула по телефону. Я читал, что в Китае, например, в общежитии для аспирантов университета комнаты отделены друг от друга стенами с окном. Но окно – без стекла. Просто квадратная дыра. Часто в ней стоят цветы и ветки в вазах. Все слышно через несколько комнат. Конечно, в Китае свои странности…

Жена-1 обернулась к отцу:

– Значит, все это какая-то афера, которую ты вынашивал давным-давно? Но почему тебе надо замешивать сюда Голду? Девочка запуталась, испугалась. Нужно думать о том, как вызволять ее, а не о том, как обделывать делишки за ее счет. Твоя спасательная экспедиция обернется для нее только новой бедой.

– Кто говорит о Голде? При чем здесь она? Она самостоятельный взрослый человек, уехала по своим делам или по своей прихоти в экзотическую страну. Фирма «Пиргорой» никакого отношения к ней не имеет. Она осуществляет давно задуманную рекламно-деловую поездку. В Перевернутой стране обитают, по скромным подсчетам, сто миллионов собак и двести миллионов кошек. Это гигантский рынок, который ждет своего завоевателя. Жители Перевернутой страны любят своих домашних животных ничуть не меньше, чем мы. Здесь открывается непочатое поле дружбы между народами. В спортивных состязаниях все же есть элемент борьбы, вражды. Здесь будет одна любовь. В совместных собачьих выставках будет полное слияние душ, для которого даже язык не понадобится. Собакам не нужны переводчики, кошки поймут друг друга с первого «мяу». Мы создадим новые добровольные объединения и привлечем их к нашему плаванию. КОШВОНН! – «Кошкам война не нужна» СОБХОМ! – «Собаки хотят мира». Это гигантский проект, на ход которого судьба одной взбалмошной девчонки повлиять никак не может.

– …Я не могу открыть вам сейчас все детали моего замысла – о них я расскажу только капитану. Энтони, дорогой, прежде чем вы ответите «да» или «нет», позвольте мне объяснить вам в подробностях – только вам и по секрету, – что я задумал. Оля, где бы мы могли поговорить наедине? Наверху, в комнате Даниэля? И не смотри на меня с таким презрением и гневом. Ты материалистка, ты не веришь в знаки судьбы, а мы с Энтони верим. Не могло все это так волшебно сойтись без вмешательства высших сил. Ведь мало того, что Энтони подходит для моей затеи по всем статьям. Мало того, что его любимая дочь сбежала именно в Перевернутую страну – а могла бы ведь убежать на Кубу или в Эфиопию, которые мне задаром не нужны. Но надо же, чтобы это произошло в тот момент, когда идеальный капитан-посланник подброшен нам именно на таком повороте его собственной жизни, когда терять ему абсолютно нечего!

Поднимайтесь, Энтони, я тут же следом за вами. Только захвачу бутылку и стаканы. Разговор будет долгий, они нам понадобятся.

Радиопередача, посланная с берегов озера Эри

(Клиника «Круговорот»)

Однажды, еще до Большого несчастья, постигшего меня, в мою страховую контору явилась элегантная клиентка. Она представилась адвокатом, ведущим дела одной процветающей клиники в соседнем штате, носившей причудливое название «Круговорот». Она хотела бы купить страховку против исков пациентов, недовольных лечением. Без такой страховки клиники и больницы, как известно, не могут работать. Почему она не обратилась к страховым компаниям в своем штате? О, ей сказали, что наши расценки процентов на десять ниже.

Я обещал подготовить необходимые бумаги и попросил ее прийти через две недели. Конечно, я навел справки о клинике «Круговорот». Судя по всем данным, она процветала. В ней работала небольшая группа врачей, но все – с отличными репутациями. Она располагалась в дорогом горном курорте, была окружена великолепным садом. Телефонистка отвечала нежнейшим голосом, но всегда говорила, что, к величайшему, величайшему ее сожалению, мест у них нет и очередь, как минимум, на два месяца. Была лишь одна тревожная деталь. По слухам, примерно треть поступавших в клинику больных умирала. Но никто из родственников умерших никогда не подавал на нее в суд. Врачи объясняли эту печальную статистику тем, что они бесстрашно брались лечить тяжелейшие, безнадежные случаи.

Я подготовил нужные бумаги, но женщина-адвокат не явилась. Телефон ее откликался только записанным на пленку голосом. А через неделю в соседнем штате разразился скандал. Газеты поместили на первой странице сообщение о налете полиции на «Круговорот». Все врачи были арестованы. Оказалось, что клиника эта обслуживала самоубийц. Она обеспечивала желающим легкий и безболезненный уход из этого мира. Расценки были очень высокими. Как вы понимаете, пациенты этого сорта о деньгах не пекутся. Но даже если у вас не было гроша за душой, вас могли взять в эту клинику и тихо переправить в мир теней даром. Потому что вторым источником дохода преступной шайки была продажа органов самоубийц для пересадки людям, воображающим, что они еще не насладились этим бренным миром и всеми рассыпанными в нем удовольствиями. Как вы сами понимаете, никто не мог соперничать с «Круговоротом» по свежести поставляемого продукта. Так что и здесь цены были весьма высокими.

На суде вскрывались ужасные вещи. Бывали случаи, когда настроение самоубийцы менялось и он заявлял, что нет, пожалуй, он готов попробовать начать жизнь сначала. Ему говорили, что, конечно, зачем спешить, все дороги открыты перед вами. Но, само собой разумеется, выпускать пациента с такой неустойчивой психикой, не умеющего довести простое дело до конца, они не могли. Рано или поздно он начал бы болтать. На прощание ему делали укольчик, якобы витаминный, и он не доходил до ворот шикарного сада.

Иногда родственники привозили надоевшего им старика, обуянного подлым стариковским эгоизмом, не думающего о покое близких, который и в мыслях не имел расставаться со своими мелкими стариковскими радостями. Давалась подписка о том, что родственники не будут иметь никаких претензий к врачу, который попытается излечить тяжелейший – к сожалению, еще не диагнозированный – недуг в этом зажившемся пациенте.

Конечно, клиника предпочитала пациентов, не имевших назойливой родни. Но даже если родственники были и чуяли что-то неладное («такой молодой? сердце не выдержало операции? а что вы у него оперировали?»), они оказывались перед дилеммой: промолчать или подать в суд, доказать, что это было самоубийство, и лишиться страховой премии.

Преступную медицинскую банду погубила случайность. Вернее, тщеславная тяга к улучшению качества продукции. Они вырезали одному молодому самоубийце почки, печень и желудок, не дождавшись, чтобы он умер по-настоящему. И по какому-то чудесному стечению биологических обстоятельств в мертвецкой пациент пришел в себя. Он не помнил, что с ним произошло. Он нашел какую-то рубашку, брюки. Оделся и незаметно вышел из клиники. Его немного беспокоила непривычная легкость в животе. Он решил, что он просто голоден. Зашел в пиццерию и съел полпиццы. Тут ему стало совсем нехорошо. «Скорая помощь» подобрала его на улице и отвезла в городскую больницу.

Врачи были, естественно, поражены, обнаружив отсутствие у пациента столь важных органов. В бреду он несколько раз произнес название «Круговорот». Позвонили туда. Те переполошились, сказали, что вышло недоразумение. Привозите больного, а мы пока постараемся вернуть его почки из Аризоны, печень – из Вермонта, а даже если желудок не удастся отнять у кувейтского шейха, то мы что-нибудь придумаем. Но в этот момент биологическое чудо кончилось. Больной, которому было суждено заблудиться на выходе из нашего бренного мира, скончался, и преступную шайку накрыли.

Казалось, ничто не могло спасти врачей из «Круговорота» от справедливого возмездия. Однако их адвокатша применила простой, но очень эффективный ход. Одного за другим она стала показывать присяжным людей из обеих очередей, тянувшихся к «Круговороту». Телевизионные интервью с каждым – минут на десять. Сначала из очереди самоубийц – истерзанных, отчаявшихся, замученных горем или неизлечимой болезнью, молящих об избавлении. Потом – из очереди ждущих пересадки: полных трепетного желания жить, надеящихся на спасительную операцию, на скорую замену отказавших сердец, глаз, колен, почек, окруженных любящими родственниками, умоляющими вернуть к жизни близкого человека.

– Врачи, сидящие сейчас перед вами, были последней надеждой этих несчастных, – говорила коварная защитница. – Да, они делали нечто такое, что пока возбраняется нашими законами. Но разве не провидим мы приближение новых чудесных времен, когда смерть отступит еще дальше перед наукой? Разве так уж трудно вообразить нам сшитых по двое людей, живущих в буквальном смысле слова одним сердцем, одной печенью или дышащих легкими одного и очищающими кровь почками другого? Разве не проступают перед нами черты будущего общества, в котором любые органы человеческого тела можно будет приобретать так же свободно, как батарейки к приемнику? Но спрашивается – где же их взять? Одними автомобильными катастрофами не обойдешься. Рано или поздно всем станет ясно, что все эти чудные здоровые печени, почки и сердца, сейчас пропадающие зазря в утопленниках, в самосожженцах, в удавленниках, висящих днями без всякой пользы на чердаке, могут и должны быть пущены на дело пересадки. Нужно только разрешить разочарованным людям гигиенично, продуктивно и достойно сделать то, что они все равно сделают, но только в ужасных условиях, через боль, грязь, нервные потрясения для близких.

– Так кто же эти врачи, сидящие на скамье подсудимых? – воскликнула завлекательная дама в конце своей речи. – Преступники или бесстрашные пионеры прогресса? Если вы вынесете им обвинительный приговор, не окажетесь ли вы в анналах истории рядом с теми, кто судил Сократа, Галилея, Джона Брауна, Дрейфуса?…

И присяжные дрогнули. Они так и не смогли прийти к какому-то решению. Пришлось назначать новый суд. Затем дело откладывалось и откладывалось. Насколько мне известно, оно тянется и до сих пор.

А вы, дорогие радиослушатели? Какой приговор вынесли бы вы врачам из клиники «Круговорот»? Врачам, решившимся взять на себя удовлетворение острейшего спроса на столь необычные товары и услуги?

7. Отплытие

Флаг на мачте щелкал и извивался под ветром. Собачья голова на нем рвалась вперед, в погоню за катящейся консервной банкой. По сходням сновали рассыльные из магазина. Китаянка Линь Чжан, в белом поварском колпаке, проверяла ящики с бутылками и пакеты с провизией, делала отметки в своем списке. Пабло-Педро, с отверткой и кистью в руках, двигался вдоль правого борта «Вавилонии», подтягивая разболтавшиеся винты в перилах и сетке, закрашивая пятнышки ржавчины.

Только для смеха, только шутки ради обронил Антон их имена, когда обсуждали состав команды. Но непредсказуемый авантюрист Козулин тотчас загорелся, сам поехал в Брайтон поговорить с ними и в тот же день завербовал разбойную парочку. («Они знают и любят Голду – раз. Они представляют униженные и оскорбленные народы, так что их тепло встретят в Перевернутой стране, – два. Пабло-Педро служил в морской пехоте, ему знакомы начатки пиратского ремесла – это может очень пригодиться. И наконец, им тоже абсолютно нечего терять».) Козулин сам и вывез их на своем автомобиле. Тюремный радиодатчик был отстегнут и снят с ноги Пабло-Педро на границе пятимильной зоны, тут же выброшен в озеро. («Беглый каторжник на борту, свежий след от цепи на ноге – это же очаровательно, в этом есть стиль».)

Штурман Рональд Железная Ладонь готовил их к плаванию безжалостно. Каждый день они должны были сниматься с якоря ни свет ни заря и бороздить озеро Эри до позднего вечера. Солнечный блеск на волнах не исчезал и ночью, плыл по закрытым векам, как по экрану, и ручки штурвала качались на фоне надраенных медных приборов. Дрожали стрелки. Дрожали пальцы. Дрожал под ногами деревянный пол рубки. И сладкой дрожью, предвкушением и страхом наливалось сердце.

В прибрежном кафе, арендованном для прощального ланча, официантки кривыми ножами вскрывали устриц. Четыре пароходных винта, вертящихся под потолком, тщетно пытались вознести обеденный зал над землей. Провожающие со стаканами в руках толпились на танцевальном пятачке. Ждали стариков Козулиных. Они позвонили, что задерживаются на полчаса.

Миссис Дарси, теща-3, печально улыбнулась Антону, выпустила рукав его новенького капитанского кителя.

– И все же это не то, совсем не то, что тебе нужно.

– Я ведь не для своего удовольствия ввязался…

– Радиопроповеди – это такой большой бизнес сейчас. Ты бы мог приобрести имя, тебя бы начали приглашать другие станции…

– Мы же договорились: я буду присылать передачи каждую неделю.

– Конечно, мне противно даже подумать, что тебя могут увести от меня другие студии. Но я понимаю, что наш городок тесноват для твоего дара…

– …Это будет очень эффектно звучать: от нашего заморского корреспондента, специально для жителей Лэдисвиля…

– В будущем можно было бы думать и о телевизионной программе…

– …Голде удалось переслать нам еще одно сообщение. Это был уже настоящий вопль, крик о помощи.

– Да-да, я слыхала. Вы будете плыть мимо Монреаля? Хочешь, я попробую уговорить Сьюзен, чтобы она позволила тебе повидать детей? Все же перед такой опасной экспедицией отец имеет право…

– Попробуйте. Но вряд ли получится. Вы же знаете свою дочь.

Теща-3 смотрела на него с выражением грустного упрека. Мужчины так безответственны. Ни с того ни с сего они решают вдруг уехать, решают умереть. Они непредсказуемы. Наброшенные петли слов и фраз соскальзывают с них, как часы с руки, как кольца – с исхудавших пальцев. Кажется, вот он уже совсем твой, совсем рядом, совсем послушен – для своей же пользы! – каждому подтягиванию бечевки. Но стоит на минуту отвлечься – и вот уже в твоих руках нет ничего, одна пустая упряжь. Это так печально.



Новое известие от Голды – вопль, призыв, плач – на этот раз долетело до них завернутым в чужие слова, в чужой голос. Незнакомая женщина позвонила из Филадельфии, назвалась миссис Глендейл, сказала, что только что вернулась из туристской поездки в Москву. Да, там все было восхитительно за исключением обязательного похода в эту их гробницу на главной площади, потому что она страшно боится покойников, а тут пришлось пройти совсем-совсем близко мимо трупа под стеклянной крышкой. Других важных покойников они замуровывают рядом в стену, но это не очень надежно, потому что позднее могут найти какие-то ошибки в прожитой жизни и вынуть из стены. И их группа уже закончила свой тур, все накупили сувениров, шли от гостиницы к автобусу, чтобы ехать в аэропорт, когда эта девушка подбежала к ней на улице, и миссис Глендейл сперва подумала, что просто любительница значков и сувениров, но по выговору сразу поняла, что это американка, и она очень торопилась, сунула записку с номером телефона, говорила сбивчиво, просила позвонить только и сказать ее родителям, что их отправляют на работу, на сбор урожая («я забыла, как у них называется эта помесь фермы и плантации?»), на несколько месяцев. Кажется, она назвала город Псков. Но тут подбежали два молодых человека и буквально оттащили ее.

– Они, правда, улыбались и делали вид, что заигрывают с девушкой, но я видела, как она испугалась, и мне это очень не понравилось, так что я в автобусе на всякий случай переписала телефон в свою записную книжку, а бумажку изорвала мелко-мелко, я знаю, что в таких случаях надо съесть, но у меня не было томатного сока, чтобы запить, другого я не пью, а в аэропорту меня пригласили в кабинет главного таможенника и долго выспрашивали, что эта девушка мне сказала или передала, но я наврала, что она просто разыскивала какого-то Джерри Ньюкасла из Сиэтла и что я сказала, что такого у нас в группе нет, но вслед за нами едет другая группа, и они держали меня почти час, и это был второй очень неприятный момент в Москве, даже хуже, чем визит в гробницу, но раз вы говорите, что известие важное, я рада, что могла помочь американке и что все это было не зря, потому что наша группа была очень недовольна мною, что из-за меня им пришлось долго ждать отлета.

Этот рассказ добил жену-1. Она уже была обескуражена своей неудачей в Вашингтоне. Отец ее оказался прав (вечно, невыносимо прав!), в посольстве ей сказали, что ее заявление о визе будет рассматриваться обычным порядком, то есть три месяца, и при этом не предложили даже сесть, не то что красной икры, а потом еще этот звонок миссис Глендейл…

Она стояла между двумя своими бывшими мужьями, маленькая, нахохлившаяся, обмякшая, будто вляпалась опереньем, крыльями в нефтяной разлив, поминутно поправляя шляпку с черным хохолком. Снова стало заметно, как она располнела и укоротилась от наземной жизни. «Да, я стала уродиной, – казалось, говорило ее лицо, – но это уродство – от горя, а горе – оттого, что вы добились своего, заставили меня опуститься в ваше болото, где детей похищают, увозят, отправляют на тяжелые работы. Вот теперь и возитесь со мной такой, получайте то, что хотели, чего заслужили».



Точно такое же лицо, тон, вид, точно такое же уползание в раковину нарочитого уродства – последнее оружие в борьбе за свободу перелетов – было обрушено на Антона пятнадцать лет назад, когда он отказался рожать ребенка для – вместо – в пользу – Моррисонов.

Мистер Моррисон работал в библиотеке. Кроме того, он спекулировал домами и участками. Он был долговязый, седой и сутулый и любил говорить, что давно распрямился бы, если бы не тяжесть налогов. Чем успешнее шла торговля домами, тем тяжелее давили налоги. Однажды они ездили вместе на пляж, и Антон увидел на груди библиотекаря татуировку. Поверх кучерявой седой поросли, как арка над входом в пыльный парк, шла надпись: «У дверей грех лежит: он влечет тебя к себе, но ты господствуй над ним (Быт. 4:7)». Не эта ли надпись отпугивала нерожденных потомков Моррисонов, мешала им появиться на свет? Мысль о том, что жене придется зарыться лицом в эту пожухлую рощу или, по крайней мере, прочесть грозную цитату, – пять? десять? сколько им понадобится раз? – наполняла Антона содроганием.

– Ты безграмотный дикарь! Невежда! – кричала жена-1. – Безмозглый и пошлый ревнивец! Неужели ты думаешь, что я могла бы просить тебя о разрешении лечь в постель с чужим мужчиной? Неужели ты никогда не слышал про искусственное осеменение?

Он слышал. Он читал. Он пытался себе представить, как это происходит. Их поместят в соседние палаты. Или даже кабинки. Путь сперматозоидов через бездну комнатного космоса должен быть сокращен до предела. Мистеру Моррисону дадут почитать журнал с картинками. Наверное, довольно зачитанный, с загнутыми углами. Или они достаточно богаты, чтобы позволить себе иметь полную подписку? Наверное, там есть целая книжная полка с эротикой на любой вкус. Антон однажды видел на стенде газетного киоска рядом три конкурирующих журнала: для любителей крошечных – с грецкий орех – грудей, для любителей гигантских, тыквоподобных, и для поклонников отвислых, болтающихся, как кабачки на забора Наверно, у каждого журнала были свои подписчики. Пациенты бывают такие разные. Клиника должна быть готова удовлетворить любые запросы. Может быть, даже есть медсестра, обученная делать стриптиз?

Жена-1 больше не настаивала, не просила, не жаловалась. Она просто начала тихо угасать. Часами сидела у письменного стола, подперев виски кулаками, уставясь в студенческую работу, раскрытую на одной и той же странице. «Базаров обладал сильным характером и время от времени хотел обладать Одинцовой…» Или лежала спиной к разоренной комнате, отданной во власть торжествующим вещам. Моррисоны почти не показывались. По вечерам Антон забирал у них детей и вез ужинать в пиццерию с огромными механическими куклами, игравшими на гитарах, приплясывавшими, поздравлявшими гостей с днем рождения, раздававшими призы, обнимавшими смельчаков, просившими заходить снова и снова. Дети умоляли его разрешить им остаться ночевать здесь, с этими замечательными меховыми плясунами, не везти домой, к матери, которая разучилась разговаривать, улыбаться, летать.

Немудрено, что он так ухватился тогда за эту поездку. Фирме нужно было послать кого-то в техасское отделение. «Но это ведь на четыре недели. Вы уверены, что не запроситесь через неделю обратно? У вас ведь семья, дети…» Он был уверен. Он рвался прочь из дома. Перед отъездом он сказал жене-1:

– У тебя есть месяц. Решай сама. Но я ничего не хочу знать. Не могу я этого захотеть – хоть ты меня режь.

На десятый день жизни в Хьюстоне он напился. Бар был украшен портретами автогонщиков, вынутых из кабин, их шатало на земле от недостатка скорости, и все посетители у стойки дружно, как на параде, поворачивали головы к телевизору, когда с экрана доносился очередной рев стадиона. Потом он брел по ночным улицам и нес в руке зажженную зажигалку, потому что девушки в коротких кожаных юбках просили у него прикурить чуть не на каждом углу. Потом он сидел на кровати в своем номере, и одна из девушек торопливо раздевалась в углу – видимо, ей казалось, что он вот-вот заснет, а он был ничуть, ни в одном глазу, только ему хотелось прочесть название ее книжки, он и выбрал ее за то, что у нее была книжка в руках, ко она вдруг открыла книжку, которая оказалась коробкой, и вытряхнула из нее на столик кучу предохранительных причиндалов, свернула полученные деньги в рулончик и спрятала их в пластмассовую статуэтку третьего-лишнего, и пошла к нему, неся на растопыренных пальцах резиновый чехольчик – его всегда поражало, насколько мал этот выступ на конце, – неужели они думают, что там достаточно места для всех его молодцов? – но в этот раз ни выступ, ни сам чехольчик не понадобились, потому что третий-лишний не проявлял ни малейшего интереса, как они его ни уговаривали вдвоем, он только мотал головой на мягкой шее и рвался без разрешения исполнять другие свои функции, которые в этот момент казались ему не в пример более важными. Девушка оделась и ушла с гордым и обиженным видом, а неопытный Антон не знал, имеет ли он право попросить назад часть своих денег в такой ситуации.

Он вскочил посреди ночи, разбуженный простой и все примиряющей идеей. Он схватил телефон, набрал номер и стал кричать, не дав жене-1 даже проснуться как следует:

– Я придумал!.. Это же так просто!.. Как нам раньше не пришло в голову… Почему ты – с мистером Моррисоном? Почему не я – с миссис Моррисон? Насколько это проще и быстрее. Она, конечно, не красавица и не первой молодости, но лучше мне отмучиться девять минут, чем тебе – девять месяцев. Что?… Нам наплевать на фаллопиевы трубы. Мои ребята прорвут любую закупорку, любую оборонительную линию, просочатся, если надо, в обход! Ты же их знаешь. Подготовим специальный десантный отряд – и вперед!.. Ты говоришь «нет», даже не дав себе труда обдумать… Это значит, что все разговоры о благотворительности – камуфляж, а тебе просто очень-очень захотелось попробовать цветочной жизни. Ну и как проходит опыление? Мистер Моррисон тобой доволен? Или все же понадобится случка?

Жена-1 обругала его плохим словом и бросила трубку.

Но когда он прилетел обратно, приехала встречать в аэропорт. И от одного вида ее третий-лишний впал в такое волнение, что Антону пришлось побежать к ней и спрятать восставшего хулигана в коротком приветственном объятии, а потом еще усесться на стул и полчаса просидеть в зале ожидания, прежде чем ему было разрешено идти дальше, к автомобилю.

– Бедный, бедный, – говорила жена-1, косясь на него растроганно и насмешливо, – не знает, что ему придется ждать еще дня два… Да, так неудачно совпало… Вчера началось… Да, как видишь… Бедные Моррисоны… Ничего у нас не вышло. Но зато с этим покончено. Пойми, мне нужно было хотя бы попытаться…

Он понимал. Он понимал теперь не только ее, но – как ему казалось – начал догадываться и о секретах третьего-лишнего. Именно тогда у него впервые мелькнуло предположение, что этот его непредсказуемый Ванька-встанька помешан на производстве детей. Что он готов заниматься этим хоть в одиночку, хоть в компании, хоть взаправду, хоть понарошку, хоть с женой, хоть с подругой жены. Но если этого нет, если производство детей по каким-то причинам исключается, этот извращенец готов объявить забастовку в любую минуту!

О, Моррисоны, Моррисоны, с их неисполненной, мучительной мечтой! Зачем они поселились рядом? Зачем прошли в жизни так близко – как айсберг мимо «Титаника» – и задели где-то в невидимой глубине их прочный счастливый мирок? Ибо пробоина осталась, и она сделала бы свое дело, даже если бы не случилась вскоре эта – за кустами цветущего сумаха, в дыму жарившегося барана – встреча с Кэтлин на пикнике.



Вслед за стариками Козулиными из лимузина вылезли двое рабочих в комбинезонах, извлекли длинный рулон. Корреспонденты побросали стаканчики с питьем, ринулись к дверям кафе, на ходу доставая свои фотоаппараты, магнитофоны, авторучки, телекамеры. Рабочие, с рулоном на плечах, прошли по мосткам на борт яхты, опустили его на палубу, начали разворачивать. Нацеленные объективы поймали огромные сияющие глаза и шелковистый лоб рыжего спаниеля – над краем приоткрытой банки – как раз в тот момент, когда рекламный плакат раскатывали по борту «Вавилонии» мягкими малярными роликами на длинных палках.

– Кошачью голову – на левый борт, – распоряжался старый Козулин. – Но ближе к корме. Требования симметрии нам не указ. А миску с телячьими фрикадельками и надписью «Пиргорой» – на крышу рубки. Надо ведь подумать и о тех, кто будет снимать с вертолетов. Кстати, дорогие друзья, отметьте в своих блокнотах: рекламное бюро заверило меня, что эти плакаты выполнены из специального пластика и должны выдержать и бури, и соленые брызги, и палящее солнце. Если оторвется хоть уголок, они вернут мне деньги.

Козулин был похож на старого адмирала, вызванного из ссылки спасти – в который уже раз! – родину от врага. Или завоевать последний заморский остров, без которого империи – не жить. За завтраком он сказал речь:

– Вы все, наверное, знаете, что наше путешествие, еще не успев начаться, стало объектом злобных домыслов, враждебных интриг, шуток на грани клеветы, клеветы за гранью правдоподобия. И в бульварной прессе, и в клубных кулуарах, и на площадках для гольфа кто-то упорно распространяет слухи, будто под прикрытием торговли и рекламы мы собираемся заниматься сбором шпионских сведений. (Интересно знать, о чем? О числе блох у перевернутых кошек?) Или что в консервных банках очень удобно перевозить наркотики и бриллианты. Или что мы намерены заниматься злобной пропагандой, тайно внушая людям, что мир между двумя великими странами так же невозможен, как мир между собакой и кошкой.

Мы не пытаемся даже выяснять, кто распространяет эти слухи. (Наши конкуренты? Политические радикалы? Любители газетных сенсаций?) За долгие годы жизни я убедился: клевета, будучи проявлением человеческой порочности, нападает только на проявления человеческой порядочности и достоинства. Гордитесь, когда на вас клевещут! Смело идите вперед – вы на верном пути.

Какова же настоящая цель нашего плавания?

На это так же непросто ответить, как и на вопрос, зачем семьсот лет тому назад Марко Поло отправился из родной Венеции навстречу восходящему солнцу? За наживой, скажете вы? Наживу он мог получить, не покидая Европы, и с гораздо меньшим риском. Он поехал, потому что его мучила стена – стена незнания и непонимания, вечно разделяющая Восток и Запад. Он хотел открыть им глаза друг на друга, а заодно и себе – на весь мир. И он знал, что в этом мире нет более универсального языка, чем язык торговли.

Торговать не считается возвышенным занятием. Во всяком случае, не таким, как убивать. Воин по статусу всегда выше купца. Торг для многих – это спор, конфликт, ссора. И мало кто способен осознать, что рынок – это храм свободы. Недаром во всем мире рынки так нарядны и праздничны. Ибо там и только там предельно свободный покупатель встречается с предельно свободным продавцом и они осуществляют таинство свободного товарообмена. Недаром в английском языке слова «ярмарка», «красивый» и «справедливый» – fair! – синонимы.

Пожелаем же нашему капитану – этому новому Марко Поло, этому миссионеру свободного предпринимательства – благополучно достичь далеких берегов и наглядно показать тамошним жителям, как много они потеряли, разрушив храмы свободы. Пожелаем ему также благополучно вернуться и, может быть, приоткрыть глаза и нам. Может быть, он узнает и расскажет нам, как, отчего, какими путями это самоубийственное наваждение, эта жажда разрушения свободного праздничного рынка может внезапно охватить миллионы людей. Мы видим, что наваждение это расползается по всему миру. И кто знает – не мы ли следующие.

В суматохе последних рукопожатий, объятий, напутствий миссис Козулин, прижимая к груди небольшой пакетик, отвела Антона в сторону. Ее вечная готовность к поднятию занавеса потускнела за прошедшие годы, но все же она вглядывалась в его лицо с надеждой – ведь должны же где-то остаться волнующие пьесы – про нас, но с хорошим концом?

– Антоша, увидимся ли, Бог один ведает… Но ты для меня всегда был самый родной… Только тебя могу попросить… Потому что только тебе поверю. Вот тут… пузырек и коробочка… Я их в церкви освятила… Христом-Богом заклинаю: привези мне воды из Невы и земли из Летнего сада. Или, на худой конец, – из Таврического. Для могилы. Мне тогда куда как легче будет доживать… Чтобы в петербургскую землю лечь… хоть в щепотку… Много наших знакомых уже туда ездило, а я все не решалась. Посмотрю на него и подумаю: «Да ведь он забудет, поленится, а потом у себя на газоне ковырнет совок земли и воды нальет из крана. И буду я всю оставшуюся жизнь мучиться сомнением». А ты не обманешь… В тебе я буду спокойна… Только вернись целый и невредимый. Как местные говорят – одним куском.

Антон взял у нее сверток, поцеловал, прижал к пуговицам кителя. Жена-1 оттеснила мать, закинула ему руки за шею, повисла на минуту, оторвав носки от земли, растревожила без нужды третьего-лишнего, улыбнулась печально, покачала головой, отодвинулась в толпу. Миссис Дарси, Харви, Даниэль (сын-1-2 прилетел из Калифорнии, умолял взять с собой, с трудом удалось его отговорить, подарили взамен поездку на Аляску), какие-то неизвестные доброжелатели, родственники родственников, корреспонденты. Со старым Козулиным последние детали были оговорены накануне, заучены наизусть нужные адреса и телефоны, прослежены все варианты и ответвления многослойного замысла, похожего на семь матрешек – одна в другой, но вместо последней – опасный, затаившийся, дымный Джинн. Сейчас оставалось только чокнуться шампанским под фотовспышками, пожать руки и все – можно было идти по ковровой дорожке к трапу.

И в эту самую минуту, разрушая всю торжественность и умиленное настроение прощания, давя на уши безжалостным, охотничьим воем, взбаламучивая в душе старые и новые страхи («а что я натворил?»), на стоянку влетела полицейская машина. И из нее вышли двое патрульных, а с заднего сиденья – волосатый, бровастый, с очками на лбу – проповедник раздачи и отбирания имущества, финансовая Немезида, неутомимый защитник оставленных жен и неродившихся детей – адвокат Симпсон.

– Вот он, – сказал Симпсон и пошел прямо на Антона, выставив вперед неумолимый палец. – На капитанскую форму не обращайте внимания, это маскарад. По отпечаткам пальцев вы увидите – это тот самый.

Полицейские, придерживая дубинки, двинулись за ним. Педро-Пабло надвинул фуражку на нос, задом, задом засеменил по трапу, исчез в трюме «Вавилонии».

Путь полицейским преградил дед Козулин.

– Фред, Дэвид, что происходит? Где вы взяли этого типа?

– Не знаю, откуда он взялся, мистер Козулин, сэр. Явился в участок и заявил, что нужно арестовать беглого алиментщика. Говорит, что его разыскивают в трех штатах.

– Он показал вам какие-нибудь бумаги? Ордер на арест, постановление местного судьи?

– Ничего у него нет. Говорит, только что прилетел из Нью-Йорка, не успел оформить. Но завтра обещал все представить законным порядком. Сержант велел нам поехать проверить.

Симпсон тем временем придвинулся вплотную к Антону, барабаня пальцами по портфелю, пританцовывая, облизываясь.

– Чья же это яхта, мистер Себеж? Похоже, она должна стоить кучу денег. На океанском побережье – не меньше миллиона. Ну а здесь, во внутренних водах, наверное, подешевле? Но во всяком случае вашу годовую неуплату она вполне покроет. Не знаю, достанется ли что-то другим вашим бывшим женам, но моя клиентка получит все сполна.

– Яхта принадлежит мне, – сказал Козулин. – Так что не разевайте на нее рот – поперхнетесь. Мистер Себеж поступил ко мне на службу в качестве капитана. Я попрошу вас не приставать к нему и не портить наше маленькое торжество.

– Ох, эти нью-йоркские, – сказал один полицейский. – Всюду влезут, куда их не звали.

– Заграбастали себе весь Восточный берег и думают, что и здесь им можно распоряжаться, – сказал другой.

– Фред, Дэвид, вы же меня знаете. Взял бы я на службу непроверенного человека? Да мы двадцать лет знакомы с мистером Себежом. Я за него ручаюсь.

– А знаете вы, сколько жен и детей он бросил без средств к существованию? – рявкнул Симпсон.