Силы были явно неравны. Но Ганнибал хорошо знал внутриполитическую обстановку на Аппенинском полуострове и надеялся найти там много союзников. Он оказался прав.

Его заальпийские победы ошеломили современников. Он разбивает римлян при Тицине и Требии (218), при Тразименском озере (217) и наконец, самая блистательная победа — на восточном берегу Италии, у местечка Канны (216). В этой битве Ганнибал разместил лучшие подразделения своей армии на флангах, а в центре поставил легковооружённых воинов, которые вскоре начале поддаваться фронтальной атаке римлян. Когда фронт карфагенян прогнулся, фланги смогли захлестнуть противника как клещами.[146] Римляне потеряли около семидесяти тысяч убитыми, включая одного консула и восемьдесят сенаторов.

После этого разгрома главнокомандующий римлян, диктатор Фабий Максим, старался избегать решительных сражений, но делал всё возможное, чтобы не допустить присылку подкреплений врагу из Испании и Африки. За свою осмотрительность он получил в народе прозвище «кунктатор» — «медлитель». В свою очередь, Ганнибал старался использовать политические разногласия внутри Римской республики и привлечь на свою сторону те города, в которых бурлило недовольство главенствующим положением Рима. Он не поддался призывам своих генералов штурмовать столицу, но стал заключать союзы с недовольными.

После победы под Каннами эта политика начала приносить плоды. «Произошла чудесная метаморфоза в стратегическом положении Ганнибала. Ещё недавно у него не было ни одного города на полуострове, ни одного рынка, ни одного порта, его солдаты питались лишь тем, что удавалось награбить в округе, ему некуда было отступать. И вдруг он стал повелителем многих городов в Италии, и даже Капуя, второй по величине и богатству город, перешла на его сторону».[147]

Многие эпизоды этой войны показывают, какое внимание Ганнибал уделял политическим аспектам и как хорошо был осведомлён о внутренней борьбе в Риме. Например, ему было известно, что некоторые сенаторы критиковали диктатора Фабия Максима за его осторожность и медлительность. Высказывались даже предположения, что он вступил в тайный сговор с врагом. Ганнибал приказал отряду, отправленному за фуражом в тот район, где находились поместья Фабия, разорить всю округу, только владения Фабия оставить нетронутыми. Естественно, это добавило правдоподобия подозрениям в измене.[148]

Конечно, римляне посылали карательные экспедиции против городов, перекинувшихся на сторону врага. Война приобретала характер гражданской. Но глубинные корни конфликта оставались теми же, что и в Греции во время Пелопонесской войны. «В бытность в Италии Ганнибала взволновались там все города; но дело шло тут вовсе не о независимости: в любом городе аристократия была за Рим, плебс — за карфагенян».[149]

Видимо, поддержка, оказанная плебсом карфагенянам была так серьёзна, что римлянам не удалось победить Ганнибала, пока он оставался в Италии. Только когда они послали консула Сципиона в Африку с большим войском, Карфаген был вынужден отозвать своего полководца для обороны столицы. Однако в битве при Заме (202) непобедимый Ганнибал был разбит Сципионом, и карфагенянам пришлось заключить мир, по которому они утрачивали все свои владения за пределами Африки.

Термины «патриции» и «плебеи» остаются в нашем сознании слишком привязанными к конкретной эпохе, к конкретной стране. Чтобы сравнивать и сопоставлять политические процессы в разных странах, было бы удобнее перейти к тем терминам, которые мы ввели в предыдущих главах: высоковольтные против низковольтных, дальнозоркие против близоруких. Тогда мы сможем условиться называть аристократическими те государства, в которых дальнозоркие, из страха перед близоруким большинством, установили жёсткие сословные и кастовые перегородки. Демократическими — те, в которых разрешён лёгкий переход из статуса управляемых в статус управляющих, в соответствии с природной одарённостью человека.

Дав себе эту терминологическую поблажку, мы можем теперь перенестись на тысячелетие вперёд.

Республики эпохи Возрождения

В конце 1-го века до Р.Х. невероятно разросшаяся Римская республика превратилась в настоящую монархию с императором во главе, хотя сохранила многие внешние атрибуты правления большинства: регулярные формальные выборы, обсуждение законов в сенате, сменные судьи и так далее. Республиканская форма правления исчезла с исторической арены почти на тысячу лет. Это произошло потому, что миллионам кочевников и мигрантов, переходивших в земледельческую стадию цивилизации, было не по силам выстраивать и сохранять такую сложную социальную конструкцию. Верховный вождь отдаёт команду, его тысяченачальники и стоначальники передают её дальше, все подчиняются беспрекословно — такой порядок отношений был понятен и знаком закалённым воинам. И вся Европа покрылась новыми королевствами и княжествами, в которых порой даже не знали, что означает слово «выборы».

Больше десяти веков должно было пройти, прежде чем на Апеннинском полуострове вновь начали появляться независимые городские комунны, постепенно превращавшиеся в республики: Болонья, Венеция, Генуя, Лукка, Пиза, Сиена, Флоренция и другие.

Военные конфликты начали вскипать между ними с такой же неизбежностью, как когда-то между греческими полисами или римскими городами. Если посмотреть на карту Флоренции в 1300 году, это маленькое пятнышко на берегу реки Арно. К 1377 году республика сумела присоединить к себе города Верния, Пистойя, Прато, Вольтера с прилегающими к ним территориями. К 1433 году к этому добавились Рокка, Кастигиорно, Ареццо, а главное — была завоёвана Пиза (1406) и куплено у Генуи Ливорно (1427), что дало выход Флоренции к Средиземному морю и превратило в морскую державу.[150]

Так же быстро расширялась Венеция. За господство на море она вела долгие войны с Генуей в 1353-55 и 1378-81 годах, из которых вышла полной победительницей.[151] Расположенная на островах республика нуждалась в плодородных землях, чтобы не зависеть полностью от импорта продовольствия. «В начале 15-го века она присоединяет к себе Верону, Виченцу, Падую, Беллуно и Фельтре. Разбив турецкий флот, смогла захватить всю Далмацию на восточном берегу Адриатического моря».[152]

Войны велись постоянно, однако они никогда не достигали такой кровопролитности, как во времена античности. Как правило, республики нанимали для военных действий профессионального кондотьера с отрядом наёмников, и эти воины не спешили жертвовать своими жизнями. Латы, кольчуги, щиты делались из очень прочной стали, так что нанести всаднику смертельный удар было нелегко. Об этом пишет Николо Макиавелли в своей «Истории Флоренции», и его саркастическая интонация не может ставить под сомнение подлинность информации:

«При столь полном разгроме миланцев в 1440 году, при том, что сражение продолжалось четыре часа, погиб всего один человек и даже не от раны, а от того, что свалился с лошади и испустил дух под копытами коней… При осаде Кампильи в 1448 году двести человек перебежали к противнику, потому что в их лагерь не завозили достаточно вина… В битве флорентийцев с венецианцами в 1467 году ни одни воин не пал, ранены были только несколько лошадей…».[153]

Внутренние раздоры в республиках приводили к более кровопролитным стычкам, чем война. С грустью сравнивает тот же Макиавелли нравы родной Флоренции с нравами Древнего Рима:

«Противоречия, возникавшие в Риме между народом и нобилями приводили к спорам; во Флоренции они выливались в уличные схватки… Народ римский стремился пользоваться той же полнотой власти вместе с нобилитетом, флорендийский же народ хотел править один без участия нобилей… В Риме спорам ставило предел издание нового закона, во Флоренции они оканчивались лишь смертью и изгнанием многих граждан…».[154]

Однако в истории многих итальянских республик были периоды, когда народное сознание демонстрировало настоящую политическую мудрость и прозорливость. В 13-ом веке городские комунны Вероны, Тревизо, Болоньи, Флоренции и других одна за другой выносили декреты об освобождении крепостных и колонов и уплачивали их владельцам соответствующий выкуп. «Ни в одной другой западно-европейской стране мы не знаем примеров, когда хотя бы отдельные крупные города заставляли отпустить на свободу большое число крепостных и сами вносили за них выкуп».[155]

Думается, именно эта готовность расширять свободу труженика, делать его полноправным гражданином, открывать способным путь наверх сыграла огромную роль в увеличении богатства и военной силы итальянских республик в эпоху Ренессанса. В эти годы они подчиняли себе многие территории за пределами Апеннинского полуострова. Генуя имела колонии и торговые центры в Испании, Африке, Эгейском и Чёрном морях, захватила острова Корсику, Сардинию, Хиос. Так же далеко простирались владения Венеции. Эти две торговые супердержавы побеждали флотилии Византии и Турции. Их военное соперничество друг с другом протекало с переменным успехом. Только в 1381 году, после столетия конфликтов и победы над генуэзцами под крепостью Кьоджи, венецианцы заключили Туринский мир, дававший им серьёзные преимущества.

Пока в Средиземном море доминировали флотилии итальянских республик, в континентальной Европе всё большую роль и влияние начинали приобретать итальянские банки. Особенно в этой сфере преуспели флорентийцы. Все европейские монархи нуждались в деньгах для ведения своих войн, а пересылка крупных сумм была делом ненадёжным и долгим. Постепенно конторы итальянских банков появились в Лондоне, Париже, Цюрихе, Амстердаме и многих других городах. Банковское дело приносило Флоренции почти такой же доход, как производство и продажа сукна.

Не отставала от Флоренции и Генуя. Макиавелли так характеризует степень влияния, достигнутую в этой республике главным банком:

«Большая часть земель и городов, состоявших под управлением Генуи, перешла в ведение Банка Святого Георгия: он хозяйничает в них, защищает их и каждый год посылает туда своих открыто избранных правителей, в деятельность которых государство не вмешивается… Оттого в Генуе так легко происходят всевозможные перевороты, подчиняющие генуэзцев то власти одного из их сограждан, то даже чужеземца, ибо в государстве правление всё время меняется, а в Банке Святого Георгия всё прочно и спокойно».[156]

Возможно, финансовые услуги итальянских банков сыграли свою роль в том, что европейские монархи редко вторгались на Апеннинский полуостров. Если это происходило, то не для завоевания тех или других республик, а для достижения какой-то конкретной цели. Так например, в 1310 году император Священной Римской империи Генрих Седьмой прошёл с войском половину Италии только для того, чтобы императорская корона была возложена на него в Риме. В 1494 году французский король Карл Восьмой, с 30-тысячным войском пересёк территории Миланского княжества, Флорентийской республики и владения Ватикана, чтобы реализовать свои притязания на королевский трон в Неаполе.[157] В 1526 году император Карл Пятый оккупировал Рим, взял в плен папу Климента Седьмого и заставил его отказаться от союза с французским королём Франциском Первым.[158]

Кроме того, политический опыт учил королей и императоров, что население вольных республик очень плохо подчиняется монархическим порядкам. Если их подчинить силой, опасный микроб свободолюбия может быстро распространиться внутри королевства и подточить устойчивость трона. Представляется весьма поучительным и многозначительным тот факт, что завоевать и покончить с независимостью Генуи, Флоренции, Венеции смогла только другая республика — послереволюционная Франция в 1790-е годы.

В 1649 году в Европе Вестфальским миром закончилась Тридцатилетняя война, а в Англии после окончания гражданской войны (1642–1647) и казни короля Карла Первого к власти пришёл Оливер Кромвель. На карте возникли две республики, Англия и Нидерланды, исповедующие протестантизм, имеющие давнишние дружеские связи, разделённые только Ла-Маншем. И что же? Уже в 1652 году между ними загорелась кровопролитная война на море.

Торговое соперничество, конечно, сыграло свою роль. Но повод для войны был смехотворный. Англичане стали требовать от иностранных судов в знак приветствия спускать корабельные флаги не только при встречах в открытом море, но и в портах. Голландский адмирал Мартен Тромп отказался подчиниться этому правилу, и произошло сражение вблизи Дувра, за которым последовали многие другие. В решающей Схевингенской битве (1653) адмирал Тромп погиб, но англичане были вынуждены снять блокаду побережья.[159]

Республики Нового света

Открытие американского континента в 1492 году и последовавшее освоение его внесли огромные перемены в расклад сил в мировой политике. Теперь перед европейскими государствами открылись бескрайние перспективы территориальных захватов. Испания, Англия, Франция, Голландия, Швеция, Дания, Португалия наперегонки стали осваивать колонии за океаном. Управлялись они губернаторами, назначаемыми короной, применявшими все приёмы монархического правления. Даже голландский губернатор Стёйвесант пытался править в Нью-Амстердаме как заправский деспот. Местные бюргеры не стерпели этого и предпочли перейти под власть англичан, в связи с чем в 1664 году их город стал Нью-Йорком.

Первая независимая республика в Западном полушарии появилась только в 1776 году. Вряд ли американцом удалось бы победить в Войне за независимость (1775–1783), если бы им на помощь не пришла могучая Франция. Видимо, правительство Людовика Шестнадцатого плохо знало историю и забыло, каким заразительным бывает пример успешных республиканских переворотов. Оно видело только удачную возможность ослабить своего вечного врага — Великобританию — и не смогло предугадать революционного взрыва в собственной стране, который во многом вдохновлялся Джефферсоновской «Декларацией независимости».

В 1824 году примеру США последовал их южный сосед — Мексика. Казалось бы, у двух новоявленных республик не было поводов для серьёзных конфликтов. По обе стороны разделявшей их границы лежали огромные слабозаселённые территории. В какой-то момент правительство Мексики даже пригласило американских фермеров селиться на землях к югу от границы, сегодня составляющих штат Техас. Около тридцати тысяч американцев воспользовались этим приглашением и стали успешно возделывать плодородную почву.

Увы, после отделения от Испании многие образованные дальнозоркие оставили страну, и правительство Мексики формировалось из людей, имевших очень мало политического опыта. Они стали притеснять американских поселенцев, облагать их поборами и запретами, а в 1830 году закрыли границу для новых желающих. Терпения американцев хватило на шесть лет, после чего они взбунтовались и объявили Техас независимой республикой. Генерал Санта Анна двинул против них мексиканскую армию, но после первоначальных успехов (захватил форт Аламо и перебил весь его гарнизон) потерпел поражение от техасцев и даже попал в плен.

Независимая республика Техас просуществовала десять лет. За эти годы в Америке укрепились политические настроения, базирующиеся на вере в «Предназначение Америки». «Это означало, что Соединённым Штатом было назначено владеть всей северной частью континента. На выборах 1844 года Демократическая партия выступала не только за присоединение Техаса, но и за оккупацию Орегона и Калифорнии. Соблазн расширения, сулившего выгодную торговлю с Китаем, родил мечту о завоевании Тихоокеанского побережья».[160]

В 1845 году новый американский президент Джеймс Полк предложил мексиканцам договориться о новых границах, а также продать США Северную Калифорнию — тогда ещё почти не заселённую. Те отказались даже обсуждать эти предложения. Вскоре пограничные стычки перешли в полномасштабные военные действия. Сражения продолжались до тех пор, пока американцы не высадились в Вера-Круз и не взяли штурмом столицу Мехико-сити. После этого в феврале 1848 года был подписан мирный договор, по которому к американцам переходили все территории, запрошенные президентом Полком, но Мексика получала компенсацию в размере 15 миллионов долларов.

В сущности, страшную братоубийственную войну 1861–1865 годов можно было бы интерпретировать как войну двух республик: одной — со столицей в Вашингтоне, другой — в Ричмонде. Но я предпочитаю рассмотреть её в соответствующией главе — о войнах гражданских.

Пока же хотел бы вглядеться в другой конфликт: войну США с Испанией в 1898 году. Правда, это была война, затеянная республикой против многонациональной империи. Но она представляется мне уникальной по отсутствию веских мотивов, убедительных стимулов, ясно сформулированных целей и причин. История этого военного пожара зафиксирована в таком количестве документов, отчётов, дневников, мемуаров, газетных и журнальных статей, что невозможно усомниться в подлинности проступающей картины. И самой яркой и неприкрыто агрессивной фигурой на этом полотне высится фигура будущего президента, Теодора Рузвельта.

Принять участие в какой-нибудь войне было его мечтой с детства. Причём, не очень важно — с кем и ради чего. Уже в 1889 году он писал другу: «Я был бы не против, если бы у нас затеялась свара с Германией. Бомбардировка с моря Нью-Йорка и других прибрежных городов была бы хорошим уроком, подтверждающим необходимость усилить оборону нашего побережья».[161] В другом письме выражал желание выбить испанцев с Кубы и британцев из Канады. Их флаги должны исчезнуть с карты Северной Америки, требовал он.[162]

Рузвельт был отнюдь не одинок в этих воинственных настроениях. Газеты Вильяма Хёрста выходили с передовицами, расписывающими жестокость испанских властей по отношению к кубинским сепаратистам, воевавшим за независимость острова. Испанцы пытались интернировать сельское население в специальных лагерях (такую же тактику США применяли потом во Вьетнаме), и фотографии измождённых женщин и детей печатались крупным планом. Похожая ситуация сложилась и в другой испанской колонии — на Филиппинах: партизанская война за независимость, зверства с обеих сторон, давление США на правительство в Мадриде.

Президент Уильям Маккинли находился в очень трудной ситуации. В его памяти были живы страшные картины войны Севера и Юга. Он был уверен, что ни кубинцы, ни филиппинцы не смогут создать устойчивое самостоятельное государство, что они станут очагами кровопролитий и беззаконий, какими стали Гаити и многие южно-американские страны, получившие независимость в начале 19-го века. Но, поддаваясь политическому давлению, он отдал приказ американскому крейсеру «Мэйн» отправиться с дружеским визитом в Гавану. Крейсер прибыл туда в январе 1898 года и бросил якорь рядом с торговыми судами и испанскими военными кораблями. А поздним вечером 15 февраля в порту раздался оглушительный взрыв, и «Мэйн» пошёл на дно, унося с собой 250 моряков, не успевших выбежать из кают и трюмов.[163]

Что тут началось в Америке трудно описать! Призывы к войне теперь звучали с трибун и церковных кафедр, взывали газетными заголовками, гремели в пивных и на стадионах. Президент Маккинли пытался утихомирить страсти, призывал, по крайней мере, дождаться результатов расследования — может быть, просто произошёл взрыв боеприпасов по небрежности кого-то из членов команды. Его обзывали трусом, сжигали его портреты, печатали каррикатуры, на которых он был изображён в чепчике и переднике. Не выдержав этого натиска, в апреле президент объявил о призыве 125 тысяч добровольцев для усиления регулярной армии, насчитывавшей в мирное время всего 28 тысяч.[164]

Теодор Рузвельт к тому моменту занимал пост помощника военно-морского министра. Казалось бы, в этой роли ему открывалась возможность внести максимальный вклад в победу своей страны. Но нет — он подал заявление об уходе с поста и возглавил кавалерийский полк волонтёров. Впоследствии он подробно описал в мемуарах бои на Кубе, раненых, убитых и умирающих от болезней, грохот пушек и свист пуль, атаки на испанские окопы и укрепления. Сознался, что эти четыре месяца боёв отпечатались в его памяти периодом, вызывающим наибольшую гордость и удовлетворение.[165] После войны демонстрировал знакомым пистолет, из которого он собственноручно застрелил испанского солдата.

Параллельно с высадкой десанта на Кубе американский флот нанёс решительное поражение испанскому флоту на Филиппинах. Война закончилась полным разгромом Испании, которая по договору, подписанному в Париже в декабре 1898 года, утратила Кубу, Пуэрто-Рико, Гуам и все острова Филиппинского архипелага. Правда, США обязались выплатить компенсацию в размере 20 миллионов долларов.[166]

Но одно дело — воевать за освобождение угнетённых, другое дело — научить их разумно воспользоваться полученной свободой. Колониализм и империализм оставались ругательными словами в американском политическом лексиконе. И всё же американское правительство, вопреки мощной оппозиции, объявило об аннексии Филиппин. Как и следовало ожидать, филиппинские повстанцы повернули оружие против новых иноземных повелителей. После убийства президента Маккинли анархистом в 1901 году его пост занял Теодор Рузвельт, и это ему довелось расхлёбывать результаты войны, которую он разжигал с таким энтузиазмом.

Партизанская война на Филиппинах отличалась зверствами с обеих сторон. «Тела американских солдат находили с гениталиями отрезанными и запихнутыми в рот трупа. Подражая испанцам на Кубе, американские власти стали сгонять сельское население в лагеря, чтобы оно было лишено возможности помогать повстанцам… Один генерал отдал приказ стрелять по любому подростку, шатающемуся за пределами лагеря. За годы боев на Филиппинах погибло 4000 американцев, в пять раз больше повстанцев, а также 200 тысяч умерло от болезней в лагерях».[167]

Куба прошла через ещё более долгую и кровавую нестабильность и, в конце концов, в 1959 году сменила суровую диктатуру Батисты ещё более безжалостной диктатурой Кастро. Пуэрто-Рико и сто лет спустя остаётся не готовым ни к полной самостоятельности, ни к превращению в один из американских штатов.

Однако все эти печальные последствия не могут поколебать убеждённость сторонника «справедливых войн». В своих мемуарах Теодор Рузвельт десятки раз использует оборот «честь нации».

«Я ненавижу несправедливые войны, ненавижу насилие и кровопролитие… Я ратую за военные приготовления, потому что это лучший способ избегать войны… Я никогда не стану призывать к войне, если только она не окажется последним средством отстоять честь нации».[168]

Но мы хорошо знаем, каким растяжимым бывает понятие «честь нации». Гитлер и Муссолини в своих речах муссировали его бесконечно. У сегодняшних американцев таким же растяжимым оказывается выражение «борьба за демократические перемены». Идолопоклонство перед демократией ставит их перед неразрешимой дилеммой, когда им приходится устраивать судьбу народов, не созревших для неё. Спасать угнетённых от чьей-то тирании — такое увлекательное занятие! И вот сто лет спустя после изгнания «тиранов-испанцев» США, ничему не научившись, атакует тиранов талибов в Афганистане, тирана Саддама Хусейна в Ираке, тирана Каддафи в Ливии и оставляет эти страны в пожарах гражданских войн.

Два юных современника Теодора Рузвельта в начале 20-го века тоже не считали нужным скрывать своё азартное увлечение войной. Молодой Уинстон Черчилль предпринимал немалые усилия, чтобы принять участие во всех битвах, которые вела Британская империя: в Индии, Судане, Трансваале. Эрнест Хемингуэй помчался воевать в Италию уже восемнадцатилетним, потом — военным корреспондентом на фронт греко-турецкой войны (1923), потом в осаждённый Мадрид (1937), потом — в охваченную войной Европу. Оттуда он писал возлюбленной в Лондон:

«У нас тут жизнь весёлая, полно трупов, немецкие трофеи, стрельба, пыльные дороги, холмы, поля пшеницы, мёртвые коровы, лошади, танки, фургоны, убитые американцы, есть порой нечего, спим под дождём, на земле, в амбарах, на телегах и я не скучаю ни по чему — только по вам».[169]

Примечательно, что все трое — Теодор Рузвельт, Черчилль и Хемингуэй — были также страстными охотиками. В Африке они перестреляли сотни крупных зверей — от буйволов и антилоп до львов и слонов. Если такую кровожадность демонстрируют три лауреата Нобелевской премии (Рузвельт — за мир, двое других — за литературу), то чего мы можем ждать от людей обыкновенных? Станут ли они откликаться на призывы пацифистов и искать других путей для утоления жажды самоутверждения?

Республики наших дней

После Второй мировой войны на Земле почти не осталось монархий. Марокко, Иордания, Саудовская Аравия, Арабские Эмираты, Таиланд — кто ещё? Любой тиран предпочтёт называть себя президентом республики. Формально это облегчает нашу сортировку: любая война нового времени может быть объявлена войной между республиками (например, Ирак против Ирана в 1980-е) и подвергнута анализу в этой главе. Не будем злоупотреблять открывшейся возможностью и ограничимся двумя странами, в которых, действительно, регулярно происходят выборы и сменяются правительственные органы на местном и федеральном уровне: Индию и Пакистан.

За свою короткую историю эти две республики воевали уже три раза: в 1948, в 1965 и в 1971. Индия каждый раз побеждала. В 1998 году они, одна за другой провели испытания атомной бомбы. Но кроме открытых войн тысячи жизней с обеих сторон каждый год уносят акты террора и антитеррористические операции.

В декабре 2001 года пакистанские террористы атаковали индийский парламент в Дели, в мае 2002 устроили резню женщин и детей на индийской военной базе в Кашмире.[170] Две миллионные армии, вооружённые термоядерным оружием, замерли друг против друга по обе стороны границы. Такая же ситуация возникла в ноябре 2008 года после нападения десяти пакистанских террористов с моря на деловой центр Бомбея (Мумбаи). Результат: 195 погибших, сотни раненых, сгоревшие отели и деловые конторы.

В своё время Первая мировая война началась из-за того, что Сербия отказалась выдать Австрии террористов, виновных в гибели эрцгерцога Фердинанда в Сараево. Сегодня Индия требует, чтобы Пакистан перестал укрывать террористов, совершающих нападения с его территории. Пакистан заявляет, что это не террористы, а геройские борцы против угнетения мусульманского меньшинства в Индии.

Разгул терроризма внутри самого Пакистана не оставляет надежд на стабилизацию в обозримые годы. Даже в те периоды, когда армия брала власть в свои руки, межплеменная и межрелигиозная вражда выплёскивалась на поверхность кровавыми столкновениями. Талибы тоже находят приют в горных районах северо-запада и совершают оттуда атаки на американские войска в Афганистане. Усама бен Ладен много лет скрывался в Пакистане после атак 11-го сентября 2001 года, жил с семьёй в доме неподалёку от военной базы и, по слухам, даже лечился там.

Многими чертами конфликт между Индией и Пакистаном напоминает конфликты между народами, находящимися на разных ступенях цивилизации, описанные выше в Главе II-2. Есть много признаков, указывающих на то, что Индия ушла гораздо дальше по дороге, ведущей из земледельческой стадии в индустриальную. Пакистан же по ключевым критериям выглядит безнадёжно отсталым.

До сих пор почти половина его населения — неграмотны. В сфере высшего образования доминируют религиозные медресе, их насчитывается около сорока тысяч. Именно там воспитывались кадры для движения талибан (один из возможных переводов слова «талиб» — «студент»), укрепившегося в Афганистане.[171]

В юридической сфере древние верования и законы шариата имеют больший вес, чем римское право. Подозреваемого в убийстве могут заставить пройти по раскалённым углям в доказательство своей невиновности (не будет ожогов — значит, не убивал). Брат заподозрил сестру в том, что она вступила в связь с женихом до брака. Он убил обоих, и ему не было предъявлено никаких обвинений, ибо «убийства в защиту чести ненаказеумы».[172] Лучший способ избавиться от жены — обвинить её в прелюбодеянии, за что полагается смертная казнь.[173]

Пакистанские интеллектуалы принимали активное участие в антибританском движении, но когда страна обрела независимость, они начали покидать её, ища в Европе и Америке спасения от нищеты и хаоса. Лидеры Пакистана один за другим погибали насильственной смертью: президент Зульфакир Бхутто свергнут военными и казнён в 1979, президент Зия-уль-Хак гибнет в подстроенной авиакатастрофе в 1988, премьер-министр Беназир Бхутто убита террористами в 2007. На президента Мушаррафа, правившего страной с 1999 по 2008, было совершено четыре покушения, он чудом избежал смерти.

Главным инструментом всех политических процессов в Пакистане стал автомат Калашникова. Город Караччи, по слухам, обогнал Бейрут по числу погибших в этнических и криминальных конфликтах, а также по числу погибших и похищенных иностранцев.[174]

Всё содержание данной главы склоняет нас к простой и печальной мысли:

Учреждение республиканского правления не может гарантировать миролюбия государства.

Успешные республики начинали богатеть и увеличивать свою военную мощь, но само наличие военной силы соблазняло их пускать её в дело для решения международных конфликтов. За 70 лет, прошедших с конца Второй мировой войны, американские самолёты и вертолёты наносили бомбовые удары по многим столицам независимых государств: Пхеньян (Северная Корея, 1950-53), Ханой (Северный Вьетнам, 1963–1973), Пном-Пень (Камбоджа, 1969–1973), Сент-Джорджес (Гренада, 1983), Триполи (Ливия, 1986), Панама-сити (Панама, 1989), Могадишо (Сомали, 1993), Белград (Сербия, 1999), Кабул (Афганистан, 2002), Багдад (Ирак, 2003), снова Триполи (2011).

То, что Вил Дюрант написал об Афинской республике, можно отнести и к сегодняшним США: идолизируя свободу внутри своей страны, они обращаются с союзниками с имперской жёсткостью. Созданная Афинами Делосская лига очень напоминает альянс НАТО. И также от членов этого альянса требуют активного финансового участия для нужд обороны.

Другое сходство республик Нового времени с республиками античности — неспособность народов ценить своих лидеров. Как только закончилась Вторая мировая война в Европе, победителя Черчилля проваливают на выборах 1945 года. То же самое в 1990: в Англии проваливают Маргарет Тэтчер, победившую в Холодной войне, а в 1992 в США — Буша-старшего, разбившего Саддама Хуссейна. Судебным преследованием грозили Курту Вальдхайму в Австрии, Никсону, Рейгану и Клинтону в США, Берлускони в Италии, Жаку Шираку и Николя Саркози во Франции, Кристине Киршинер в Аргентине, Дилме Руссефф в Бразилии, Михаилу Саакашвили в Грузии, Кристиану Вульфу в Германии, Януковичу в Украине, Нетаньяху в Израиле. За решёткой оказались Беназир Бхутто в Пакистане, Юлия Тимошенко в Украине, Моше Кацав и Эхуд Ольмерт в Израиле.

Избиратели в США и Европе выражают недовольство растущими расходами на оборону. Пока существовал мировой коммунистический блок, он был серьёзной угрозой и оправдывал потраченные миллиарды. Но когда он распался, возникла необходимость создать образ могучего врага, представляющего опасность для свободного мира. С 1993 по 2004 год с этой ролью неплохо справлялся Саддам Хусейн. Какое-то время попытки Ирана создать атомное оружие служили оправданием новых трат на противоракетную защиту. Но после переворота в Украине и присоединения Крыма к России на роль врага № 1 вышел опять безотказный Кремль и его «стремление восстановить империю».

Выражение «новая холодная война» всё чаще всплывает в газетных заголовках и речах политиков. Лидеры обеих сторон решительно заявляют, что не хотят повторения этого опасного явления. Но не может ли оказаться, что именно сорок лет холодной войны спасали мир от ужасов «горячей» термоядерной войны? Что противостояние НАТО и стран Варшавского договора утоляло все три главные страсти человеческой души?

Если позволить себе также утолить страсть нашего ума к широким обобщениям, можно сказать следующее:

Главным горючим материалом пожаров монархических войн является страсть монархов и их генералов к самоутверждению.

Главным горючим материалом войн республиканских является жажда народов к сплочению.

Пришла пора вглядеться в те пожары, в которых сильнее всего полыхает жажда бессмертия: в религиозные войны.

II-5. Религиозные войны

Равнина. Трубы. Входят двое. Лязг сражения. «Ты кто такой?» — «А сам ты?» «Я кто такой?» — «Да, ты». — «Мы протестанты». «А мы католики». — «Ах, вот как!». Хряск!.. …Опять равнина. Полночь. Входят двое. И всё сливается в их волчьем вое. Иосиф Бродский
Конечно, проводимая нами сортировка войн уязвима для серьёзных критических нападок. Квалифицированный историк может отыскать в любом реально случившемся военном конфликте элементы межплеменной вражды, монархические амбиции, экономические мотивы, националистические притязания. Особенно трудно провести границу между войнами религиозными и гражданскими. Заранее прошу у читателя извинения за то, что буду опускать обороты «в какой-то мере», «до известной степени», «более или менее», «в конечном итоге» и тому подобное.

Вглядимся в те исторические конфликты, в которых религиозный пыл сражающихся был явно главным горючим материалом военного пожара. Выберем те, что наилучшим образом изучены историками:

А) Иудейская война 66–73 годов.

Б) Вероисповедальные смуты Первого тысячелетия.

В) Междуусобия мусульман.

Г) Крестовые походы 12–13 веков.

Д) Гуситские войны 15-го века.

Е) Католики и протестанты в 16–17 веках.

Иудейская война

В течение шести веков, предшествовавших дате рождения Христа, иудеи имели достаточно времени, чтобы научиться выживать под властью иноземных повелителей. В 6-ом веке до Р.Х. их покоряют вавилонцы, потом подчиняют себе персы, потом Иерусалим захватывают греки под командой Александра Македонского, потом римляне под командой Помпея (63 до Р.Х.). В начале 1-го века Палестина становится частью бескрайней Римской империи. Иудеям оставлены собственные цари, но верховная власть находится в руках губернатора и прокураторов, присылаемых из Рима. Прокуратор должен разбирать конфликты между различными этническими и религиозными группами, следить за поддержанием мира между ними. Но задача его делается трудно выполнимой, когда почитание римских святынь оказывается несовместимым с почитанием священных обычаев иудеев.

Историк Иосиф Флавий, свидетель и участник событий, так описал конфликт, произошедший между страстно верующими иудеями и прокуратором Пилатом (26–36 после Р.Х.): «Однажды утром проснувшиеся жители Иерусалима увидели, что ночью на улицах их города были установлены статуи императора. Большая толпа, возмущённая таким святотатством, бросилась в Кесарию и умоляла прокуратора убрать изображения, недопустимые в городе по их верованиям. Когда Пилат отказался, они упали ниц и пролежали так пять дней и ночей… Прокуратор приказал легионерам окружить толпу и обнажить мечи… Иудеи как один объявили, что они скорее умрут, чем смирятся с таким попранием священных заповедей. Изумлённый страстностью их религиозного пыла Пилат приказал убрать статуи».[175]

Следующий прокуратор, Петрониус (37–42), присланный новым императором Калигулой, не проявил такой терпимости. Непредсказуемый и неуправляемый подросток, оказавшийся на римском троне, категорически потребовал, чтобы его мраморные изваяния были установлены в Иерусалимском храме.

Уговаривая иудеев смириться с этим, Петрониус говорил, что статуи императора стоят в храмах всех народов, подчинённых Риму, и их протест представляет собой открытый бунт. «Вы ссылаетесь на свои законы и подчинение своему Богу. Но мой бог — император, и он сурово покарает меня, если я не выполню его приказ».[176] Конфликт казался неразрешимым и грозил войной. Тогда от кровопролития Иерусалим спасло лишь Провидение, подослав к Калигуле убийц.

В годы правления императора Клавдия (42–54) римская администрация старалась не провоцировать религиозные страсти без особой нужды. Но они не утихали, ибо иудеи были раздроблены на четыре главных религиозных течения: фарисеи, саддукеи, ессеи и зилоты. (Христианство тогда только зарождалось, и не участвовало в активном противоборстве.) Фарисеи были склонны к смягчению некоторых законов торы, выступали за сотрудничество с римлянами, готовы были даже разрешить финансовые операции и развод. Саддукеи настаивали на слепом повиновении букве закона. Ессеи по многим своим верованиям и правилам напоминали сегодняшних хасидов: абсолютный пацифизм, одинаковая одежда, неукоснительное выполнение обрядов, взаимопомощь, доходящая чуть ли не до отмены собственности.[177]

Зилоты были самым радикальным направлением, и год от года они набирали всё большую силу. К ним примыкали в основном люди из нижних слоёв общества, видевших в религиозном фанатизме возможность утолять все три главные страсти человека. Возвышенные цели так хорошо прикрывают упоение грабежом и насилием. Зилоты редко нападали на легионеров, но грабили и убивали всех, кто выступал за сотрудничество с Римом. Две тысячи лет спустя мы имеем возможность хорошо изучить этот человеческий тип, наблюдая подвиги итальянских карбонариев, французских анархистов, русских народовольцев и эсеров, ирландских террористов, американских «чёрных пантер», афганских талибов и прочих.

Римские прокураторы по мере сил противодействовали грабежам на дорогах. (Вспомним двух разбойников на крестах рядом с Христом.) Но вскоре зилоты перешли к новой тактике. «В Иерусалиме появились бандиты, которых называли сикурии. Они совершали множество убийств посреди белого дня в центре города. Замешивались в праздничную толпу, пряча под одеждой маленькие кинжалы, которыми незаметно наносили удар выбранной жертве. Сражённый падал, а убийца растворялся в толпе. Одним из первых от их рук погиб первосвященник Джонатан… Они сеяли такой страх, что каждый мог ждать смерти в любой момент, точно война уже началась».[178]

Принято считать, что Иудея восстала в 66 году против невыносимого римского гнёта. На самом деле она восстала против власти, оказавшейся неспособной выполнять свою главную обязанность: защищать подданных от кровавого хаоса. Присылаемые императором Нероном (54–68) прокураторы использовали свою должность только для максимального личного обогащения. Прокуратор Альбинус (62–64) дошёл до того, что начал выпускать бандитов из тюрем, если их родственники вносили соответствующий выкуп.[179] Поэтому и численность их, и наглость только возрастали.

В городах Палестины население было этнически неоднородным. Любое убийство, оставшееся безнаказанным, легко могло вызвать жажду мести, выплёскивавшуюся очередными погромами. Греки, сирийцы, самаритяне, иудеи кидались убивать друг друга. Чтобы их утихомирить, римляне посылали войска, и те уже казнили бунтовщиков без разбора.

Трудно установить, в какой степени приказ Нерона установить его статую в храме Иерусалима сыграл роль последней капли или той спички, которая зажгла пожар Иудейской войны. Партия умеренных, объединявшая церковную верхушку, фарисеев, зажиточных граждан, царя Агриппу Второго, весной 66 года всё ещё уговаривала толпу, ведомую зилотами, сдержать свой пыл, дождаться результатов переговоров с римским губернатором. В Иерусалиме дело дошло до настоящей гражданской войны. Умеренные, с помощью присланных царём кавалеристов, захватили Верхний город, зилоты удерживали Нижний и храм. Неделю тучи камней, пущенных пращами, летали над улицами, доходило и до рукопашных.[180] Лишь когда переговоры провалились, даже умеренные поняли, что войны с Римом избежать невозможно.

Ход этой кровопролитной войны (66–73) так детально описан участником её, Иосифом Флавием, что я могу с чистой совестью отослать читателя к его классическому труду «Иудейская война».[181] Страдания, причинённые ею, масштабы убийств и разрушений превзошли самые страшные предчувствия тех, кто пытался примирить враждующих. Междуусобные побоища также продолжались, и от них гибло больше иудеев, чем от римских мечей.

Весной 70-го года римский полководец Тит (будущий император) во главе четырёх легионов подошёл к Иерусалиму и начал осаду. С трудом римлянам удалось овладеть первой крепостной стеной, потом второй, но отчаянное сопротивление продолжалось. В городе свирепствовал голод, усугублённый тем, что во время внутренних конфликтов зилоты сожгли запасы зерна. По приказу Тита Иосиф Флавий обращался к осаждённым, предлагая им мягкие условия мира. Он обвинял лидера зилотов Иоанна Гискалу в том, что тот не только губит народ, но и оскорбляет Бога.

«Ты хочешь взвалить свои грехи на римлян, а между тем они до сих пор ещё уважают наши законы и настоятельно требуют, чтобы упразднённые тобой жертвоприношения опять возобновились. Чужие и враги хотят восстановить то, что ты безбожно разрушил; ты же, иудей, рождённый и воспитанный в законе, кощунствуешь хуже всякого врага… Но я ручаюсь тебе за прощение со стороны римлян. Вспомни, что я советую тебе как соотечественник и обещаю как иудей… Никогда не случится, чтобы я продолжал жить в плену, отрекаясь от своего народа и забывая свою отчизну».[182]

Но осаждённые отказались сложить оружие. «Измученные голодом иудеи делали отчаянные вылазки, чтобы добыть еды; тысячи были пойманы римлянами и распяты на крестах… На последних стадиях осады улицы были завалены трупами; сообщается, что больше ста тысяч мёртвых были сброшены со стен… Некоторые убивали друг друга, или закалывали себя, другие прыгали в пламя. 97 тысяч выживших были проданы в рабство или посланы сражаться в качестве гладиаторов на триумфальных торжествах, устроенных победителями в Кесарии и Риме».[183]

Так началась эпоха рассеянья иудеев, которая длилась почти две тысячи лет.

Вероисповедальные смуты первого тысячелетия

За три века, прошедшие со дня казни Христа, его учение продемонстрировало необычайную стойкость в борьбе с преследованиями. Оно завоёвывало миллионы сердец, жаждавших сплочения и надежды на бессмертие. Не только простой народ, но и образованные римляне, эллины, египтяне, сирийцы примыкали к нему и принимали крещение. Когда император Константин Великий (272–337) принял решение объявить христианство государственной религией, он, конечно, надеялся, что эта мера укрепит внутреннее единство многонационального государства. Мог ли он предвидеть ту лавину раздоров, побоищ, споров, кровопролитий, даже полномасштабных войн, которую породила его реформа?

На собор в Никее в 325 году, по приказу императора, съехалось больше трёхсот епископов. Им удалось выработать общехристианскую доктрину, дававшую ответы на все трудные богословские вопросы. Только священник Арий и несколько его сторонников отказались подписать документ и настаивали на своём истолковании вопроса о соотношении божественного и человеческого в личности Христа. Арий был предан анафеме, изгнан, книги его сжигались, а хранение их каралось смертью.[184] Тем не менее, число его последователей росло, а вскоре и сам император присоединился к ним и объявил арианство правильным истолкованием христианского учения.

Богословские споры вскипали среди первых христиан и во времена апостолов. Уже апостол Павел увещевает членов общины в Коринфе: «Сделалось мне известно, братья, что у вас говорят я Павлов, я Аполлосов, я Кифин, а я Христов. Разве разделился Христос? Разве Павел распялся за вас? Или во имя Павла вы крестились?» (Коринф.-1, 1:11–13) Но разделение и споры продолжались.

За сто лет, прошедших после Никейского собора, число осуждённых ересей перевалило за сотню. Оригенизм, манихейство, донатизм, присциллианство, аполлианаризм, пелагианство… Даже арианство было объявлено вне закона в 381 году. Богословские споры выплёскивались на улицы городов схватками и побоищами. Но могли вылиться и в настоящую войну.

Взять, например, переход в христианство племени вестготов. Их главный проповедник Улфила был рукоположен епископом в 341 году, перевёл Библию на готский язык, был инициатором переправы вестготов через Дунай (376) для воссоединения с братьями-христианами в Риме.[185] Проблема, однако, состояла в том, что вестготы приняли христианство в той форме, которая тогда доминировала в Константинополе, то есть в арианской. А когда арианство было объявлено ересью, вестготы успели сделаться незаменимой военной силой в армии императора Феодосия Великого. Этот император сурово преследовал ереси, но, ведя в 380-е годы тяжёлые войны с различными узурпаторами, обойтись без вестготов никак не мог. Таким образом внутри Римской империи возникла сплочённая и хорошо вооружённая армия «еретиков».

После смерти Феодосия в 395 году вестготы пытались уговорить его наследников нанять их для охраны северных границ империи от нападающих варваров — аваров, аланов, вандалов, гуннов, свевов. По необходимости, императоры соглашались, вестготы сражались, отбивали врагов, но сталкивались с большими трудностями при получении платы. Придворные епископы-католики неутомимо интриговали, чтобы не допустить участия епископов-ариан в религиозной жизни страны. Император Западной части Гонорий укрылся в неприступной Равенне и отказывался платить, даже когда вестготы осадили Рим (408–410). Таким образом знаменитое взятие Рима вестготами под командой короля Алариха в 410 году нельзя считать результатом варварского вторжения. Имела место настоящая религиозная война между арианами и католиками. Победители, конечно, награбили в захваченном городе больше того, что им причиталось, но не причинили ему серьёзных разрушений и через три дня удалились.

Следующий пожар религиозной вражды запылал сорок лет спустя. Настоятель монастыря под Константинополем Евтихий начал проповедовать догмат, отрицавший двойственность природы Христа, признававший только его божественную суть. Патриарх созвал собор, который объявил новое учение ересью. Она получила название «евтехианство», а позднее — «монофизитство», и стала стремительно распространятся в Египте и Сирии, несмотря на все осуждения, преследования и казни. Когда католический епископ был прислан в Александрию, толпа монофизитов растерзала его прямо в церкви.[186]

Ересь оказалась настолько упорной, что и век спустя с ней пришлось вести борьбу императору Юстиниану (483–565) и его супруге, императрице Феодоре. Убедившись, что искоренить монофизитство невозможно, правители пошли на уступки, требовали от римского папы и константинопольского патриарха, чтобы они находили компромиссы в богословских спорах. В конце жизни сам император Юстиниан впал в ересь, многими чертами напоминавшую учение монофизитов.[187] Весь 7-ой век прошёл в противоборстве христианской Византии с победоносным наступлением мусульман-арабов, завоевавших обширные территории на Ближнем Востоке. В начале 8-го века они построили огромный флот и готовились к штурму Константинополя. Но на трон к тому времени взошёл энергичный император, Лев Третий Исаврянин. Кроме того, византийцы сумели создать зажигательную смесь — предшественницу напалма, — получившую название «греческий огонь». Этой смесью защитники города встретили флот арабов. «Из приблизительно 2600 военных и транспортных судов, осаждавших Константинополь в 718 году, вернулось с этой войны только пять, а из 180 тысяч нападающих вернулось, по слухам, только 40 тысяч. Это было самое серьёзное поражение ислама с момента его возникновения».[188]

Ободрённый успехом император Лев Исавр занялся упорядочением внутренней жизни государства. В сфере религиозной многих образованных людей тревожил культ поклонения изображениям святых, распространившийся в народе. Выше уже говорилось о том, что в древности военные поражения объяснялись греховным поведением побеждённых. Не могло ли оказаться, что Господь даровал так много побед мусульманам именно потому, что они строже соблюдали запрет на изображения живого и поклонение идолам?

«Почитание икон иногда превращалось в грубое суеверие; так, например, некоторые фанатики соскабливали с икон краску и бросали её в чашу, из которой причащались… Царский указ в 726 году осудил иконопочитание как своего рода идолопоклонство… Было приказано повесить иконы в церквях так высоко, чтобы их нельзя было касаться руками и лобызать… В ответ на эту меру в Греции вспыхнуло восстание, докатившееся до стен Константинополя, где флот восставших был уничтожен… Император выпустил новый указ (728), который повелевал удалить из церквей все изображения Христа, Богородицы, святых и мучеников, а нарисованное на стенах закрасить».[189]

Но народная масса не была готова к тому, чтобы отказаться от почитания икон. Борьба за иконы была для неё гораздо осязательнее и понятнее, чем прежние догматические споры об отношении Сына к Отцу в природе Христа. К этому присоединялось то, что женщины всех сословий, вплоть до царских сестёр и жён, были ревностными последовательницами иконопочитания.[190]

Наследники Льва Исаврянина вели борьбу с иконами ещё более свирепо. Патриарх Константинопольский, посмевший протестовать, был обезглавлен. Сторонникам иконопочитания выкалывали глаза, отрезали языки, их пытали и изгоняли. Многие монастыри закрывались, их собственность конфисковали. В одной провинции губернатор собрал монахов и монахинь и под страхом смерти приказал им жениться друг на друге.[191] В конце 8-го века на троне оказались двое: император Константин Шестой и его мать, императрица Ирина. В какой-то момент мать сумела отправить сыночка в тюрьму, предварительно ослепив его. Она правила страной умело, но не смогла заручиться поддержкой армии, и в 802 году её свергли и отправили в ссылку. Иконы были торжественно возвращены в храм Святой Софии и в другие церкви.

Есть большой соблазн сравнить эпоху иконоборчества с правлением коммунистов в России в веке 20-ом. Тоже террор и пытки, преследования и казни священослужителей, полный контроль государства над верованиями народа, то есть над путями, которые люди выбирают в поисках бессмертия. Символически совпадает даже длительность: и иконоборчество в Византии, и коммунизм в России длились ровно 74 года. Восстановление Храма Христа Спасителя в Москве (2000) после падения власти коммунистов было похоже на возвращение икон и вызвало слёзы счастья на глазах верующих россиян, предки которых приняли крещение от византийцев в 988 году.

Импульс к движению иконоборцев, конечно же, мог зародиться только среди дальнозорких. Их способность к абстрактному мышлению облегачала для них веру в невидимого Бога, в чудо сотворённого им мира, в духовные связи человека с Творцом. Близорукому большинству, то есть народной массе, трудно было утолять свою жажду бессмертия такими умозрительными конструкциями. Оно яростно цеплялось за зримые иконы, осязаемые статуи, за мощи святых, за легенды о чудесах и исцелениях, творимых избранными праведниками.

Междуусобия мусульман

Военные конфликты между суннитами и шиитами пронизывают всю историю ислама вплоть до наших дней. Их первая религиозная война началась вскоре после смерти пророка Мухаммеда (632) и закончилась в 661 году, когда лидер отколовшейся ветви магометанства, двоюродный брат пророка Али, пал, от руки подосланного убийцы. Внук пророка, Хуссейн, возглавил шиитов во второй войне (680–692) и погиб в бою.[192] Глядя на его отрубленную голову, один из ветеранов сказал печально: «Я видел, как эти уста целовал сам Мухаммед».[193]

Трудность установления мира между различными группами мусульман усугублялась их абсолютной верой в то, что Аллах решает исход любой битвы. Для большинства из них попытки миротворцев найти условия примирения выглядят кощунственной попыткой отнять у Бога его священную прерогативу. Эта вера в божественную справедливость была сильна и среди христиан, которые веками разрешали устраивать судебные поединки и по их исходу выносили приговор.

Западному человеку очень нелегко понять разницу между верованиями суннитов и шиитов. Историк Игнац Гольдцигер попытался описать её так: «Ислам суннитов — это церковь, основанная на всеобщем согласии верующих; ислам шиитов — это церковь, основанная на авторитете».[194] Но тот же историк указывает на одну важную лингвистическую особенность: в языках мусульманских народов нельзя найти слова, которое бы адекватно переводило наше понятие «совесть». Более того: этого слова мы не находим и в Ветхом завете. В Евангелии оно появляется лишь в конце, в Деяниях и посланиях апостолов. То есть в текстах, создававшихся не иудеями, а римским всадником Савлом, принявшим христианство под именем «апостол Павел».

В конце 8-го века, то есть тогда же, когда в Византии убирали иконы и статуи из храмов, в мире ислама возникло религиозное движение аналогичное иконоборчеству. Изображения у мусульман были запрещены, зато получили большое распространение антропоморфические представления об Аллахе как существе с руками, ногами, ушами, устами, имеющем дочерей, способном испытывать гнев и любовь. Богословы, начавшие борьбу с этими рецедивами язычества, получили название мутазилитов (аскеты, удаляющиеся). Они исходили из того, что человеку предоставлена неограниченная свобода воли в его деятельности, что он сам творец своих поступков. Ведь иначе было бы несправедливо, что Аллах привлекает его к ответственности.

При последних халифах из династии Аббасидов влияние мутазилитов стало доминирующим. Халиф Мамун (813–833) как верховное священное лицо в государстве декретировал под угрозой тяжёлых наказаний, принятие верований в сотворённость Корана. В этом отношении ему следовал и его преемник Аль-Мутасим Биллах (833–842). Ортодоксальные теологи и все те, кто не хотел признавать этого оттенка, подвергались мучениям, преследованиям и заключениям в тюрьму. Восстание «староверов» было сурово подавлено, лидеры его казнены (837–838).[195]

Господство мутазилитов длилось несколько десятилетий. Но при новой династии халифов они подверглись таким же гонениям, какие обрушивали на своих противников. Вскоре на халифат обрушилось нашествие тюркских племён, которые приняли ислам в его суннитской форме. Верования шиитов укрепились в Персии. Таким образом долгие войны между турецкими султанами и персидскими шахами, заполняющие историю Средневековья, можно считать продолжением религиозных войн ислама.

В Европе эпоха Просвещения, ускорившая приход индустриальной эры, необычайно возвысила один из инструментов умственной деятельности человека: сомнение. Любая мысль, любое утверждение, любое верование должно было быть испытано этим инструментом, чтобы укрепиться в сознании человека новой эпохи. Мусульманство осталось в стороне от этих духовных исканий. Для верующего мусульманина подвергать сомнению Божественное происхождение Корана или какие-то детали жизнеописания пророка было бы немыслимым кощунством. Сомнение для него есть опаснейший микроб, которым заражены души христиан и иудеев. Общение с ними может быть чревато проникновением микроба в душу «правоверного». Именно поэтому сегодня любой террорист может видеть себя благородным защитником единоверцев от опаснейшей эпидемии, когда он идёт взрывать или убивать «неверных».

Крестовые походы

Толчком для них послужил отчаянный вопль о помощи, прилетевший в Рим из Конастантинополя. Византийский император Алексис Первый писал папе Урбану Второму о нашествии турок-сельджуков на его страну и призывал всех христиан объединиться, забыть о вероисповедальных разногласиях и дать отпор неверным на территории Азии, до того как они пересекут Босфор и хлынут через Балканы в Европу. Папа увидел в этой ситуации замечательную возможность поднять свой престиж и с энтузиазмом взялся за дело.

Он объехал десятки городов в Италии, Франции и Германии, призывая верующих отправиться на освобождение гроба Господня в Иерусалиме, захваченном турками. Превышая полномочия своего престола, он освобождал участников будущего похода от их прежних обязательств: вассалов — от службы своему сеньору, крестьян — от трудов на полях феодала. Толпы кинулись под знамёна священной войны. Рядои с истинно верующими, воодушевлёнными желанием спасать братьев-христиан от неверных мучителей, в поход отправлялись бродяги и проходимцы, преступники, выпущенные из тюрем, должники, спасавшиеся от кредиторов, торговцы, надеявшиеся проложить путь к богатым рынкам Востока, младшие сыновья богатых и знатных семей, которые не могли рассчитывать на наследство.[196]

Первая волна крестоносцев, изголодавшихся в пути, достигла Константинополя в 1096 году и принялась грабить окрестности города. Император Алексис поспешил посадить их на корабли и, снабдив провизией, переправить в Малую Азию. Другие отряды присоединялись к ним, приплывая на судах из итальянских и французских портов, и вся эта армия с боями начала продвигаться в направлении Палестины. В 1097 году они захватили Никею, в 1098 — Эдессу и Антиохию, в 1099 — Иерусалим. Сопровождавшие войска священники в посланиях на родину с восторгом описывали «подвиги» победителей в захваченном городе:

«Множество сарацин было обезглавлено, других убивали стрелами или вынуждали прыгать с высоких башен; некоторых пытали несколько дней, потом сжигали; улицы были завалены отрублеными головами, руками, ногами… Младенцев отрывали от матерей и швыряли через стену… 70 тысяч мусульман, проживавших в городе, были уничтожены… Иудеев загнали в синагогу и сожгли заживо».[197]

Крестоносцы создали своё королевство со столицей в Иерусалиме, которое просуществовало почти девяносто лет. Крестовые походы продолжались, но большого успеха не имели. В 1187 году контрнаступление мусульман, ведомых знаменитым полководцем Саладином, завершилось взятием священного города. Участники Четвёртого похода (1204) решили, что отбивать Гроб Господень от неверных — дело слишком хлопотное и опасное, и предпочли просто разграбить открывший им ворота Константинополь. Особенно отличились венецианцы. Торгуя с этим городом много лет, они отлично знали, где хранятся самые ценные сокровища и произведения искусства. Статуи и ткани, золото и жемчуга, а также четыре бронзовых лошади переехали в Венецию и украсили площадь и собор Святого Марка. Много произведений античных греческих авторов, хранившихся в библиотеках, погибли в пожарах.

Цепь неудач военных экспедиций привела к возникновению странного поверья в Европе: Господь не дал удачи крестоносцам, потому что всё это были погрязшие в грехе взрослые, а победа будет дарована христианам, если в поход отправятся невинные дети. Несмотря на усилия священнослужителей и увещевания родителей, пытавшихся противодействовать поветрию, оно стремительно распространялось, в основном, по немецким городам, и в 1212 году около тридцати тысяч подростков (средний возраст — 12 лет, попадались и девочки, переодетые мальчиками) проплыли по Рейну, пересекли Альпы, и те, кому повезло не умереть в пути, достигли итальянских портов. Не всех удалось уговорить вернуться домой. Многие поддались на уговоры бесчестных корабельщиков, пообещавших бесплатно отвезти их в Палестину, а на самом деле, доставивших в Тунис или Египет, где несовершеннолетние крестоносцы были с выгодой проданы в рабство.[198]

В 1209 году папой Иннокентием Третьим впервые был объявлен крестовый поход против христиан. В южных провинциях Франции с конца 12-го века широкое распространение получила ересь катаров. Они проповедовали скромный образ жизни для священников и мирян, воздержание, следование евангельским заветам и яростно критиковали католическую церковь, называли её Вавилонской блудницей, смеялись над индульгенциями, крестоносцев считали убийцами. Феодалы Лангедока и Прованса покровительствовали им, трубадуры Тулузы распевали песни, созвучные учению катаров.

Десять лет папа Иннокентий пытался бороться с ересью мирными средствами, но это не помогало. На его призыв к подавлению катаров откликнулись, в основном, северные бароны. Их войска вторглись в Южную Францию. Перед штурмом каждого города крестоносцы требовали выдать им еретиков, но жители, как правило, отказывались и предпочитали умереть, сражаясь на стенах. «Как же нам отличать катаров от правоверных католиков?» — спрашивади солдаты у папского легата. «Убивайте всех, — отвечал тот. — Господь отличит своих от чужих».[199]

Эпоха крестовых походов невероятно усилила власть и влияние папского престола. Теперь папа мог грозить любому непокорному монарху или феодалу не только отлучением от церкви, но и военным вторжением. И многие папы неоднократно пускали в дело и то, и другое.

Гуситские войны

Кажется, не было в истории «тёмного Средневековья» более «тёмного» века, чем четырнадцатый. Он начался с террора против рыцарского ордена тамплиеров, развязанного в Париже французским королём Филиппом Четвёртым. Этот же король сумел интригами и давлением переместить папский престол из Рима в Авиньон (Авиньонское пленение пап, 1307–1378). Потом запылала Столетняя война между Англией и Францией. Потом эпидемия чумы унесла чуть ли не треть населения Европы. В 1378 году папа вернулся в Рим, но половина стран его не признала, и начался сорокалетний раскол, в процессе которого в какой-то момент три папы утвердились в разных городах и слали анафемы друг другу.

Когда происходят подобные сотрясения социальных и духовых основ, человеческий дух начинает искать альтернатив рухнувшему миропорядку. Одним из наиболее заметных, красноречивых и упорных реформаторов христианских доктрин сделался профессор богословия в Оксфорде Джон Уиклиф (1324–1384). Его влияние в Англии необычайно возросло, когда король Эдуард Третий привлёк его к участию в спорах о финансовых обязательствах английского трона перед папским престолом.

Регулярные выплаты определённых сумм европейскими монархами «наместникам Петра» в Риме были делом обычным. Но с тех пор как папы переселились во Францию, ситуация в корне изменилась. Теперь получалось, что английский король должен слать деньги французам, с которыми он находится в состоянии войны. Эдуард Третий отказался платить, и по его поручению Уиклиф подготовил богословское и юридическое обоснование этого решения. Естественно, церковь объявила его еретиком и попыталась отдать под суд, однако сторонники и покровители Уиклифа не допустили этого.[200]

Основными моментами в учении Уиклифа были требования отказа от иконопочитания, запрет на взимание платы с мирян за совершение религиозных обрядов, разрешение проповедовать Евангелие в церквях на родном языке прихожан. Его учение распространялось и в других странах. Особенный резонанс оно получило в Пражском университете, где с похожими призывами выступал чешский священник и богослов Ян Гус (1369–1415). На его проповеди, произносимые на чешском языке в большом здании Вифлеемской капеллы в центре города (она стоит там и до сих пор), стекались тысячи верующих.

Пражский архиепископ не мог оставить без внимания деятельность чешского реформатора. В 1411 году он добился его осуждения и отлучения, после чего Гус вынужден был укрываться в замках покровительствовавших ему чешских феодалов.[201] Тем временем в городе Констанце был созван собор, перед которым стояла задача покончить с церковным расколом, вернуться к правлению одного папы, очистить христианскую догматику от новых ересей. Инициатор собора, король Венгрии и Германии Сигизмунд (вскоре избранный императором Священной Римской империи), прислал Гусу приглашение принять участие, пообещав королевским словом безопасный проезд в Констанц и обратно в Богемию. Друзья уговаривали Гуса не ехать, но он не послушался их, воображая, что ему удастся увлечь собравшихся прелатов своим учением, доказать, что оно полностью вытекает из евангельских текстов и не содержит ничего еретического.

Увы, этого не случилось. Вопреки обещанию короля, Гус был арестован, брошен в тюрьму, отдан под суд. По свидетельству очевидцев, яростные крики в зале суда заглушали все объяснения и оправдания подсудимого. Приговор: виновен в самом страшном богохульстве, лишён сана священника, отлучён от церкви, приговорён к вечным мукам. 6-го июня 1415 года Ян Гус был сожжён на окраине Констанца. Собор также вынес постановление выкопать останки Уиклифа в Англии, сжечь их и пепел развеять по ветру.[202]

Вся Чехия была ошеломлена и разгневана подобным вероломством. Собрание видных представителей знати и духовенства в Праге выразило протест и сформулировало четыре главных статьи вероисповедания «гуситов»: 1) свобода проповеди: 2) причастие верующих осуществляется не только хлебом, но и вином, как было завещано Христом (отсюда название партии протестующих — «чашники»); 3) конфискация церковных земель и запрет взимания платы за религиозные обряды; 4) наказание тех, кто не подчинится.[204]

В 1419 году умер чешский король Вацлав Шестой, и чехи предложили занять опустевший трон Сигизмунду, если он гарантирует им свободу вероисповедания по выработанным четырём «Пражским статьям». Вместо того, чтобы принять это предложение, Сигизмунд вступил в союз с новоизбранным папой Мартином Пятым, который объявил крестовый поход против гуситов.[205]

Весной 1420 год южную и западную границу Чехии пересекли полки немецких, польских и венгерских рыцарей, итальянских наёмников, отряды из Бранденбурга, Кёльна, Майнца, Силезии. Эта армия подошла к Праге и начала осаду города. Крестоносцы были уверены в скорой победе. Но на выручку осаждённым из города Табора спешило войско гуситов, поспешно собранное и обученное чешским дворянином Яном Жижкой. Оно было вооружено не только бомбардами, но и аркебузами и другими видами ручного огнестрельного оружия. Кроме того, гуситы необычайно эффективно использовали в боях повозки и фургоны. Они окружали ими свой лагерь и укрывались за ними от атак кавалерии. Закованные в броню всадники, замешкавшись перед неожиданным препятствием, делались лёгкой мишенью для пуль и картечи.

Повозки также делали армию гуситов необычайно мобильной. В течение лета бои шли на обширной территории, и Жижка умело рассылал подкрепления туда, где положение делалось угрожающим. Он был первым, кто применил артиллерию на колёсах — по сути за пять веков до создания танков. Армия крестонсцев, изготовившаяся к атаке, могла вдруг увидеть перед собой цепь фургонов со спрятанными внутри пушками. Следовал залп, и воины в ужасе разбегались, оставляя на земле раненых и убитых.[206]

К изумлению всей Европы, первый крестовый поход против гуситов был отбит. В следующем 1421 году состоялся второй поход — и с тем же результатом. Войско гуситов демонстрировало доблесть и умелость, перед которыми оказывались бессильны рыцари и профессиональные солдаты. Но, как это часто бывает во время революций, в победоносной армии начался внутренний раскол.

Радикальное крыло гуситского движения сделало центром своей активности город Табор, и отсюда получило своё название — табориты. Они требовали вернуться к тем правилам и обрядам христианской жизни, которые существовали во времена апостолов. Никаких специальных одеяний для священников, никаких алтарей, органов, икон в церквях. Только причастия, молитва, пение гимнов, проповедь. Никаких сословных разделений, полное равенство всех со всеми. Доходило даже до призывов отменить собственность, объявить её грехом.

Умеренная часть гуситов получила название «чашники», потому что они принимали причастие не только хлебом, но и вином. Для них пропаганда раннего коммунизма была совершенно неприемлема. Между таборитами и чашниками начались военные стычки. Только новые вторжения немецких крестоносцев вынуждали противников вновь сплотиться для отражения общего врага. В какой-то момент гуситы перешли от обороны к контрнаступлению. «Они позаимствовали от своих противников тактику насаждения веры военной силой. Их отряды проносились по Моравии, Богемии, Силезии как шторм, грабя монастыри, убивая монахов… Немцам, желавшим остаться католиками, не было пощады».[207]

В начале 1430-х умеренная партия гуситов (чашники) начала переговоры о примирении с католиками Швейцарии в Базеле. Но этому решительно воспротивились табориты. К тому времени Ян Жижка умер (1424), и не было фигуры способной восстановить единство внутри движения первых реформаторов. Конфликт обострялся, и дело дошло до открытой войны. Чашники вступили в союз с католиками и нанесли таборитам решительное поражение в битве при Липанах (1434).[208] Смута продолжалась ещё долгие годы и вынудила многих чехов покинуть родину. Только в 1451 году талантливый военный и политический лидер Георг Подебрад стал губернатором Богемии, а в 1458 — королём. Он утвердил вероисповедание, соответствовавшее четырём «Пражским статьям», что сделало его объектом проклятий и отлучений со стороны римских пап. Чехия оставалась неподвластной католицизму вплоть до начала Тридцатилетней войны (1618).

Примечательно, что в том же 15-ом веке, в далёкой Новгородской республике, возникло и укрепилось движение «нестяжателей». Они тоже считали взятие платы за церковные обряды грехом, отвергали поклонение иконам и мощам. К ним примыкал и знаменитый подвижник Нил Сорский (1433–1508), который решительно выступал против монастырского землевладения. «Его возмущали, как он писал, эти монахи, кружащиеся ради стяжаний; по их вине жизнь монашеская, некогда превожделенная стала мерзостной… Нил стал умолять Великого князя, чтобы у монастырей сёл не было».[209] Но собор, созванный в Москве в 1503 году, отверг эти призывы.

Войны протестантов с католиками

Великая религиозная революция, начатая Лютером в 1517 году и получившая название Реформация, вскоре стала дробиться на десятки отдельных потоков, как дробится река лавы, вытекающая из жерла вулкана. Но при всём многообразии этих потоков, в каждом можно обнаружить те же четыре главные требования, которые были выработаны гуситами в Праге уже в начале 15-го века:

Для общения с Богом христианину не нужен посредник в лице священника. Взимание платы за религиозные обряды, продажа индульгенций греховны и недопустимы. Поклонение иконам, статуям, священным реликвиям есть идолопоклонство. Чрезмерное богатство церковной иерархии, облагающей верующих налогами и поборами, несовместимо с учением Христа.

Сегодня нам трудно осознать или вообразить безмерность океана надежд, который открывала перед верующим проповедь Лютера. Ещё вчера Бог был где-то далеко-далеко, за стенами храмов и монастырей, «за пределами бесчисленных миров, в шатре лазурном, в уснувшемй памяти веков».[210] И вдруг Он оказывался близко-близко, и к нему можно было обратиться напрямую с простой молитвой или с выражением любви и благодарности, как это сделал на заре католицизма ещё Блаженный Августин, называвший Бога «О, поздняя радость моя!» На зов надежды откликались тысячи и миллионы, от крестьян и батраков до графов, князей, даже священников и монахов.

Учение церкви претендовало на абсолютную истинность картины мира, предлагаемой верующим. Достаточно было признать — допустить, — что земля круглая и вращается вокруг солнца, как и всё остальное тоже попадало под сомнение. Новое христианское вероисповедание стремительно разрасталось, обретало новых сторонников, вырабатывало новые формв богопочитания. Но для миллионов верующих католиков, всем сердцем привязанных к священным традициям прошлого, лютеранство, а потом и кальвинизм выглядели кощунственным вторжением в святая-святых, поруганием самого дорогого, лишавшим шанса на воскресение и жизнь вечную. Удаление икон из церквей, разрушение алтарей и фресок, выбрасывание статуй было для них не просто вандализмом: это было попранием их надежды на бессмертие. Могли ли люди смириться с этим?

Обе враждующие стороны некоторое время пытались образумить противника словами и проповедями. Новый папа Адриан Шестой в 1522 году даже признал грехи и ошибки церковной иеарархии последних десятилетий.

«Святой престол злоупотреблял своими полномочиями, нарушал принятые постановления, не способствовал улучшению нравов. Немудрено, что недуг стал распространятся вниз, от головы к членам, от пап к священнослужителям… Поэтому нам следует прежде всего реформировать Римскую курию, ибо, возможно, что она является причиной всех нынешних бедствий».[211]

Но очень скоро словесные перепалки переросли в уличные стычки и погромы. Как во всякой революции, освобождение от традиционных запретов и ограничений выпустило на поверхность радикальные течения, готовые применять насилие и грабежи. Немецкий проповедник Томас Мюнцер призывал к уничтожению всех «безбожников», то есть католиков, к созданию «очищенного» общества, в котором всё имущество было бы общим и распределялось по потребностям каждого. Его последователи сумели собрать 30-тысячную армию, которая бесчинствовала в Южной Германии (1525).[212]

«Шайки бунтовщиков, кидаясь на замки и монастыри, грабили их, жгли и разрушали. Маленькие города, не имея сил противиться восставшим крестьянам, открывали им ворота. Соратник Лютера Меланхтон писал из Виттенберга: “Мы здесь в большой опасности. Если Мюнцер победит и Бог нам не поможет, то мы погибли”.»[213]

Многие обвиняли Лютера в начавшемся кровавом хаосе. Он отмежевывался от восставших, проклинал их, но знаменитый гуманист Эразм Роттердамский писал ему: «Ты не хочешь признать этих бунтовщиков своими учениками, но они-то признают тебя своим учителем».[214]

Отвечая на эти обвинения, Лютер опубликовал трактат «Против крестьянских шаек». В нём были такие призывы: «Всякий бунтовщик есть бешеная собака: если ты её не убьёшь, то она тебя укусит… Бей, коли, души, руби кто может!.. Страшное дело: все свои злодейства они покрывают Евангелием. Правда, много есть среди них и соблазнённых и увлечённых силою на путь греха».[215]

Восстание длилось восемь месяцев, унесло сотни тысяч жизней и было подавлено соединённой армией немецких князей с большим трудом.

В середине 1530-х среди проповедников протестантизма возникла фигура, сыгравшая огромную роль в Реформации: Жан Кальвин. Община франкоязычной Женевы избрала его своим духовным лидером и практически некоронованным повелителем республики. Во многом Кальвин следовал за Лютером, но было в его учении одно коренное отличие: вера в предопределение (predestination). В своих богословских исканиях он пришёл к убеждению, что Господь, в непостижимой мудрости Своей, заранее предопределил одних людей к спасению и вечной жизни, других — к осуждению и вечным мукам. Думать, что своими поступками в земной жизни ты можешь что-то изменить в Божественном замысле, есть кощунственное самомнение, принижающее всемогущество Творца.

Историк мировой цивилизации Вил Дюрант выразил оправданное удивление по поводу того, что доктрина предопределения была с энтузизмом принята миллионами людей в Швейцарии, Франции, Шотландии, Англии и Северной Америке. «Почему кальвинисты, гугеноты и пуритане так доблестно сражались за идею собственной беспомощности? И каким образом вера в предопределение могла породить такие сильные личности?.. Сам Кальвин, будучи по характеру одновременно застенчивым и решительным, был уверен, что ему досталась судьба избранного Господом и это придавало ему непоколебимую уверенность в своей правоте».[216]

Проблема эта может проясниться, если мы вслушаемся в слова Лютера, с которыми он обратился в письме к курфюрсту Саксонскому:

«В Божьих делах мы не должны следовать нашему суждению и определять, что хорошо или зло, справедливо или несправедливо. Сколько бы добра ты ни делал, даже если ты проливал кровь, всё же твоя совесть волнуется и говорит: “Кто знает, угодно ли это Богу?”.»[217]

Волнение совести, неуверенность в своей правоте — вот, от чего избавляет человека вера в предопределение. Зачем я буду переживать за свою греховность, слабость, ошибки, несовершенства? Всё в моей вечной судьбе предопределено Всевышним, я бессилен что-то изменить и не несу ответственности перед Богом за свои поступки — только перед людьми. А с людьми ведь можно бороться и даже побеждать их иногда.

На какое-то время крестьянский бунт ослабил вражду между протестантами и католиками. Но у многих европейских князей и монархов накопились свои причины искать ослабления прерогатив папского престола. Во Франции уже со времён Авиньонского пленения пап католическая церковь добилась автокефалии (самоуправления) и получила название «галликанской». В Англии Генрих Восьмой не побоялся отлучения и в 1534 году объявил себя главой церкви, которая с тех пор стала называться «англиканской». Германские князья, принявшие протестантство, создали военную лигу. Император Карл Пятый, сохранивший верность католичеству, пошёл на них войной, которая длилась с 1542 по 1555 год и закончилась победой лютеран. По условиям мира, с этого момента в каждом феодальном владении вера повелителя делалась обязательной для всех его подданных.

Однако католический мир не мог стерпеть сосуществования с людьми, отвергавшими его святыни. В Европе началась столетняя эпоха религиозных войн, обзор которых невозможно уместить в одной главе. Мне остаётся лишь попытаться воскресить в памяти читателя отдельные картины, которые могли остаться там от прочтения исторических романов и драм, от просмотра фильмов и спектаклей.

Например, вторжение испанских католиков под командой герцога Альбы в протестантские Нидерланды в 1567–1573 годах великолепно воссоздано в романе Шарля де Костера «Легенда о Тиле Уленшнигеле». Вся мощь огромной испанской империи оказалась бессильной перед союзом маленьких северных провинций. Наместник, посланный туда королём Филиппом Вторым, писал своему монарху из Фландрии:

«До приезда сюда я не мог понять, каким образом мятежники ухитряются создавать так много флотилий, когда Ваше Величество и один-то флот содержит с трудом. Здесь я увидел, что люди, сражающиеся за свой домашний очаг, за свою веру, за свою собственность готовы служить за хлеб и воду, не получая никаких денег впридачу».[218]

Нидерландские моряки не только захватили все порты, отрезав испанскую армию от снабжения по морю. Они также совершали рейды в открытый океан и перехватывали караваны вражеских судов, везущих золото и серебро из американских колоний в метрополию.

Борьба французских протестантов, известных в истории под именем гугенотов, отражена во многих знаменитых произведениях литературы. Мериме включил в свою «Хронику времён Карла Девятого» описание страшной резни гугенотов, устроенной католиками в Париже в 1572 году и получившей название «Варфоломеевской ночи». Дюма приводит героев романа «Три мушкетёра» под стены крепости Ла-Рошель — осаждённого оплота гугенотов на западном побережье Франции. Но самую подробную летопись этого противоборства мы находим в двухтомной эпопее Генриха Манна, посвящённой судьбе короля Генриха Четвёртого — основателя династии Бурбонов.

В этом романе воссоздана не только непримиримость враждующих лагерей, но и сложное переплетение внешних военных сил, принимавших участие в борьбе. Так Филипп Второй испанский посылал свои войска из Нидерландов на помощь католической лиге во Франции. Наоборот, протестантская королева английская Елизавета Первая отправила лидеру гугенотов, Генриху Наварскому (будущему королю Генриху Четвёртому) 4000 солдат, 22 тысячи фунтов стерлингов, 70 тысяч фунтов пороха, продовольствие, обмундирование.[219]

Генрих понимал, что, несмотря на все военные победы, оставаясь гугенотом, он не сможет взойти на трон в стране, состоявшей на 90 % из католиков. Ему пришлось для вида принять католичество (1593), после чего государство, измученное тридцатилетним раздором, приняло его и предоставило власть абсолютного монарха. Он использовал её, чтобы ввести законы, беспрецедентно расширяющие веротерпимость (Нантский эдикт, 1598 год). Многие историки считают, что именно эти законы позволили Франции в 17-ом веке стать самой могучей и процветающей страной в Европе.

Конфликт между католической королевой Шотландии, Марией Стюарт, и протестантской королевой Англии Елизаветой Тюдор, воспроизведён в бесчисленных романах, поэмах, драмах, кинофильмах. Гораздо меньше внимания уделено человеку, которому суждено было укрепить протестантство в Шотландии — Джону Ноксу. Начав свою карьеру в качестве католического священника, он в 1545 году перешёл в протестантство и принимал активное участие в религиозном противоборстве. В какой-то момент был арестован и на полтора года отправлен на галеры, но убеждений своих не изменил.[220]

В 1553 году на английский престол взошла католическая королева Мария Тюдор, прозванная «Кровавой». Она начала такой террор против протестантов, что они были вынуждены массами покидать страну. Нокс в эти годы нашёл приют у Кальвина в Женеве. Однако через пять лет Мария умерла, и занявшая трон Елизавета вернула протестантам те права и влияние, которые они имели при её отце, Генрихе Восьмом. В Шотландии же разразилась религиозная война (1559–1560), закончившаяся поражением католической партии. Парламент Шотландии, под влиянием проповедей Джона Нокса, объявил протестанство в его пресвитерианской модификации государственной религией королевства.[221]

В 1930-е годы Голливуд многократно обращался к теме противоборства католической Испании Филиппа Второго и протестантской Англии Елизаветы Первой. Мы с детства запомнили Эрола Флина в фильме «Королевские пираты» (Sea Hawk). Но только много лет спустя, знакомясь по книгам с историей 16-го века, cмогли осознать, как велика была опасность, нависшая над Англией в 1588 году, когда к ней приближался огромный испанский флот, Великая Армада, которому было приказано покончить с протестантизмом на Британских островах раз и навсегда.

Заключительный этап войн между католиками и протестантами получил название Тридцатилетняя война (1618–1648). Она началась с побед католиков, армию которых возглавил знаменитый полководец Альбрехт Валленштейн (1578–1634). Шиллер воссоздал его образ в одноименной драме. Но в 1630 году на помощь немецким протестантам пришла шведская армия под командой короля Густава Адольфа и переломила ход войны. Боевые действия продолжались ещё долго, и в конце обе стороны были так измучены, что в 1648 году, после четырёхлетних переговоров подписали Вестфальский мир, перекроивший карту Европы.

Папский посол участвовал в переговорах, но подписать договор отказался. Папа Иннокентий Десятый объявил его «недействительным, проклятым и не имеющим никакого влияния на прошлое, настоящее и будущее».[222] Но Европа проигнорировала эти протесты. Все понимали, что возникновение мощных независимых протестантских государств стало реальностью. Вся северная Германия, Дания, Нидерланды, Норвегия, Швейцария, Швеция, Шотландия начали новую эпоху своей истории.

Возникает вопрос: не следовало ли включить в эту главу хотя бы краткий обзор тех войн, которые сегодня мир Ислама разжигает против мира «неверных»? Ведь горючим материалом этих пожаров явно является религиозный пыл нападающих. После долгих размышлений я решил, что правильнее будет отнести эти конфликты к войнам Второго типа, описанным выше в Главе II-2: «Отставшие атакуют обогнавших». Ведь ни одно мусульманское государство ещё не достигло индустриальной стадии развития. Эти народы пока лишь импортируют автомобили, самолёты, нефтяные вышки, корабли, но оказываются не в силах совершить тот духовный и интеллектуальный скачок, то душевное движение, которое описывается словами, отсутствующими в их словарях и в их обиходе: сомнение и совесть.

В наш обзор не попали многие войны, в которых религиозная вражда играла хотя и существенную, но всё же не определяющую роль — их мы рассматриваем в других главах. И всё же один момент высветился уже довольно ясно и представляется весьма многозначительным:

Религиозные войны загорались только там, где вероисповедание народа включало в качестве своей основы монотеизм.

Мы не находим религиозных войн в античности греков и римлян, не случалось их и в Египте, Индии, Китае, Японии. Когдв человеку предлагают на выбор целый пантеон богов, он может приносить жертвы то одному, то другому, то сразу нескольким. Зачем же враждовать с соседом, который на своём домашнем алтаре сегодня воскуряет священный фимиам другому небожителю? Только иудеи, христиане и мусульмане были готовы безжалостно убивать друг друга, ревниво защищая исключительность своей формы слияния с Богом единым, Всемогущим и Всевидящим.

Пацифисты могут использовать это наблюдение и начать борьбу с монотеизмом так же, как они в своё время начали борьбу с монархиями. Увы, они скоро убедятся, что народы легко найдут другие поводы для войны. Нам пришло время окинуть взором исследователя Шестой тип войн: братоубийственные гражданские войны, в которых противники не могли договориться о мирном выборе формы государственного правления, хотя они говорили на одном языке и имели одинаковую веру.

II-6. Гражданские войны

Но к нам идёт жестокая пора, идёт пора безумного огня. О, стилизованный галоп коня, и пена по блестящим стременам, и всадник Апокалипсиса — к нам! Иосиф Бродский
Древний Рим в огне

Историки и политические философы, сравнивая законы различных государств, заслуженно отдают пальму первенства законодательству Римской республики. Уже первая конституция, принятая в 450 году до Р.Х. и получившая название «Законы двенадцати таблиц», позволила упорядочить взаимоотношения различных слоёв населения, в первую очередь — патрициев и плебеев. Но по прошествии восьмидесяти лет эти рамки стали тесны, и после долгой борьбы патриции уступили и согласились на принятие нового свода законов, выработанных двумя трибунами плебейского происхождения — Лицинием и Секстием (367 год). Далее следуют два века, заполненных победными войнами, расширением границ, ростом богатства.

Но в мировой истории успех не проходит безнаказанным. Часто победная нация оказывается лицом к лицу с теми самыми проблемами, с которыми не смогли справиться побеждённые. Именно это случилось после окончательной победы Рима над Карфагеном в 146 году. Теперь под властью победителей оказались огромные территории в Северной Африке и Сицилии, на которых у карфагоенян была успешно работавшая система сельского хозяйства, обслуживавшаяся трудом рабов. Эти земли сумели захватить римские богачи, и дешёвый хлеб хлынул в Италию. Римские крестьяне не могли конкурировать с этим потоком, они разорялись, бросали свои участки, убегали в города, где пополняли стремительно растущие ряды бедноты. Управлять этим новоявленным пролетариатом делалось всё труднее. Необходимы были законодательные реформы.

За эту работу взялись молодые политики, полные либерально-уравнительных идей и юношеской решительности — братья Тиберий и Гай Гракхи. Тиберий был выбран на пост народного трибуна в 133 году до Р.Х. Он попытался изменить земельное законодательство, урезав гигантские латифундии до предельно допустимого размера в 333 акра, а освободившуюся землю разбить на участки по 20 акров и раздать беднякам, чтобы они трудились на них и уплачивали налог в государственную казну. Эта мера вызвала яростное сопротивление землевладельцев, сенаторов, патрициев. Начались уличные столкновения, в результате которых Тиберий был убит.[224]

Гай Гракх, заняв пост трибуна в 123 году, пытался продолжать реформы погибшего брата. Он действовал более осторожно и сумел завоевать поддержку армии, а также части всадников и патрициев. Но его попытка предоставить права римского гражданства жителям италийских городов и увеличить число сенаторов с трёхсот до шестисот оттолкнула от него многих сторонников. Снова политическая борьба переросла в уличную войну. Осознав неизбежность поражения, Гай покончил с собой. Победивший сенат присудил к смерти 3000 его сторонников.

Если в государстве начинались смуты, каким-то образом соседние народы ухитрялись узнавать об этом очень скоро даже до эпохи радио и телеграфа и смелее пересекали его границы. Думается, есть прямая связь между политическими бурями в Риме 120-х годов и начавшимися вскоре дерзкими вторжениями вражеских армий. Римские колонии в Африке подверглись в 115 году атаке нумидийцев, возглавляемых царём Югуртой. В 113 вторгшиеся с севера кимвры разбили римскую армию в битве при Норике. На восточных границах активизировались парфяне. В Сицилии восставшие рабы разбивали римские войска, посылаемые на их подавление, раз за разом.[225]

Именно в противоборстве с этими вторжениями выдвинулись два знаменитых римских полководца: Гай Марий (156-86) и Корнелий Сулла (138-78). Они оба воевали с Югуртой в Африке, и победа над ним принесла Марию первый триумф. Эти победы прославили его настолько, что, в нарушение всех традиций, римляне избирали его консулом семь раз. Но даже гениальному полководцу было не по силам разрешить глубинные политические конфликты, вызревавшие в государстве десятилетиями.

В значительной мере победы Мария оказались возможны потому, что, под давлением военной необходимости, сенат согласился на предложенные им реформы. Раньше в армии могли служить только римляне, владевшие какой-то собственностью. Но число таких граждан катастрофически уменьшалось. Марию разрешено было вербовать безземельную бедноту за плату и за обещание земельных наделов после конца службы. Он тренировал их неустанно, заботился о них, вёл от победы к победе. Эта армия сражалась не за Римскую республику, а за своего полководца. Именно с нею он смог разбить сначала огромное войско кимвров, вторгшихся в Италию с запада (102 до Р.Х.), а потом и тевтонов, вторгшихся с севера через Альпы (101 год).[226]

Увы, вскоре воинам Мария пришлось обагрить свои мечи в крови соотечественников. В девяностые годы началось восстание италийских городов, жители которых требовали полного римского гражданства. Они образовали собственную федерацию со столицей в Корфинуме, создали свой сенат из 500 человек и вели с Римом упорную гражданскую войну в течение трёх лет, которая унесла 300 тысяч жизней.[227]

Новый порядок набора в римскую армию в корне менял природу исполнительной власти в республике. Раньше сенат и народное собрание решали, кто из двух избранных консулов поведёт войска на войну, и через год командование переходило к новым народным избранникам. Теперь же роль главнокомандующего делалась ключевой. Та партия, которой удавалось провести своего ставленника на этот пост, получала решительный перевес. В 89 году возникла необходимость отправить армию в Малую Азию для войны с парфянским царём Митридатом. Кто поведёт её — ставленник патрициата Сулла или ставленник плебса Марий?

Сулла, избранный вторым консулом, уже находился в армейском лагере и готовил солдат к походу. Но в это время партия популяров в Риме сумела добиться в сенате назначения Мария на пост главнокомандующего. Два трибуна были посланы в лагерь с соответствующими распоряжениями. «Солдаты встретили их градом камней. Марий, узнав о гибели посланных, начал убивать сторонников Суллы в Риме и конфисковать их имущество. Оптиматы в панике бежали из города, а армия подошла к воротам».[228] Силы были неравны, армия ворвалась в город, Марию с трудом удалось бежать.

Война между популярами и оптиматами длилась с переменным успехом шесть лет. В 86 году Марий умер, и его место занял его сын — Марий-младший. Только в 82 году Сулле удалось добиться окончательной победы, после чего он вошёл в Рим и объявил себя диктатором. Началась расправа с популярами при помощи проскрипционных списков.

«Тот, кто пытался укрывать попавших в проскрипции, наказывался смертью, даже если это был брат, сын, или отец обречённого. А тот, кто убивал такого, вознаграждался двумя талантами, даже если это был раб, убивший хозяина, или сын, убивший отца. Проскрипции действовали не только в Риме, но и во всей Италии. Людей убивали в объятиях их жён, детей — в руках матерей. Попасть в проскрипции можно было не только за принадлежность к партии популяров, но чаще — за богатство. Даже сами убийцы сознавались, что “этот погиб из-за своего роскошного дома, этот — из-за чудесного сада, этот — из-за бассейна с горячей водой”». [229]

Для многих римлян вера в священность республиканских традиций заменяла религию. Возможно, ужасы правления Суллы возродили их отвращение к единовластию, и впоследствии это помогло Цицерону подавить заговор очередного честолюбца — Катилины (63–62). Однако внешние угрозы и внутренние потрясения вынуждали сенат и народное собрание снова и снова вручать верховную власть кому-то одному. В 52 году такая власть была вручена полководцу Гнею Помпею, которого объявили «консулом без коллеги». Он возглавил армию оптиматов. Лидером популяров стал Юлий Цезарь, уже прославленный своими победами в Галлии, Германии, Британии. Начался второй период великой гражданской войны в Римской республике: Юлий Цезарь против Помпея и его сыновей (48–45).

Даже тот факт, что Помпей был женат на дочери Цезаря, не смог привести к примирению. Плутарх, вглядываясь в эту историческую драму, склонен объяснять её исключительно ненасытимостью человеческого властолюбия и тщеславия. «Как слепа и как безумна душа человека, охваченная страстью! Если бы два соперника стремились только управлять и мирно наслаждаться тем, что они покорили мечом, весь мир не мог бы устоять перед ними. Если им не хватало трофеев и триумфов, война с парфянами и германцами могла бы доставить и то, и другое. Ещё оставались незавоёванными Скифия и Индия, и покорение этих наций было бы окрашено благородным предлогом распространения цивилизации среди варваров. Кто мог бы противостоять семидесяти тысячам прекрасно вооружённых римских воинов, под командой таких генералов, как Помпей и Цезарь?! Но вот они сошлись в смертельной схватке и не могут отказаться от неё ни ради благоденствия собственной страны, ни ради сохранения своей славы ни разу не побеждённых».[230]

Решительное поражение Помпей потерпел в битве при Ферсале (лето 48 года, Греция). Победивший Цезарь был объявлен пожизненным диктатором. Но сторонники республики в сенате не могли смириться с этим. Они составили заговор, в результате которого Цезарь был убит в марте 44 года. Начался третий, заключительный период гражданской войны. Главными фигурами в нём выступили сторонник Цезаря Антоний и молодой политик и военачальник Октавиан Август.

Убедившись в беспомощности республиканского правления, сенат в 43 году учредил правление трёх — триумвират. В него вошли Антоний, Октавиан и Лепидус. Для укрепления этого союза в 40 году Антоний женился на сестре Октавиана. Однако в 36 году он так влюбился в Клеопатру, что бросил жену, оставил её в Риме, и сочетался браком с египетской царицей.[231]

Снова братоубийственные побоища прокатывались по территории всей страны: в Италии, Греции, Испании, Египте. Антоний явно превосходил своих противников личной отвагой и талантом полководца. Но похоже, что страстная влюблённость в новую жену, действительно, сыграла роковую роль в его судьбе. В 31 году две огромные армии и два огромных флота сошлись на восточном берегу Адриатического моря, вблизи мыса Акций. Генералы Антония советовали начать сражение на суше, где они были уверены в победе. Но Клеопатра настояла на том, чтобы главный удар по врагу был нанесён на море. Её корабли были крупнее — видимо, это внушало ей надежду на успех.

Однако на деле большие размеры кораблей уменьшали их манёвренность. Лёгкие и подвижные галеры Октавиана могли кружить вокруг них, по три-четыре на одного, приближаясь и удаляясь, осыпая стрелами, дротиками, горшками с зажигательной смесью. Исход битвы оставался ещё нерешённым, когда вдруг египетская флотилия покинула место сражения и вместе со своей царицей стала удаляться в южном направлении.

«Здесь Антоний, несомненно, показал, что он больше не обладал ни умом полководца, ни духом храброго человека, и вообще перестал подчиняться рассудку. Кто-то однажды сказал в шутку, что душа влюблённого живёт в чужом теле; так и Антония влекла к себе женщина, как бы составлявшая с ним одно существо и двигавшаяся вместе с ним. Лишь только он заметил, что её корабль удаляется, он забыл весь мир, предал тех, кто сражался и умирал за него, и последовал за ней на галере, оснащённой пятью рядами вёсел. Он готов был всюду следовать за женщиной, которая успела завлечь его в гибельные сети и которой суждено было окончательно погубить его».[232]

Читатель, которому интересны подробности дальнейшей судьбы любовников, может снять с полки Шекспира и прочесть драму «Антоний и Клеопатра». Или заказать в «Нетфлексе» голливудский блокбастер «Клеопатра» (1964) с Ричардом Бартоном и Элизабет Тэйлор в главных ролях. Плутарх сообщает, что египетская царица и её возлюбленный, достигнув Александрии, провели там целый год, не столько готовясь к продолжению борьбы, сколько предаваясь веселью и развлечениям. Попутно Клеопатра занималась изучением разных ядов, испытывая их на приговорённых к смерти. По её наблюдениям, укус аспида действовал наиболее безболезненно, хотя и не очень быстро.

Когда армия Октавиана приблизилась к Александрии в 30-ом году, гражданская война уже перестала быть войной оптиматов с популярами. Все понимали, что вопрос лишь в том, кто из двух честолюбивых претендентов станет единовластным повелителем Рима. И армия Антония «проголосовала ногами»: не вступая в бой, перешла на сторону его противника. После этого Антоний покончил с собой, а вскоре его примеру последовала и Клеопатра.

29-ый год до Р.Х. принято считать началом имперского периода римской истории. Августу Октавиану были вручены неограниченные полномочия, приравнивавшие его по сути к абсолютному монарху. После столетия гражданских раздоров страна смогла вернуться к созиданию. Строились храмы, акведуки, порты, дороги, упорядочивалось местное управление, создавалась постоянная армия, а также сеть государственных чиновников, служивших за плату. Эпоха Августа отмечена творчеством таких поэтов, как Вергилий, Гораций, Овидий, Тибулл, Проперций, историка Тита Ливия, созданием библиотек, покровительством наукам и искусствам, осуществлявшимся близким соратником императора Меценатом. Но наследники, всходившие на императорский трон в 1-ом веке по Р.Х., вскоре показали всему миру, как быстро власть одного может превратиться в разгул безжалостной тирании. Имена Калигулы, Нерона, Домициана сделались синонимами безграничного кровавого произвола.

Великий мятеж в Англии XVII века

В предыдущих главах мы касались многих внутренних раздоров в различных государствах, окрашенных этнической и религиозной враждой или социальными конфликтами. Договоримся впредь, что термином «гражданская война» мы будем обозначать лишь те исторические пожары, в которых народ раскалывался сверху донизу, когда во враждующих лагерях оказывались люди, принадлежавшие к одному и тому же сословию, говорившие на одном и том же языке, верующие в одного и того же Бога, равные по богатству и статусу, когда «брат поднимался на брата» часто в буквальном смысле. Именно это и произошло в Англии в середине 17-го века, при власти династии Стюартов.

Мне довелось изучать этот исторический пожар в течение трёх лет, когда «Политиздат» заключил со мной договор на написание романа об активном участнике тех событий, Джоне Лилберне, для серии «Пламенные революционеры». Все мои выписки из документальных источников остались в России, поэтому я буду вынужден ссылаться только на страницы своего романа, вышедшего в 1977 году.[233]

Под властью первых двух Стюартов недовольство вызревало долго, растекалось по королевству, как болезнь или отрава растекается по жилам организма. Торговцы и сквайры втихую возмущались налогами, вводимыми королевским правительством без санкции парламента, а один, Джон Гемпден, даже отказался вносить налог на строительство флота («корабельные деньги») и заплатил за это заключением в тюрьму. Пуритане роптали против преследований, а проповедник Принн, не подчинившийся запрету на проповеди, заплатил за это не только тюрьмой, но и собственными ушами.

Знаменитый лидер парламента Джон Пим так охарактеризовал состояние английского королевства в конце 1630-х:

«Мистер спикер, за истекшие дни мы выслушали много речей, в которых бедственное состояние нашего несчастного королевства было представлено во всей ужасающей полноте. Мы слышали о произволе судей, о жестокости тюремщиков, о разорённых семьях, об опустевших деревнях. Мы слышали о том, как незаконные монополии разрушают торговлю, как незаконные налоги служат обогащению бесчестных казнокрадов, как достойные люди вынуждены искать за морем спасения от произвола. Перед нами раскрылась та бездна, на грань которой была приведена наша церковь в угоду тщеславию и корыстолюбию высокопоставленных прелатов».[234]

Не следует забывать, что в остальной Европе в эти же годы вовсю полыхала Тридцатилетняя война между католиками и протестантами. Миллионы людей показали, что они готовы идти на смерть за свою веру. Но король Карл Первый и его архиепископ Лод игнорировали этот грозный знак. В 1639 году королевское правительство утвердило новый молитвенник и отдало приказ, чтобы богослужения велись по нему не только в английских церквях, но и в шотландских. А к тому времени молитвенник, подготовленный Джоном Ноксом, за прошедшие восемь десятилетий сделался для шотландских христиан святыней. Они не могли смириться с таким покушением на свою веру и восстали.

Королевская армия двинулась на подавление бунта. Но похоже, что в её рядах многие солдаты и офицеры сочувствовали восставшим. Знаменитый политик тех времён Хайд-Кларендон, оставивший многотомную историю английской революции, так описал боевые действия лета 1640 года:

«Не успел ещё новый главнокомандующий, граф Страффорд, прибыть к армии в августе 1640 года, как она потерпела постыдное, непоправимое поражение под Ньюборном. Враг явился в том месте и в то время, где и когда его ожидали, пересёк реку достаточно глубокую, и двинулся вверх по склону холма, на гребне которого наша армия была выстроена в боевой готовности. Вопреки всем этим трудностям и невыгодам, не получив и не нанеся ни одного удара, противник обратил всю нашу армию в позорнейшее замешательство и бегство».[235]

Неудачная война настолько истощила казну, что королю пришлось снова созывать парламент, который он распустил весной 1640 года. И в этот раз съехавшиеся депутаты были настроены гораздо более решительно. Также и городской совет города Лондона принял сторону Вестминстера. Когда король попытался арестовать пятерых наиболее активных ораторов, совет укрыл их в ратуше. Вскоре под охраной городской милиции пятеро обвинённых торжественно вернулись на свои места.

Теперь парламент перешёл в наступление. Он вынес постановление об аресте и предании суду главного министра короля, графа Страффорда и архиепископа Кентерберийского Лода. Король какое-то время отказывался подписать смертный приговор, вынесенный графу судом, но в мае 1641 года вооружённая толпа разъярённых лондонцев осадила дворец Уайтхолл и грозила взять его штурмом. Под угрозой оказалась жизнь королевской семьи. Видимо, именно это заставило короля уступить.

Становилось ясно, что оставаться в столице, перешедшей на сторону взбунтовавшегося парламента, небезопасно. В начале 1642 года двор и королевская семья покинули её и начали собирать своих сторонников в северных графствах. Однако мятежный дух проник уже и туда.

«23 апреля в сопровождении нескольких дворян король появился во главе небольшого отряда под стенами Гулля и потребовал впустить его. Но ворота оставались закрыты, а мосты подняты по приказу сэра Джона Готэма, члена палаты общин, которого парламент назначил быть комендантом этого города, содержавшего большие арсеналы. Сэр Джон Готэм вышел на стену и, опустившись на колени, просил короля не приказывать ему ничего такого, в чём он вынужден был бы ему отказать в настоящее время; ибо он не может впустить Его Величество, не нарушив тем самым доверия парламента… Король, получив отказ, пришёл в бешенство… Тщетно прождав у стен города несколько часов, король объявил сэра Готэма изменником и вернулся ни с чем».[236]

Миллионы англичан вдруг оказались перед мучительным выбором: быть за короля или за парламент? Причём на первых этапах противоборства даже и речи не было о свержении королевской власти. Короли правили страной уже несколько веков, даже в парламенте никто не заикался об отмене монархии. Ораторы призывали только к расширению прав законодательной ветви власти. Король не может по своему произволу собирать парламент, когда ему нужны новые налоги, и потом, получив требуемое, распускать, не удовлетворив никаких просьб и жалоб своих подданных. Однако Карлу Первому это представлялось недопустимым умалением его власти, и он решился на полный разрыв с мятежным Вестминстером.

«22 августа 1642 года, королевский штандарт, призывающий всех вассалов на защиту своего государя, был поднят около шести часов вечера в Ноттингаме, при бурной штормовой погоде. Король в сопровождении небольшой свиты выехал на вершину занятого замком холма… Вся церемония свелась единственно к барабанной дроби и звукам труб… Ни один пехотный полк не был ещё набран, оружие и аммуниция не были доставлены из Йорка… Штандарт в ту же ночь сорвало штормом».[237]

Первое крупное сражение произошло в октябре 1642 года, близ местечка Эджхилл в графстве Уорвикшир. Обе армии продемонстрировали решимость и упорство, но исход битвы оставался неясен. Месяц спустя королевская армия попыталась с ходу взять Лондон, однако была отбита парламентскими полками и городским ополчением. Многим сторонникам парламента казалось, что дело всё ещё можно решить миром. Один из депутатов Палаты общин выступил с такой речью:

«Долго страшился я, что чаша ужасов, которая обошла на наших глазах все европейские народы, не минует и нас; вот она наконец между нами, и, может быть, нам суждено испить её до дна, испить самую страшную горечь… В этой палате было сказано, что совесть обязывает нас не оставлять без наказания невинно пролитой крови; но кто даст ответ за всю ту невинную кровь, которая потечёт, если мы не добудем мира, беотлагательно приступив к переговорам?».[238]

Однако все попытки переговоров оканчивались неудачей. Война растекалась по всей стране. Мелкие стычки, осады и штурмы отдельных городов перемежались крупными битвами: под Ньюбери (сентябрь 1642), под Марстон-Муром (июль 1644), под Нэзби (июль, 1645). Впоследствии историкам-марксистам было нелегко вписывать эту смуту в схему противоборства классов, ибо против короля воевали многие видные представители знати: граф Эссекс, граф Манчестер, лорд Брук, лорд Ферфакс и другие.

В восточных графствах большого успеха добились подразделения парламентских войск, созданные Оливером Кромвелем. Их отличал высокий уровень религиозности и дисциплины, в их лагерях не случалось воровства, буйства, драк, божбы. Даже королевский канцлер Хайд-Кларендон отдавал должное этой «Армии нового образца»:

«С самого начала войны многими отмечалась разница между войсками короля и теми, что находились под командой Кромвеля. Хотя первый натиск королевской конницы бывал очень силён и, как правило, прорывал ряды противников, кавалеристы так увлекались преследованием и грабежом, что их уже невозможно было собрать для новой атаки; в то время как эскадроны Кромвеля, независимо от того, побеждали они или были рассеяны, немедленно собирались снова и в боевом порядке ожидали новых приказов».[239]

Религиозная вражда играла огромную роль в этой войне, но она не сводилась к противоборству католиков с протестантами. Хотя королева была католичкой и большую поддержку королю оказывали ирландские католики, главным для короля оставалась его роль главы англиканской церкви, его право назначать и смещать епископов, быть верховным арбитром в вопросах вероисповедания. Среди сторонников парламента были пресвитериане, пуритане, индепенденты и множество представителей других ответвлений христианства, объединённых только ненавистью к любой церковной иерархии. Когда войска короля потерпели поражение и сам он сдался в плен шотландцам (1646), борьба перешла в следующую стадию: пресвитериане, захватившие большинство в Палате общин, против индепендентов, доминировавших в созданной Кромвелем армии.

Боевые действия на время затихли, но смута продолжалась. Никто не знал, как управлять страной без короля, а о том, чтобы вернуть ему власть не могло быть и речи. Возникает впечатление, что решение судить короля и предать его казни созрело в умах революционеров из желания достичь точки невозврата, обрести сплочённость в беспрецедентном акте казни законного монарха.

«30 январа 1649 года под охраной полка пехоты король был доставлен из Сент-Джеймса в Уайтхолл. Его провели через банкетный зал дворца на эшафот, пристроенный вплотную к окну второго этажа, затянутый чёрной материей, где посредине уже стояла плаха, а на ней — приготовленный топор.

Король произнёс небольшую речь к сопровождавшим его, потом повернулся к палачу и сказал: “Я прочту короткую молитву, потом выброшу руки вперёд. Мои волосы не помешают вам?” Палач попросил убрать их под шапочку. Король снял плащ, опустился пред плахой на колени и после короткой паузы дал условленный знак. Палач отсёк ему голову с одного удара».[240]

Англия превратилась в диктатуру, в которой вся власть сосредоточилась в руках одного человека — Оливера Кромвеля. Парламент — вернее то, что от него осталось после многих чисток и к чему прилипло название «огузок» (rump) — присвоил ему звание «лорд-протектор». Страстная религиозность победивших пуритан начала проявлять себя в мелочном надзоре за поведением людей в повседневной жизни. Были запрещены все любимые народом развлечения от танцев и театра до петушиных боёв и ярмарочных увеселений. Любые украшения на одежде могли быть сорваны экзальтированными фанатиками. В Рождество солдаты обходили дома лондонцев и заглядывали в кастрюли, проверяя, не варится ли там мясо.

Уинстон Черчилль в своей книге так характеризует эпоху лорда-протектора:

«Диктатура Кромвеля сильно отличалась от диктатур, которые мы видим сегодня. Хотя на прессу была наложена цензура и роялистов притесняли, хотя на судей оказывали давление, голос республиканской оппозиции всегда был слышен. Не было попыток создать партию, подчинённую диктатору. Частная собственность уважалась, и ни один человек не был брошен в тюрьму без суда. Веря, что евреи представляют собой ценный элемент общественной жизни, Кромвель разрешил им возвращаться в Англию после четырёхсотлетнего изгнания. Не было серьёзных преследований по религиозным мотивам, и даже католикам были оставлены многие свободы».[241]

Когда Кромвель умер в 1658 году, его сыновья, Ричард и Генри попытались занять его место, но армия не поддержала их. После года закулисных переговоров между различными политическими и религиозными группировками страна решила вернуться к монархическому правлению, и изумлённый Карл Второй Стюарт въехал в ликующий Лондон. Снова у власти оказались король, лорды, общины и епископы. Но это отнюдь не означало возврата к дореволюционному статускво. Новые английские короли прекрасно понимали, к чему могут привести попытки покушаться на власть и прерогативы парламента. Следующие сто лет английской истории были украшены ростом военной мощи, богатства, культуры. Новый кризис случился только тогда, когда законодательная ветвь власти — парламент — попыталась распространить своё право налогообложения и на тех подданных короны, которые не голосовали на выборах в Палату общин — на жителей Американских колоний.

Война Севера и Юга в Америке

Американскую Войну за независимость (1775–1783) тоже можно было бы с полным правом включить в эту главу. Многими чертами она подпадает под определение «гражданской». Примерно треть четырёхмиллионного населения колоний была решительно против отделения от метрополии. Лоялисты вступали в полки, сражавшиеся на стороне британцев. В тысячах семей разыгрывались драмы аналогичные той, которую пережил Бенджамин Франклин, когда его сын Вильям выбрал остаться верным слугой английского короля в должности губернатора Нью-Джерси. И всё же мне кажется более плодотворным рассмотреть этот исторический катаклизм в главе «Войны за независимость».

Вплоть до наших дней, полтора столетия спустя, тема гражданской войны 1860–1865 годов остаётся кровоточащей раной, отзывается болью в сердцах американцев и смятением в умах. Каждый год публикуются новые исторические исследования, новые романы и фильмы, поэмы и пьесы, пытающиеся проникнуть в тайну этой великой исторической трагедии. Кто виноват в ней? Была ли она неизбежна? Давала ли конституция американским штатам право на отделение? Было ли у президента право отдать приказ о вторжении в южные штаты? Неужели белые южане шли на смерть только ради сохранения института рабовладения?

Избранный на пост президента Авраам Линкольн ещё не успел вступить в должность, не успел издать никаких указов, когда в южных штатах начался гул возмущения, сводимый к простой формуле: «Пусть выборы президента показали волю большинства, но под властью такого большинства мы жить отказываемся». Многолетняя пропаганда аболиционистов в Северных штатах была пронизана презрением и ненавистью к защитникам такого бесчеловечного института как рабство, а рейд Джона Брауна, закончившийся кровопролитием, показал, что противники рабовладения не остановятся ни перед чем.

Гордые южане не были готовы мириться с таким отношением к себе. В их глазах идея дать свободу чёрным, когда они находились на таком уровне невежества и дикости, выглядела безумием. Они слишком хорошо помнили, с какой жестокостью расправлялись негры с белыми хозяевами, получив свободу на острове Святого Доминика (1791–1803), помнили и восстание Ната Тёрнера в 1831. Слухи о заговорах чёрных, о собираемых ими запасах оружия и пороха муссировались, расползались, обрастали красочными и пугающими домыслами.

Конечно, новоизбранный президент не мог бы сразу отменить рабство своей волей. Но федеральное правительство имело большой арсенал приёмов, которые можно было использовать для ослабления власти рабовладельцев. Оно могло отменить цензуру почтовых отправлений, введённую южанами в своих штатах, после чего поток пропагандной литературы хлынул бы в их города. Оно могло назначать на должности федеральных судей активных противников рабовладения. Оно могло отменить законы, разрешавшие охоту за рабами, убежавшими в Северные штаты.

Законодательное собрание Южной Каролины первым проголосовало за отделение от Союза уже в декабре 1860 года. В январе его примеру последовали собрания Миссисипи, Флориды, Алабамы, Джорджии, Луизианы, Техаса.[242] Конвенция, собравшаяся в Монтгомери (Алабама) 4 февраля 1861 года, объявила о создании нового государства: Конфедерации независимых южных штатов, со своим конгрессом, президентом, конституцией. Эта конституция категорически запрещала конгрессу Конфедерации принимать какие-либо законы, направленные против института рабовладения или ограничивающие права рабовладельцев.[243]

Вирджиния некоторое время колебалась. Многие политики предпочли бы получить от Севера гарантии своих прав, статус автономного самоуправления. Генерал Джордж Пикет, вступивший в армию конфедерации, писал своей возлюбленной:

«Я всегда решительно возражал против распада Союза, но никогда не сомневался в нашем праве на отделение. Так нас учили все учебники в военной академии в Вест-Пойнте».[244]

В своей пропаганде южане уверяли, что конституция разрешает штатам выходить из Союза, что отделение произойдёт мирно и освободит Юг от политического и экономического доминирования Севера.

Линкольн оказался в крайне затруднительном положении. На территории отделившихся штатов находилось множество военных и гражданских учреждений, принадлежавших федеральному правительству. Военные форты, таможенные посты, почтовые и телеграфные отделения десятками переходили в распоряжение Конфедерации. Воспрепятствовать этому можно было только военным вмешательством. Однако для начала военных действий необходима была санкция Конгресса США. А по расписанию новый конгресс должен был возобновить свою работу только в июле. В течение весны 1861 года правительство предпринимало судорожные усилия в поисках компромисса, вело переговоры с южанами, пыталось избежать войны.

Всё было тщетно.

12 апреля 1861 года береговые батареи Чарльстона (штат Южная Каролина) открыли огонь по форту Самтер, отказавшемуся перейти под власть Конфедерации и осаждённому южанами. Это стало началом долгой кровопролитной войны, которой, казалось бы, никто не хотел, в возможность которой никто не верил. Обе стороны объявили призыв добровольцев на военную службу. Выпускники военной академии Вест-Пойнт должны были принять мучительное решение: на чьей стороне сражаться? Тем южанам, которые служили на Севере, правительство не препятствовало уволиться из армии и уехать на юг, в родные штаты.

Выбор «на чьей стороне воевать?» не предопределялся местом рождения, родственными связями, уровнем богатства. Как и в религиозных войнах, людьми двигала вера — на этот раз вера в те или иные политические и моральные идеалы.

«Семьи трагически раскалывались. Один сын сенатора Криттендена сражался за конфедератов в чине генерал-майора, другой, в таком же чине, — за Союз. Издатель аболиционистского журнала в Луисвиле, Джордж Прентис, имел двух сыновей, вступивших в армию южан. Три внука Генри Клэя записались в армию Союза, а четыре вступили в ряды конфедератов».[245]

Первая крупная битва произошла 21 июля в Вирджинии. Армию северян, двигавшуюся от Вашингтона в направлении Ричмонда, сопровождали сотни штатских джентльменов и дам, пожелавших увидеть своими глазами разгром бунтовщиков. Их ожиданиям не суждено было сбыться. После упорного сражения северяне в беспорядке отступили, увлекая с собой толпу перепуганных зрителей.

В 19-ом веке ещё не существовало такого понятия «линия фронта». Большие армии и маленькие отряды перемещались на огромных территориях, нападали друг на друга, вступали в бой или осаждали города и форты. Генералам было нелегко координировать эти перемещения, нелегко оценивать правильно силы противника. Командовавший северянами генерал Макклеллан часто отказывался выполнять приказы президента о наступлении, заявляя, что силы противника превышают его вдвое. Проверить это было невозможно, и Линкольн долго не решался заменить нерешительного военачальника.

Уинстон Черчилль в своей книге отдаёт должное стратегическим талантам Макклеллана, но даже он признаёт, что во многих важных моментах войны тот проявлял непростительную нерешительность. Принадлежа к партии демократов, этот генерал очень дорожил её поддержкой в Конгрессе. Любая военная неудача могла разрушить его планы занять президентское кресло в 1864 году.

«Понимая, что каждая ошибка даст возможность политическим врагам пошатнуть его репутацию, он действовал с удвоенной осторожностью. Во время битвы при Харпер Ферри (сентябрь, 1862) он потерял день и упустил возможность разбить армию генерала Ли».[246]

Политика постоянно вторгалась в военную стратегию. Демократическая партия составляла мощную оппозицию в Конгрессе США, военные поражения северян усиливали позиции того крыла демократов, которое призывало к мирным переговорам с Югом. В выборе генералов Линкольн не мог исходить только из их боевых качеств, ему приходилось считаться с тем, какую поддержку тот или другой имел на Капитолии и в прессе.

Весной 1862 года Конфедерация — впервые в истории США — приняла закон об обязательном призыве в армию мужчин от 18 до 35 лет. Год спустя северяне последовали их примеру. Обе стороны разрешали призванному нанять за деньги человека, который займёт его место в рядах сражающихся. Кроме того, у южан многие профессии освобождались от военной службы: школьные учителя, священники, аптекари, почтальоны, телеграфисты, сапожники, кузнецы, мельники и многие другие. Также освобождались плантаторы и их надсмотрщики — считалось, что они незаменимы в качестве полицейской силы, контролирующей три с половиной миллиона чёрных.[247]

Потери обеих сторон были ужасными, и они росли стремительно. Техническое оснащение армий использовало уже многие достижения индустриальной эры, а тактические приёмы всё ещё следовали образцам времён Войны за независимость. На поле боя солдаты перемещались густыми колоннами, никто и слыхом не слыхал о рассыпном строе. Такие колонны, попадая под огонь нарезных ружей и залпы картечи, теряли до половины своего состава.

Северяне превосходили южан численностью почти в четыре раза. Их экономическое и индустриальное превосходство было ещё более значительным. Пропаганда южан часто указывала на то, что их врагам помогали иностранные добровольцы. Современные историки считают, что в армии северян от 20 до 25 % были люди, рождённые вне США. Но и в армии южан служили полки, составленные из ирландцев, немцев, поляков.[248]

Конфедерация прилагала огромные усилия к тому, чтобы добиться дипломатического признания в Европе. Но никому за океаном не хотелось ссориться с могучей Америкой. Французский император Наполеон Третий попытался воспользоваться гражданской войной в США, чтобы подчинить себе Мексику и создать там монархию со своим ставленником на троне, но из этого ничего не вышло.

Война тянулась с переменным успехом, победы сменялись поражениями, Линкольн менял военачальников одного за другим, пока не остановился на генерале Улиссе Гранте. Президенту импонировало упорство этого полководца, стиль которого сравнивали с хваткой бульдога. Неудачи не расхолаживали его — он продолжал наступать, маневрировать, сражаться. Такими же свойствами обладал его друг и соратник, генерал Уильям Шерман. Именно Шерману в 1864 году было поручено выполнение смелого плана: повести армию в глубь вражеской территории с целью нанести как можно больший урон ресурсам, коммуникациям, промышленности противника.

Знаменитый марш-бросок Шермана через Теннеси, Алабаму, Джорджию, Южную Каролину сыграл ту же роль, какую в войнах 20-го века стала играть бомбардировочная авиация дальнего действия. Армия северян оставляла после себя пустыню. Мало того, что 40 тысяч солдат и офицеров снабжали себя, реквизируя у местного населения зерно, коров, овец, лошадей, мулов. Что нельзя было использовать — уничтожалось. Одновременно разрушались расположенные в важных стратегических пунктах укреплённые здания, предприятия, железнодорожные станции и сама колея.

Безжалостность обеих сторон ярко воссоздана в американской литературе: поэма Винсента Бене «Тело Джона Брауна», роман Маргарет Митчелл «Унесённые ветром», роман Эдгара Доктороу «Марш» и многих других. Не имея достаточно сил, чтобы остановить продвижение армии Шермана, конфедераты стали зарывать в землю на пути движения северян самодельные мины, на которых подорвалось несколько солдат. Тогда Шерман распорядился вести перед колоннами группы пленных, которых заставляли кирками и лопатами откапывать мины. Конечно, некоторые гибли при этом, но обвинения в намеренной жестокости Шерман отметал, заявляя, что он просто спасает жизни своих солдат, а чужих он жалеть не обязан.

«Конец был близок. В 1865 году Шерман планировал подвергнуть Южную Каролину ещё более страшному опустошению, чем Джорджию. Ведь это был штат, который своей безрассудной дерзостью развязал войну, принёсшую столько страданий американскому народу. Некоторые министры в правительстве Линкольна предлагали разрушить Чарльстон до основания и символически посыпать развалины солью».[249]

Отчаянное положение южан вынудило их искать мира. Но в своих предложениях они говорили «о достижении мира между нашими двумя странами». Такая формула была абсолютно неприемлема для северян. Они четыре года сражались за сохранение Союза. В случае возвращения южных штатов в Союз они обещали помощь в восстановлении разрушенного и амнистию участникам боевых действий.

«О какой амнистии идёт речь?! — с возмущением воскликнул президент южан Джефферсон Дэвис. — Амнистировать можно преступников. Мы же сражались за свои законные права!».

Бои продолжались и в 1865 году, но силы были слишком неравными. В апреле Ричмонд пал, и Линкольн смог въехать в столицу врага. 9-го апреля генерал южан Роберт Ли принял условия капитуляции, предложенные победоносным генералом Грантом. По этим условиям, сдавшимся в плен конфедератам разрешено было вернуться в их дома, офицерам — даже с оружием. Грант разрешил побеждённым сохранить лошадей и мулов, чтобы их можно было использовать для весенних посевов.[250]

14 апреля пуля убийцы оборвала жизнь президента Линкольна. Другой заговорщик сумел проникнуть в дом министра иностранных дел Уильяма Сьюарда и тяжело ранить его кинжалом. Уинстон Черчилль впоследствии писал, что все помыслы погибшего президента

«были направлены на врачевание ран, нанесённых его стране. Он обладал мудростью и силой духа, нужными для этого, а также огромным авторитетом. Другие могли пытаться имитировать его великодушие. Но только он смог бы удержать под контролем бушевание яростной политической вражды, которая неизбежно выплеснулась наружу».[251]

Гражданская война в России 1917–1921

Этот исторический пожар запечатлён в воображении каждого россиянина сотнями и тысячами романов, кинофильмов, поэм, пьес, мемуаров, живописных полотен. В школьные и университетские программы включились «Тихий Дон» Шолохова, «Хождение по мукам» и «Хлеб» Алексея Толстого, «Железный поток» Серафимовича, «Разгром» Фадеева, «Конармия» Бабеля и многое другое. После падения коммунизма стали доступны «Окаянные дни» Бунина, «Мои службы» Цветаевой, «Годы. Дни» Василия Шульгина, «Очерки русской смуты» Деникина, «Доктор Живаго» Пастернака, «Красное колесо» Солженицына, множество мемуаров русских эмигрантов. Всё это даёт мне право не касаться хронологической канвы событий, а сосредоточиться на внутренних коллизиях противоборства и главных векторах бушевавшей вражды.