В 1945 году, после небывалой опустошительной войны были разрушены разом три вулкана зла и вражды: итальянский фашизм, немецкий гитлеризм, японский милитаризм. Как же могло случиться, что уже год спустя мир снова раскололся на два непримиримых лагеря, ощетинившихся друг против друга всеми изобретениями индустриальной эры?

Эпоха «Холодной войны»

«Ничего себе — холодная!», — скажут историки будущего, когда засядут изучать мировые события 1946–1991 годов. В военных конфликтах этой поры погибло никем не сосчитанное число миллионов солдат и мирных жителей, говоривших на десятках разных языков и поклонявшихся разным богам. И всё же в дыму и огне, продолжавшем застилать Землю, притаилось одно маленькое чудо, на которое страстные пацифисты могут указать как на луч надежды: при свирепой вражде между двумя лагерями за все 45 лет не возникло момента, когда бы русский и американский солдат стреляли друг в друга. (Разве что зенитчик сбивал ракетой самолёт-шпион, летевший слишком низко.)

Играло ли здесь какую-то роль наличие термоядерного оружия у обеих сторон?

Вполне возможно.

— С т-теткой. Она не выгонит. А так ей т-трудно. Я уже большой. Четырнадцатый год мне. — Царь умышленно прибавил себе целый год. Ему только недавно исполнилось двенадцать лет.

Когда многомиллионный Китай вмешался в Корейскую войну осенью 1950 года, генерал Маккартур настаивал на использовании атомной бомбы. Понадобилась мудрая сдержанность президента Трумана, чтобы не дать разрешения на это. Во время Карибского кризиса в 1962 году снова раздавались голоса воинственных ястребов. Один генерал даже заявил: «Если после термоядерной войны, останутся в живых два американца и один русский, я буду считать, что мы победили».[460]

— Надо подумать, — пообещал Максимов, которому понравилось, что ребята разговаривают с ним, как взрослые, деловито и серьезно. — А сам-то ты не пробовал устроиться?

— Не берут, — пожал плечами Царь. — Ходил я с теткой. Обещают, а не берут.

27 октября 1962 года конфликт по поводу советских ракет на Кубе достиг своего пика. Советник Хрущёва, Фёдор Бурлацкий, позвонил из Кремля жене и сказал: «Бросай всё и уезжай из Москвы». Американский министр обороны, Роберт Макнамара вспоминал потом, что в этот день он вышел из Белого дома, залюбовался закатом и подумал: «А ведь это может быть последний закат, который я вижу в жизни».[461]

— А мать, отец у тебя, как видно, отсутствуют? — спросил Максимов.

— Батю стражники застрелили, когда в деревне барскую землю делили. А мамка... — Типка немного замялся, по-прежнему доверчиво глядя на Максимова ясными глазами. — Мамка с горя умом тронулась. Сгорела во время пожара. Я еще тогда малышом был.

Фроська, не вытерпев, снова ласково коснулась рукой щеки Царя, но в разговор больше не вмешивалась. Типка впервые за всю свою, как ему казалось, длинную жизнь так доверчиво и охотно рассказывал про своих родителей, видя, что Максимов, не улыбаясь, внимательно слушает его.

Кубинская конфронтация была лишь одной из многих. Блокада Западного Берлина в 1948-49, восстание в Венгрии (1956), воздвижение Берлинской стены (1961), вторжение СССР в Чехословакию (1968), в Афганистан (1979), подавление польской Солидарности (1981) — во всех этих кризисных ситуациях США и СССР продемонстрировали сдержанность, которая и позволила назвать их полувековое противостояние «холодной войной».

— Стражники, говоришь, застрелили? — сурово сдвинув брови, переспросил Максимов. — Да-а, жизнь у тебя, видно, настоящая, пролетарская. А Царем еще тебя зовут на дворе! Это по какой же причине? Коронация-то у тебя давно происходила? — Чтобы сгладить тяжелое настроение, Максимов умышленно пошутил, но Типка не понял шутки и не улыбнулся.

— Так это... по фамилии меня кличут. Такая фамилия у меня, Царев.

Но «горячие» войны продолжались во всём мире. Стрельба и кровопролития происходили не между машиностроителями, а только там, где земледельческие народы вступали в индустриальную эру. Конечно, обе индустриальные сверхдержавы вмешивались в эти конфликты, поставляли оружие воюющим, обучали персонал. Войны в Корее, Вьетнаме, Африке, на Ближнем Востоке служили своего рода испытательными полигонами для новых типов вооружений. В войнах Израиля с арабскими соседями многое зависело от того, насколько американские и французские «фантомы» и «миражи» окажутся мощнее и эффективнее советских «мигов», поставляемых арабам.

— Против фамилии ничего не скажешь. А кличка очень у тебя плохая. Очень даже плохая. Можно сказать, оскорбительная, — укоряюще покачал головой Максимов.

— А п-почему плохая? — Уже обидевшись, переспросил Типка.

Чтобы получить военную поддержку Москвы, необходимо было изобразить готовность «вступить на путь социалистического развития». Поддержку Вашингтона было трудно получить странам, которые нарушали основные принципы демократического правления. Политическое мышление эпохи холодной войны склонялось к упрощённой модели: все местные конфликты и войны рассматривались в контексте «кто за красных и кто за буржуев». Первые же войны между коммунистическими государствами — Вьетнам против Камбоджи и потом — против Китая — внесли трещины в эту схему. Но обе сверждержавы некоторое время ещё цеплялись за неё и часто попадали впросак.

Максимов улыбнулся, снял очки, протер платком стеклышки и, по привычке оглянувшись по сторонам, стал говорить уже тише:

Раз коммунистический Вьетнам был традиционно врагом буржуев, значит в его конфликте с Камбоджей американцев поначалу относило на сторону «красных кхмеров». То есть людей, превзошедших по мере дикости каннибалов, когда-то съевших капитана Кука.

— Как тебе сказать... Стражника, который твоего отца застрелил, ты что — уважаешь? Городовых, а это тоже стражники, только на городской манер, ты тоже уважаешь?

— Нет, — признался Типка. — Притесняют они народ. Разве кто их уважает?!

На чью сторону становится в конфликте Ирака и Ирана? Оба противника одинаково ненавидели и СССР, и Америку, но пытались приобретать оружие у обоих. Раз Ирак закупал танки и авиацию у СССР, значит американцы видели свой долг в том, чтобы как-то поддерживать тот самый Иран, в городах которого толпы шли по улицам, выкрикая лозунг «смерть Америке!». Обе сверхдержавы спешили удовлетворять нужды воюющих, опасаясь, что иначе оппонент расширит своё влияние в данном регионе.

— Правильно! — одобрил его ответ Максимов. — Городовые кому служат? Царю. Кого защищают? Царя, не тебя, — снова усмехнулся Максимов. — Теперь понял, почему мне не нравится твоя кличка?

Типка утвердительно кивнул головой. Ему очень пришелся по душе разговор Максимова.

На территории Афганистана война полыхает уже почти сорок лет. Когда СССР ввёл туда свои войска в 1979 году, США кинулись помогать оружием муджахидам, начавшим партизанскую войну против захватчиков. Десять лет спустя русские ушли, но оружие осталось и попало в руки талибов, захвативших власть в стране. Именно этим оружием встретили талибы американское вторжение в 2002 году и используют его до сих пор.

— Меня уже не раз в участок водили! — гордо признался он.

Максимов снова нахмурился.

— По делу? — спросил он, — Или так, подобру-поздорову?

И Россия, и США пытались в Афганистане опираться на те силы, которые были готовы начать переход с земледельческой ступени на индустриальную. Политолог Самуэль Хантингтон обозначил такие конфликты термином «транзиционные войны» (transition wars).[462]Этот тип войн характерен для многих конфликтов эпохи «холодной войны». До кровавого гротеска он был доведён в Камбодже. Там разделение прошло по самому простому принципу: крестьяне кинулись убивать горожан. «Режим Пол Пота отбросил саму идею экономического прогресса, стремясь вернуть страну в до-индустриальную, до-рыночную, до-капиталистическую утопию… Города подвергались опустошению, рынки закрывались, деньги были отменены. Каждому надлежало трудиться в сельскохозяйственных кооперативах, где частная собственность запрещалась. Каждый должен был одеваться в чёрное. Есть в общих столовых. Камбоджа должна была превратиться в коммунистическую деревню».[463]

Царь замялся. За свою жизнь он неоднократно был бит дворниками за разные проделки на дворе и просто так, ни за что ни про что. Дубасили его взрослые. Трепали за уши городовые, снимая с рессор извозчичьих пролеток, когда Царь не хотел пешком путешествовать по городу... Обо всем было длинно и не совсем приятно рассказывать.

Максимов, очевидно, догадывался и не стал дожидаться ответа.

Конец Холодной войны в 1991 году был встречен с восторгом по обе стороны границы, отделявшей страны НАТО от стран Варшавского договора. Никто не мог ожидать, что за этим событием тут же последует резкий подскок числа и кровопролитности «горячих» войн.

— Ну, об этом после поговорим, — успокоил он Типку, — Может быть, я тебя к себе в типографию устрою, — И он дружелюбно потрепал Царя по плечу.

— Чувствительно вас благодарим, дяденька, — опять выступила Фроська.

— Ну вот... и бесплатное представление начинается, — кивнул Максимов головой на проковылявшего мимо них бродячего музыканта с шарманкой за спиной и обезьянкой на плече.

Развал Югославии вызвал на поверхность взаимную ненависть балканских народов, тлевшую десятилетия под колпаком Титовской диктатуры. На постсоветском пространстве разгорелись конфликты между русскими и чеченцами, киргизами и узебеками, грузинами и абхазами, азербайджанцами и армянами в Нагорном Карабахе. В Африке запылали Дарфур, Руанда, Сомали, Конго, Эритрея. Началось то, что было предсказано в популярном анекдоте советских времён: «Армянское радио спрашивают, будет ли война? Отвечаем: войны не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется».

Ребята побежали вслед за шарманщиком.

РАЗГОВОР, ИМЕВШИЙ БОЛЬШИЕ ПОСЛЕДСТВИЯ

Экспорт надувной демократии

Едва ребята успели отойти от Максимова, как к нему, грузно шаркая опорками, приблизился Черт.

— Стой!.. — рявкнул он и, перекрестив Максимова, грозно спросил: — В б-бога веришь?

Сегодня проповедники и политики в исламском мире всё чаще используют термин «крестовые походы» для обозначения военных вторжений Западного мира на их территории. Если крестоносцы Средних Веков объявляли своей священной целью распространение христианской веры, то сегодняшние всюду идут под знамёнами новой святыни: Демократии.

— Тебе что нужно? — миролюбиво спросил Максимов, хорошо знавший грузчика.

— Тебя, — ответил Черт, тяжело покачиваясь. От него нестерпимо разило крепким сивушным духом. — Зачем людей совращаешь?

Максимов уже более внимательно взглянул на опьяневшего грузчика.

Начало этому движению было положено уже в 1898 году, когда Америка затеяла войну против Испанской империи, не сделавшей ей ничего худого (см выше Главу II-4). Целью этой войны было объявлено освобождение народов, находившихся под властью испанских колонизаторов, открытие им пути к неисчислимым благам демократического правления. Ни в коем случае США не пытались подчинить себе освобождаемые народы — нет, нет и нет! Мы не ставим своей целью завоевание Кубы, Пуэрто-Рико, Филиппин, Гаваев. Освобождённые должны сами выбрать свою судьбу, свободно войти в семью независимых наций. Колониализм был объявлен абсолютным злом, торжеством тирании. Считалось, что, освободившись от захватчиков, любой народ неизбежно выберет возвышенные идеалы демократии, которые неизбежно ведут к процветанию.

— Эх, ты! — неодобрительно покачал он головой. — Рабочий человек, а ведешь себя, как полицейский крючок. Ты что, не узнаешь меня?

— Узнаю, — прогудел Черт, ближе подступая к Максимову и судорожно сжимая свои огромные кулаки. — Снова спрашиваю: в бога веришь? Молчишь!

Черт от дикой, неуемной ярости еще более побагровел.

Эта модель политического мышления доминирует в Америке и Европе и сегодня. Все отношения с другими странами должны подчиняться единственному критерию: есть там демократическое правление или нет? Если нет, наш долг помогать тем силам, которые борются за введение демократических принципов: всеобщее голосование при выборе правителей, свободу слова и печати, собраний и шествий, независимые суды, свободный рыночный товарооборот, наличие оппозиции. Говорить, что не каждый народ готов к такой сложной форме правления, есть недопустимая идейная ересь, лишающая тех, кто придерживается её, права на участие в политической жизни.

— В тебя верю. Ты и есть бог. — Максимов ответил шутя, стараясь не раздражать пьяного. Он никак не ожидал, что произойдет дальше.

— Как? — спросил суеверный Черт, с нескрываемым ужасом глядя на Максимова и отступая от него на шаг. — Я... бог?..

Демократию будут навязывать даже племенам, ещё не расставшимся с радостями кочевой жизни, огнепоклонством и каннибализмом. В погоне за «помощью развивающимся странам», щедро распространяемой США и ООН, народы напяливают на себя демократические одеяния, устраивают фанерные избирательные урны, в которых половина опущенных бюллетеней будет украшена не подписьмю, а крестиком или птичкой — избиратель не успел овладеть грамотой.

Смелая мысль пришла в голову Максимову. Желая скорее отвязаться от пьяного, он даже перекрестил его и низко поклонился.

— Кланяюсь, как богу, — сказал он. Превратив ошеломленного Черта в бога, Максимов решительно повернулся спиной и пошел домой, размышляя, кто мог подослать опьяневшего грузчика. «Действует черная сотня», — тревожно думал он.

Черт остался один в величайшем потрясении.

Великие империи прошлого выживали так долго, потому что они обеспечивали десяткам враждующих между собой племён и народов бесценный и «дефицитный» товар: институт прочной верховной власти. Даже власть Золотой Орды русские княжества терпели, ибо знали, как они станут терзать друг друга без её надзора. Pax Romanum в переводе означал «Мир под властью Рима». Американцы, впервые в истории, оказавшись «де факто» империей, отказываются брать на себя эту важнейшую функцию. Они как бы объявляют покорённым народам: «Сохранять внутренний мир остаётся вашей задачей. Но вы должны справляться с ней исключительно методами демократии».

— Я... бог?.. — бормотал он, ничего не соображая.

«Этот самый, в синем сюртуке, его натравил, — думал Максимов, поднимаясь к себе на четвертый этаж, где снимал комнату у престарелой глухой вдовы почтово-телеграфного чиновника. — Нужно будет поговорить с грузчиком, когда тот отрезвеет. Обязательно поговорю. Это дело так оставлять нельзя», — решил Максимов. И тут он вспомнил про свой разговор с Типкой и Фроськой, не зная, что ему больше понравилось: немногословная, рассудительная речь Царя и его серьезный, уже не детский взгляд или волнение черноглазой шустрой девчонки, с такой горячностью и с такой нескрываемой надеждой просившей за своего друга. Медленно он перебирал в уме своих знакомых. Их было много в Петрограде и в то же время очень мало. Не к каждому он мог запросто, открыто зайти. Да и адреса многих из них менялись, как листки отрывного календаря на стене.

Такая политика сработала по отношению к странам, которые имели долгий опыт жизни под властью монархов, использовавших для управления законодательные рычаги: Германия, Италия, Япония. Оккупационные власти США в послевоенный период дали этим народом реализовать накопленный опыт и создать устойчивую демократию. Но почти все бывшие колонии в Азии и Африке такого опыта не имели и, после получения независимости, проходили один и тот же путь: короткая и беспомощная демократия, затем — хаос, гражданская война, диктатура.

Сам с детства пройдя тяжелую сиротскую школу жизни, Максимов любил ребят. И теперь, расхаживая по узкой полупустой комнате, где, кроме железной кровати под байковым одеялом, стола, нескольких стульев и этажерки с книгами, ничего больше не было, он вспомнил, как однажды в детстве ему тоже помогли. Деревенский учитель привез его в город и с большим трудом устроил на казенный счет в гимназию. Правда, доучиться ему не пришлось. Из шестого класса его исключили за дерзость и вольнодумие. Дальше найти свою дорогу в жизни было уже легче. Взглянув в раскрытое окно, выходившее на грязный двор, Максимов вздохнул.

«Скоро ли придет такое время, — подумал он, — когда эти хлопчики вырвутся на светлую, широкую дорогу, станут хозяевами жизни? Никто не назовет их вместо имени нелепыми кличками, не унизит, не оскорбит».

Невольно вспоминаешь, что перед вторжением в Нормандию весной 1944 года союзники изготовили множество надувных резиновых танков, пушек, самолётов и разместили их на юго-востоке Англии, чтобы иммитировать подготовку пересечения Ла-Манша в районе Кале. Немцы попались на эту дезинформацию и сосредоточили свои главные силы в этом районе. Но кого пытается обмануть сегодня Западный мир, создавая недолговечные «надувные» демократии в странах Африки, Южной Америки, Ближнего Востока? Самих себя? Чтобы доказать универсальность выбранной политической модели?

— Придет. Обязательно придет. И скоро! — нахмурившись, вслух произнес Максимов. И, глядя сверху на мелькавшего среди ребят в своей полосатой тельняшке и в рваном картузе, лихо заломленном набекрень, Типку, Максимов так же вслух промолвил: — Будь спокоен, Царь-царевич! Устроим тебя в люди, обязательно устроим...

В дверь постучали, и в комнату вошел пожилой мужчина в рабочей куртке. В руках у него белела свернутая в трубку газета.

— Максимов? — осведомился он, пытливо разглядывая механика и протягивая ему четырехпалую руку. Пятый палец у него на руке был почти начисто обрублен. — Кажется, встречались?

Надувному демократическому правлению не по силам справиться с главной задачей верховной власти: защищать подданных друг от друга. Когда волна погромов, грабежей, убийств достигала опасного пика, страны, не созревшие до власти закона, возвращались к правлению силы. В разные моменты военные хунты воцарялись в Аргентине, Гаити, Гватемале, Греции, Египте, Пакистане, Панаме, Турции, Чили. Западные страны и США немедленно выражали осуждение, прилагали усилия к свержению хунт, способствовали возврату недееспособной надувной демократии.

— Встречались, — спокойно подтвердил Максимов. — Вместе в шестом году в Литовском замке сидели. — И он назвал фамилию вошедшего.

— Точно, — подтвердил тот и положил на стол газету.

Расплата за преждевременную демократизацию всюду была тяжёлой. По оценкам историков и политологов, в гражданских смутах и войнах конца 20-го века погибло в Боснии от 50 до 200 тысяч, Восточном Тиморе 200, Кашмире — 20, Судане — от 500 тысяч до полутора миллиона, Таджикистане — 100 тысяч, Тибете — 100, Филиппинах 50, Хорватии — 50, Шри Ланке — 50-100.[464] И всюду число беженцев превышало число погибших в несколько раз.

Максимов медленно развернул. Это был старый, еще предвоенный, годичной давности, июльский номер газеты «Правда», служивший теперь паролем. На первой странице крупным шрифтом выделялся подчеркнутый карандашом заголовок — призыв к забастовке.

— Понятно? — спросил пожилой мужчина, усаживаясь на стул. — Такова директива Петроградского комитета.

Даже там, где дело не доходило до хунты или гражданской войны, повседневное насилие делало жизнь людей невыносимой. Сегодня в Мексике, Сальвадоре, Колумбии в некоторых городских кварталах жители организуют отряды самообороны. Массовое бегство жителей этих стран становится главной политической проблемой наших дней. США оказались захлёстнуты миллионами мексиканцев, гаитян, пуэрториканцев, колумбийцев, перуанцев и прочих. Европа переполнена турками, ливанцами, пакистанцами, ливийцами, алжирцами, египтянами, сомалийцами. В Россию бегут киргизы, узбеки, таджики, казахи, азербайджанцы, молдаване, украинцы.

— А Ленин? — спросил Максимов. — Одобряет ли он в такое трудное время выступать?

— Письмо от него получили. Задача теперь — распространить.

В дверь снова постучали. В комнату вошел черноусый моряк в военной форме, на ленточке бескозырки у него чернели буквы: «Орел».

Пускать или не пускать иммигрантов — этот вопрос сделался темой самых жарких политических дебатов в индустриальных странах. Наиболее строгие правила на въезд пока существуют в Швейцарии, Японии, Израиле, Венгрии. Остальные страны, поддаваясь прекраснодушной вере в равенство и «права человека», распахивают свои границы многомиллионным потокам людей, абсолютно не готовых к подчинению правилам и законам демократического миропорядка.

— Григорий Астафьев, — отрекомендовался он четырехпалому. С Максимовым моряк был уже знаком.

Эпоха «варвары у ворот» подходит к концу. Наступает эпоха «варвары внутри крепости».

Если бы судомойка Аксинья из чайной «Огонек» заглянула в эту минуту к Максимову, то встретилась бы со своим двоюродным братом, которого она на дворе выдавала за мужа, выдумав историю с приворотным зельем.

УБИЙСТВО НА ДВОРЕ СКОБСКОГО ДВОРЦА

У наблюдателя, склонного искать заговоры в любых исторических событиях, может возникнуть сакраментальная теория: западный мир нарочно навязывает развивающимся народам недееспособное республиканское правление, чтобы они рушились в политический хаос и не имели возможности вступить в индустриальную эру. Благодаря этому они не превратятся в серьёзных соперников, а останутся источником дешёвой рабочей силы. Для рациональных умов привлекательность подобной теории будет состоять в том, что она придаёт хоть какой-то смысл происходящему. Иначе придётся допустить, что западный мир обезумел.

Больше всего на свете ребята любили, когда на дворе у них появлялись акробаты, фокусники, музыканты, певцы. На даровое представление обычно собиралась громадная толпа скобарей. На этот раз на двор зашел кривоногий шарманщик грек в мешковатом длинном сюртуке, в коротких, гармошкой сапогах и в старой черной шляпе. На плече у шарманщика, позвякивая блестящей медной цепочкой, сидела маленькая коричневая обезьянка в пестрой, с бахромой, шерстяной юбочке и преуморительно корчила гримаски.

— Шарманщик! Шарманщик! С обезьянкой! — шумели вокруг.

Контрнаступление земледельцев

Выйдя на середину двора, шарманщик снял со спины свой музыкальный ящик и, подставив под него деревянную ногу, посадил на шарманку обезьянку и негромко, хрипло заиграл; посматривая на многочисленные окна Скобского дворца, ожидал вознаграждения.

Царь, усиленно работая локтями, сразу же пробился вперед. Стоял он рядом с Фроськой. Стоял как зачарованный, не спуская глаз с маленькой шустрой обезьянки, которая, позвякивая цепочкой, сползла с плеча шарманщика и, спрыгнув вниз, неумело ковыляла по земле.

То, что принято называть Третьим миром, по сути представляет из себя народы, находящиеся в процессе перехода из земледелческой стадии цивилизации в индустриальную. Выше уже говорилось о том, что процесс этот похож на родовые муки, сопровождается гигантскими политическими катаклизмами, чреват войнами и кровопролитиями. Так же, как когда-то кочевник видел в земледельце виновника надвинувшихся на него перемен и унижений, так и сегодня земледелец видит в машиностроителе злонамеренного захватчика, планируещего воцариться над ним. Отсюда и рождается мощный импульс сопротивления, который реализует себя в терроре, партизанщине, саботаже, бунтах.

— Смотри-ка! На задних ногах ходит. Пляшет! В зеркало глядится! — раздавались восторженные возгласы ребятни и взрослых, окруживших шарманщика.

— Пьяная баба гуляет по базару! — громко объявлял шарманщик, не переставая крутить шарманку.

— Красная девица румянится и пудрится! — сообщал шарманщик. Лицо у него было усталое. Говорил он нечетко, плохо выговаривая отдельные слова.

Атаки террористов, происходившие после Второй мировой войны, имели одну интересную особенность: их жертвами почти всегда становились жители демократических стран, то есть машиностроители. Я не могу припомнить ни одной атаки на советских, китайских, кубинских, вьетнамских дипломатов. У многих возникало впечатление, что террор инспирируется и оплачивается исключительно красными.

Кругом смеялись громко взрослые и ликовали ребята. Толпа вокруг шарманщика все сгущалась.

И в это время к толпе медленно приблизился Черт. Находился он в невменяемом состоянии, усиленно таращил глаза и морщил лоб. По-прежнему в голове у него шла мучительная работа: ему не давал покоя разговор Максимова.

На самом деле, причина здесь в том, что правительства тоталитарных стран ни в грош не ставят жизнь своих граждан и их гибель не оказывает никакого воздействия на них. Атаки на россиян начались только после 1991 года. Террористы как бы признали переход России в мир индустриально-демократический и выдали ей кровавый «сертификат» убийствами школьников в Беслане, зрителей в московском театре, пассажиров в Петербургском метро.

«Бог! Бог!» — мерещились ему слова.

— Свят! Свят! — шептал он, делая рукой широкие, размашистые кресты.

Но, конечно, главными объектами нападений оставались США, Европа, Израиль. Необъявленная война земледельцев с машиностроителями только набирает силу. Пока она имеет характер «рассыпных» пожаров, вспыхивающих то там, то тут, напоминающих горение торфяников под землёй, время от времени прорывающееся на поверхность. Я убеждён, что эти пожары питает вражда и гнев «отставших к обогнавшим», описанные выше в главах I-4 и II-2.[465]

Высокий и грузный, с взлохмаченной, словно объятой пожаром головой, в широкой холщовой блузе и в таких же шароварах, он возвышался над всей толпой, продолжая таращить глаза.

— Что сие? — громовой октавой спросил он у окружающих, заметив шарманщика.

Он раздвинул толпу, приблизился ближе и явственно увидел на земле сатану с длинным хвостом, с рогами, в шерстяной юбке, с зеркалом в руках.

Главная проблема остаётся в том, что идолопоклонники демократии отказываются увидеть, насколько их ценности и принципы неприемлемы и ненавистны миру ислама.

— Чур меня! — испуганно перекрестился он. — Нечистик!

В затихшей толпе кто-то засмеялся. Это еще более разъярило пьяного грузчика. Схватив за воротник сюртука грека, Черт легко приподнял его вместе с умолкшей шарманкой и обезьянкой от земли.

Права человека? То есть равноправие женщин? То есть вы потребуете, чтобы женщина молилась рядом со мной в мечети? Задрав зад к потолку? А потом получила право на развод? Могла разрушить мою семью, забрать детей и заставить меня через суд оплачивать её существование? Мой ответ на это может быть только один: автомат и динамит.

— Тебе говорю, изыди! Сгинь! — глухо заревел он, еще более багровея от нахлынувшей бешеной ярости.

Свобода слова? То есть свобода любого проходимца насмехаться над всем, что для меня дорого и священно? Рисовать каррикатуры на пророка Мухаммеда? Вы уже получали кровавую плату за это не раз и будете безотказно получать впредь.

Кругом замерли, хорошо зная буйный нрав грузчика. Трезвый, он был молчалив и редко выходил из себя, но в хмелю становился несдержан и страшен.

Веротерпимость? Чтобы мы терпели в своих городах церкви, костёлы, кирхи, буддийские храмы и даже синагоги? Ох, хватит ли у нас взрывчатки, чтобы управиться со всем этим! У русских коммунистов хавтило, наверное, хватит и у нас.

Царь стоял вначале спокойно, забавляясь выходкой Черта. Но как только обезьянка, испугавшись, вскарабкалась на грудь к хозяину и, обхватив его за шею тоненькими ручонками, плачущим голосом тонко заверещала, у Царя разом остановилось сердце.

— Убьет! — испуганно закричала Фроська, стоявшая рядом с Типкой. — Ой, убьет!

Свобода собраний и демонстраций? То есть я должен буду терпеть на своих улицах шествия полуголых феминисток, разрисованных гомосексуалистов, ортодоксальных евреев? На этих и пули тратить жалко, хватит булыжника.

— Не тронь! — не помня себя, завопил и Царь; молниеносно метнувшись к Черту, он схватил цепочку от обезьянки.

Что произошло дальше, Типка не помнил. Очутившись вместе с обезьянкой в воздухе, он далеко отлетел в сторону от шарахнувшейся толпы и тяжело шмякнулся о землю. Почти одновременно отлетел от грузчика и шарманщик, загремев своим музыкальным инструментом.

Власть закона? То есть таких правил жизни, которые каждый год сочиняют люди, не признающие единственный правильный закон, оставленный нам пророком? В том числе и закон, лишающий меня власти над женой и детьми? Да я лучше взорву себя вместе с десятком-другим таких законодателей.

— Ну-у! — рявкнул Черт, тяжело дыша. Никто ему не ответил. И тут же он опустил голову, словно устыдившись, и. шаркая опорками, пошел к себе в подъезд.

Западный мир упорно декларирует универсальность своих этических и политических идеалов. Осама бин Ладен, получивший образование в Англии, имел возможность оценить всю меру этого самоослепления и пришёл к убеждению: здесь не о чем диспутировать. Именно поэтому он призывал своих сторонников: «Никаких переговоров с крестоносцами. Только Коран и автомат».[466]

Люди толпились, напирали друг на друга, тревожно шумели. Возле Типки, раскинув мохнатые коричневые ручонки с крохотными черными пальчиками, лежала обезьянка. Короткая зеленая с бахромой юбочка у нее сбилась, была в пыли. А глаза обезьянки, прежде детски-любопытные и шустрые, быстро угасая, с какой-то укоризной глядели на окружающих. Поодаль, рядом с разбитой шарманкой, сидел на земле грек. Обхватив седую голову руками и покачиваясь из стороны в сторону, он тонким женским голосом выл. Вокруг громко, взволнованно шумели.

— Братцы, за что это он ее кокнул? — недоумевающе спрашивал у всех чумазый, в промасленном фартуке мальчишка-подмастерье Сашка Ильин, друживший со скобарями.

Попытки воинствующего ислама закрепиться на каких-то территориях и образовать зародыш будущего халифата пока не имели большого успеха. Ал-кайда, талибы, ИГИЛ оказались достаточно уязвимы для военной мощи индустриального мира. Скорее всего контрнаступление земледельцев будет применять ту же тактику, что применяли скифы, кельты, готы, норманы, индейцы: внезапно напасть, произвести кровавый сумбур и потом укрыться опять в своих степях, лесах, прериях, фьордах, пустынях. Тем более, что теперь им так легко укрываться в «джунглях» больших городов, в гуще мирного населения.

Работал он у сапожника и, прибежав позже всех, ничего не понимал. Но ему никто не отвечал.

— Братцы!.. — снова взывал Сашка.

— Теперь шарманщику капут. Обезьянка его кормила, — слышалось в толпе.

К услугам воинствующих исламистов, живущих в индустриальных странах, оказываются все чудеса технического прогресса. Они уже врезались на Боингах в небоскрёбы, таранили крейсера моторками, нагруженными взрывчаткой, давили беззащитных прохожих грузовиками, превращали в бомбу то кассетный магнитофон, то кастрюлю-скороварку. Уверен, что их планировщики сейчас в тишине разрабатывают новые сюрпризы для новых «крестоносцев».

Кто-то возразил:

— Новую купит.

Как насчёт устроить потоп путём взрыва дамбы?

— Пожалуй, купила-то притупила... — ответило разом несколько голосов.

Народ расходился.

Или аварию поезда, оставив в последний момент грузовик на железнодорожном переезде?



Сняв с шеи заношенный клетчатый шелковый платок, шарманщик с помощью ребят бережно завернул в платок мертвую обезьянку. Взвалив на спину задребезжавшую шарманку, грек, спотыкаясь, ушел со двора.

Некоторые фирмы в Англии предлагают доставку пакетов с покупками, сделанными по интернету, при помощи миниатюрных дронов. А что если нагрузить такой дрон гранатой и направить его прямиком на играющего в гольф президента Трампа? Никакая охрана не успеет перехватить малозаметный аппарат, управляемый издали невидимым оператором.

Поднялся с земли и Царь. Фроська было подскочила к нему, хотела помочь, но он отстранил ее и, скорчившись, побрел домой. Видно было, что Черт сильно зашиб его.

ПРИГОВОР СКОБАРЕЙ

До овладения ядерным оружием террористам ещё далеко. Но теракты с применением бактериологических компонентов не за горами. Известный журналист и политолог Тони Бланкли в своей книге «Последний шанс Запада» разрабатывает возможный сценарий того, как это произойдёт. В трёх-четырёх больших универмагах в разных городах распыляется вирус оспы. Так как симптомы этого заболевания появятся только через трое суток, заболевшие люди успеют заразить десятки других. Эпидемия начнёт распространятся по стране с невероятной скоростью.[467]

Когда случилась история с шарманщиком, Ванюшка сидел на кухне чайной и ничего не знал. Появившись на дворе, он попал в самый водоворот событий. Двор кипел и бурлил, словно огромный котел. Скобари в один голос костили всякими бранными словами Черта. «Так он всех веселых людей от нашего двора отвадит», — говорили одни. «Уже не ходят, боятся», — заявляли другие. Вспоминали, как разбушевавшийся Черт весной прогнал акробатов, побил певца-баса, а еще раньше учинил допрос и вытолкал в шею фокусника...

Если бы это был не Царь, а Ванюшка или Купчик, пролежали бы они в больнице, наверно, недели две, не меньше, после встряски, которую задал Черт. Но Царь как ни в чем не бывало вернулся на двор ровно через полчаса. Правда, он хромал. В ушах у него звенело, а на запекшихся губах проступала кровь. Но в глазах сверкал неукротимый дух ярости и возмездия. Скобари встретили его как прославленного героя. Сразу же окружили. После короткого совещания решили — идти всем скопом к городовому искать управы на Черта.

Не только исламский мир сопротивляется переходу на более высокую ступень. Вся Латинская Америка скоро будет отмечать 200 лет независимости, но ни в одной стране республиканское правление не привело к стабильности и процветанию. Отставший хочет найти виновника своих неудач и легко находит его в обогнавшем. Индивидуальный террор здесь не получил такого распространения, как на Ближнем Востоке. Но контрнаступление земледельцев осуществляется по-другому.

Это была необычайная делегация. Не менее сотни разъяренных скобарей вышли со двора и направились на ближайший перекресток, где обычно стоял на посту городовой Жига.

Впереди шел Цветок, для этого случая нацепивший себе на грудь отцову дворничью бляху.

Один путь — политико-экономический: путём конфискаций промышленных фирм, имевших неосторожность вести бизнес на территории латиноамериканских стран. Эти конфискации сделали национальными героями Джакобо Арбенца в Гватемале (1952), Фиделя Кастро на Кубе (1959), Сальватора Альенде в Чили (1973), Мануэля Норьегу в Панаме (1983), Даниэля Ортегу в Никарагуа (1985), Уго Чавеса в Венесуэле (1998).

— Дядя! — звонко закричал нетерпеливый Кузька Жучок, когда шумная делегация приблизилась к городовому. — У нас убийство произошло!

— Где? — встревожился городовой.

Но тут окружившие городового скобари так загалдели, что стало трудно понять что-либо. С трудом городовой немного утихомирил ребят.

Другой путь: вселение и вытеснение. Перепись 2000 года показала, что впервые белое население Калифорнии превратилось в меньшинство. Рождаемость среди латиноамериканцев высока, даже ребёнок, родившийся у незаконных иммигрантов, получает американское гражданство. От молодых мексиканцев второго поколения иммиграции американец может услышать: «А это наша земля. Вы украли её у нас полтора века назад. Скоро мы всё заберём назад».[468]

— Где кого убили? — снова спросил он.

— У нас... В Скобском дворце... На дворе... — снова разноголосо зашумели скобари.

То, что такая трансформация возможна, показывает пример отделения Косова от Сербии. Там тоже в течение 1950-80-х происходило бегство албанцев с нищей родины в относительно благополучную Югославию, баланс населения менялся, сербы превратились в меньшинство. Албанским беженцам было не по силам добиться отделения путём партизанской войны, но помогла американская авиация, которая «ради восстановления политической справедливости» два месяца бомбила мирную Сербию (1999).

Вышел вперед Царь.

— О-обезьянку Черт убил! — мрачно разъяснил он городовому.

Жига побагровел. Серебряные медали у него на белом кителе затряслись.

Тот же процесс имеет место и в остальной Европе. Миллионы турок, обосновавшихся в Германии, создают в городах свои анклавы, куда немецкая полиция старается не соваться. Арабское меньшинство в городах Южной Франции недолго будет оставаться меньшинством. В Голландии, например, в Роттердаме мусульмане уже составляют 40 %.[469] А в Англии мэром Лондона впервые избран мусульманин.

— Вы что, босяки, глумиться пришли? Бунтовать? — закричал он, хватаясь за шашку. — Кто вам разрешил собираться?!

Опешившие скобари попятились назад, а Цветок юркнул за чью-то спину.

Ввоз наркотиков из стран Третьего мира в Европу и Америку, конечно, нельзя интерпретировать как сознательную агрессию. Но стоит задаться вопросом: почему этот поток идёт только в одну сторону? Я вижу объяснение в том, что наркотик есть главное лекарство от депрессии, а эпидемия депрессии — удел богатых стран, в которых человеку трудно утолить жажду самоутверждения. В бедных же странах борьба за выживание отнимает все силы и не оставляет времени на то, чтобы скучать и депрессировать.

Жига набросился на стоявшего ближе всех Царя.

— Ты, золоторотец! Я тебя давно приметил! Ты у меня еще посидишь в холодной! — Жига попытался схватить Царя, но тот ловко вывернулся из его рук.

Кроме того, противоборство с индустриальным миром оказывается прекрасным способом утолять все три главные страсти. На днях по телевизору показали выступление нового лидера Хамаса в секторе Газа. Глаза его сверкали, лицо светилось, речь была полна страсти. Прямым текстом он объяснял, какая это великая цель — уничтожение Израиля, изгнание всех евреев с Палестинской земли. Он самоутверждается этой борьбой, он обретает счастливое сплочение с миллионами соплеменников, он приобщается бессмертию. Нужно быть бессердечным сионистом, чтобы попытаться отнять у него это счастье.

Затихшие было скобари снова зашумели, глаза у них гневно загорелись, руки потянулись к булыжнику.

— Только тронь! — угрожающе закричали они.

Неважно, что пока Израиль легко сбивает большинство самодельных хамасовских ракет, ловит убийц, засылаемых через подземные туннели, выстроенные, кстати, из бетона, поставляемого в Газу программой помощи для восстановления домов. Важно то, что ненависть к «оккупантам» стала наполнением жизни для миллионов палестинцев. Искоренить её невозможно никакими политическими или экономическими подачками.

Проходившие мимо рабочие остановились, с любопытством вслушиваясь в перебранку. На перекрестке собралась толпа. Уже звучали гневные, негодующие голоса взрослых, еще не знавших, в чем дело, но готовых вступиться за ребят. Окончательно растерявшийся городовой выхватил свисток.

— П-пошли, ребята, — сказал Царь, тяжело вздохнув, и повел скобарей обратно в Скобской дворец. Бунтовать Царь еще не умел.

При всём богатстве Древнего Китая, его императорам нелегко было выделять средства для строительства Великой китайской стены, тянувшейся на сотни километров. И римскому императору Адриану недёшево обошлась оборонительная стена, которой он перегородил Англию от моря до моря (2-й век по Р.Х.). Похоже, что и восьмиметровая стена, которой Израиль поспешно отгораживается от мира ислама, — единственный способ замедлить контрнаступление земледельцев.

На дворе ребята снова окружили Царя. Всем хотелось, чтобы он что-нибудь сказал. Царь решительно влез на опрокинутую бочку. Все его существо трепетало от возмущения на полицию, на Черта. В этот день Царь произнес свою знаменитую речь, о которой потом долго вспоминали скобари на дворе. Вспоминали, когда царя уже не было в Скобском дворце.

Была эта речь очень краткой, не изобиловала она красивыми фразами и находилась явно не в ладу с правилами русского языка, но дошла она до души и сердца каждого скобаря. Выглядела эта речь, если бы можно было ее записать в ту минуту, примерно так:

Дальнозоркие индустриального мира осознают опасность и в своих книгах и статьях призывают к укреплению обороны. Но в любой стране дальнозоркие составляют меньшинство, поэтому их предостережения не могут определять политику демократических стран. Президент Трамп привлёк голоса многих избирателей, пообещав отгородить страну от потока иммигрантов из Латинской Америки. Но ещё неизвестно, удастся ли ему выполнить своё обещание и добиться от Конгресса финансирования этого огромного проекта. Так что к угрозе Мексифорнии, может вскоре добавиться угроза Мексиризоны, Тексико, а у штата Нью-Мексико достаточно просто заменить приставку «Нью» на «Олд».

— Р-ребята-а! Нету нам житья от Черта! Колошматит он нас кажинный раз. Отомстим Черту! Изгоним с нашего двора!

Общий грозный рев скобарей единодушно ответил на призыв Царя.

— П-по рукам? — спросил Царь, обводя ребят глазами, когда немного стихло. Он слез с бочки.

Сразу же десятки рук протянулись к Типке. Каждый по очереди жал ему руку, обещая поддержку. Находившаяся среди ребят Фроська тоже пожала Типке руку. Она видела только его нахмуренное, словно высеченное из серого булыжника лицо с упрямо и сурово закушенными губами. Он был не только самый смелый, самый храбрый на дворе Скобского дворца — это она знала и раньше, он был самый честный и великодушный из ребят.

III-2. Что там впереди?

— Типушка! — прошептала она одними губами и так тихо, что стоявшая рядом с ней Катюшка ничего не расслышала. — Типушка, родненький ты мой!

Сердце Черта, наверно, предчувствовало, какая страшная опасность нависла над его головой. В этот день на дворе он больше не появлялся. Царь же в оставшийся до вечерних сумерек короткий промежуток времени развил бурную деятельность. Собрав своих близких друзей, Царь вместе с ними направился в «Петропавловскую крепость».

Как и всякое могучее государство, независимая «Скобская держава» имела не только свой дворец, в котором жило все население страны, но и свою неприступную для иноземных врагов крепость.

В отличие от грозной твердыни Российского государства — Петропавловской крепости на берегу Невы — одноименная и не менее грозная крепость у скобарей была тщательно засекречена.

Находилась крепость на соседней заводской территории, небольшую площадку которой, примыкавшую к забору Скобского дворца, еще в прошлом году тайно оккупировал Царь. Многие ребята даже и не подозревали о ее существовании.

— Чур, по одному. Тихо! — предупреждал комендант крепости Царь, отвалив в сторону брусчатую плиту в полутемном закоулке между стеной дома и забором.

Новобранцы, новобранцы, новобранцы! Ожидается изысканная драка, принимайте новоявленного братца, короля и помазанника из мрака… Как вам нравится ваш новый полководец? Как мне нравится построенный народец, как мне нравятся покойники и дети, саксафоны и ударник на рассвете. Потому что в этом городе убогом, где отправят нас на похороны века, кроме страха перед дьяволом и Богом, существует что-то выше человека Иосиф Бродский
Внизу чернела дыра подземного хода. Один за другим ребята переползали на укрепленную территорию. Царь шел последним.

В бастионах, сооруженных из порожних бочек, хранилось оружие скобарей: луки со стрелами, сабли с боевыми щитами и деревянные кинжалы. У крепостной стены, сложенной из пустых ящиков, лежал меч-кладенец, который Царь собственноручно весной выковал из обломка сломанной оси и, несмотря на богатырскую силу, сам с трудом поднимал. По этой причине Царь пользовался им редко.

Из-за чего происходят войны?

Рядом с крепостью в укромном месте был захоронен прах отважного героя Мишки — верною и преданного друга всех скобарей. Честно и бескорыстно служил он Царю. И хотя Мишка не разговаривал, а только визжал и лаял, но его речь понимал каждый. Охраняя царя, погиб Мишка на своем сторожевом посту, схватив за ляжку городового, когда тот намеревался отвести Царя в участок. Дата его гибели была запечатлена краской на стене крепости.

Рассевшись возле Царя полукругом, ребята долго совещались. Разговор шел шепотом.

Долгое время философы обходили стороной этот вопрос. Они как бы оставляли его в ведении историков. И те охотно брались объяснять истоки и причины каждой войны. В Пунических войнах Рим и Карфаген боролись за господство над Средиземноморским регионом. Тридцатилетиняя война 17-го века была порождена непримиримой враждой протестантов с католиками. Наполеоновские войны — бесконечным честолюбием французского императора. Борьба народов за жизненное пространство признавалась самым главным и естественным поводом для военных конфликтов.

— Не улизнете? — спрашивал Царь.

В ответ глухо звучали голоса его приближенных:

— На каторгу пойдем... не побоимся.

Карл Маркс первым попытался уйти от конкретных примеров и вглядеться в корни массовых кровопролитий. Его вывод: так как увеличение личного богатства является главной жизненной задачей собственника-эксплуататора, всякая война служит просто одним из способов обогащения. Поэтому уничтожение института собственности должно неизбежно покончить с войнами на земле.

Снова отличался Цветок, придумывая план мести. Горячился он больше всех остальных ребят. С ним спорили, не соглашались.

Со скучающим видом Ванюшка глядел по сторонам, удивляясь горячности ребят. Сам он был равнодушен. Но отойти от ребят, показав себя трусом, он не мог.

Невероятный успех марксистских идей был в огромной степени связан с тем, что они таили в себе обещание мира. Или, по крайней мере, указывали на виновника войн, которого можно было ненавидеть, с которым можно и нужно было бороться. Когда две сверхдержавы, в которых собственники были упразднены — СССР и Китай — оказались на грани войны в середине 1960-х, теоретический марксизм дал трещину. Но и сегодня убеждённый марксист скажет вам: «Вот потому и не дошло до настоящей войны, что собственников там не осталось». А от вопроса о войнах коммунистического Вьетнама с коммунистической Камбоджей и потом с тем же Китаем он просто отмахнётся.

— Ты что, уже пятишься назад? — разгадывая его мысли, спросил Царь, зорко следивший за каждым.

— Не-ет, я вперед, — торопливо и невпопад ответил Ванюшка, встрепенувшись.

И когда было все продумана и оговорено, приступили к главному — к жеребьевке.

Философы пацифистского направления были склонны рассматривать войну как результат заблуждений и невежества. Самый знаменитый из них, Бертран Рассел (1872–1970), за свои активные антивоенные выступления даже был посажен в тюрьму на шесть месяцев в 1918 году. Но и он во время Второй мировой войны должен был признать, что тотальный пацифизм не может гарантировать мир на земле.

И нужно же было так случиться, что, по воле жребия, который честно тянул каждый, Ванюшке выпала тяжелая и в то же время почетная обязанность: на следующий день подойти к Черту и первым объявить приговор скобарей. Так предложил Царь, с которым все согласились. Скобари поступали честно со своим врагом.

Разработав план и решив утром на следующий день собраться на дворе, скобари с такой же предосторожностью, поодиночке выбрались из крепости. Царь вышел последним, завалив за собой подземный ход.

Новое поколение послевоенных мыслителей, обременённое страшным опытом всемирного побоища, вглядывалось в феномен войны под разными углами. Большой успех имел труд американского философа Фрэнсиса Фукуямы «Конец истории». Будучи последователем Гегеля и Маркса, он тоже видит ход мировой цивилизации как поступательный процесс, стремящийся к логичному завершению. Но если Гегель считал, что этим завершением явилась прусская парламентская монархия, Маркс — что им станет всемирный коммунизм, то Фукуяма верит, что пик развития достигнут в либеральной демократии наших дней и дальше идти некуда.

Уже наступал вечер. Темнело. В окнах загорались огни. Стихал обычный шум и гвалт на дворе.

Ванюшка ушел домой последним. Он ругал себя: нужно же было ему сунуться на двор в такое неудачное время! Вытянутый жребий, словно какая заноза, не давал теперь ему покоя. Чувствовал он себя очень скверно.


«На протяжении всей истории человек искал только одного: признания (recognition). Либеральная демократия дала ему это, заменив отношения господства и подчинения универсальным и равным признанием [самоценности каждого человека]».[470]


ТЯЖЕЛЫЕ ПРЕДЧУВСТВИЯ ВАНЮШКИ

Ванюшка, задыхаясь и всхлипывая, безутешно плакал. Горячие крупные слезы горошинами катились у него по щекам на мокрую рубашку. Стоял Ванюшка высоко на хорах в церкви Литовского замка на Офицерской улице в толпе таких же, как и он сам, серых безликих арестантов. Как и у остальных, позвякивали у него на руках и на ногах железные кандалы и давил плечи тяжелый серый арестантский халат с желтым бубновым тузом на спине. Внизу под хорами в церкви, среди вольной публики, не столько молившейся, сколько глазевшей на арестантов, находилась и Ванюшкина бабушка Анастасия Ильинична. Она тоже, наверно, плакала, поглядывая снизу вверх на Ванюшку, и, наверно, тоже вспоминала, как раньше Ванюшка, когда был поменьше и когда они жили в Торговом переулке, ходил с ней в эту самую церковь и с любопытством глазел на арестантов.

То, что Фукуяма называет «признание» приближается к тому, что я обозначил словами «жажда самоутверждения». Но в его глазах «признение» — это цель, которой можно достигнуть и удовлетвориться, что и происходит в либерально-демократических странах сегодня. В моём анализе «самоутверждение» есть процесс, не имеющий завершения. Человек не может наесться раз и навсегда — так же не может он раз и навсегда утолить жажду самоутверждения.

«Не все злодеи... и невинные страдают», — шептала ему на ухо бабушка.

Но тогда он был вольный человек, а теперь он находился за железной решеткой. И вдруг рядом с бабушкой он заметил отца в солдатской шинели. «Уже... вернулся с фронта...» — радостно подумал Ванюшка, чувствуя, как у него забилось сердце.

По вопросам, связанным с войной, Фукуяма менее оптимистичен. «В отсутствии какого-то международного повелителя, каждое государство представляет собой потенциальную угрозу для остальных государств. Поэтому каждое вынуждено иметь какие-то средства обороны. Соперничество и война есть неизбежные побочные продукты системы международных отношений, независимо от того, является ли государство теократией, рабовладельческой аристократией, полицейским фашизмом, коммунистической диктатурой или либеральной демократией».[471]

Ванюшка хотел было закричать отцу. Но было уже поздно. Тюремная стража в черных мундирах с белыми кушаками вывела Ванюшку и других арестантов на улицу из Литовского замка. Рядом с Ванюшкой из скобарей был только Серега Копейка, тоже в арестантском халате и в тяжелых котах.

«Угробил нас Царь. Бежать надо... — хрипло зашептал он на ухо Ванюшке, беспокойно озираясь по сторонам. — Ты, хмырь, слышишь?»

Другой труд, вызвавший большой резонанс, был написан Гарвардским профессором Самуэлем Хантингтоном. Он называется «Схватка цивилизаций». В начале автор уточняет свою интерпретацию термина «цивилизация»:

Но убежать они не успели. Их окружили бородатые конвоиры с винтовками на плечах и новели по широкой и людной Офицерской улице, мимо завешанных разноцветными вывесками торговых рядов Литовского рынка. Затем они вышли на такой же людный Английский проспект.

«Арестантов ведут! Арестантов...» — визгливо, хором кричали сгрудившиеся по сторонам мальчишки.

Тут же рядом по тротуару, провожая Ванюшку на каторгу, шли дед, бабушка, мать, отец. Тут же среди взрослых вертелась Фроська с братишкой на руках. Жалостливыми, полными слез глазами смотрела на Ванюшку Катюшка.


«Это самая широкая форма объединения людей. Деревня, область, этнические группы, нации, вероисповедания имеют свои специфические черты. Культура деревни в Южной Италии может отличаться от культуры в Северной, но обе остаются принадлежащими к итальянской культуре, которая отличает их от культуры германской деревни. Европейские общины, в свою очередь, будут иметь общие черты, которые отличают их от китайских или индусских. Китайская, индусская, европейская общность не является частью чего-то большего. Они представляют собой цивилизации».[472]


Ванюшке стало так горько и обидно за свою так нелепо загубленную жизнь, что он еще пуще залился слезами и... проснулся. В комнате было уже светло. Сияло солнце. Наступил день, новый, может быть, последний в его жизни.

Неохотно спустился Ванюшка на двор. Если бы не вчерашняя жеребьевка, он и не показался бы там. Не хотелось видеть ни Сереги Копейки, который уже посматривал на него, как на своего подчиненного, ни Цветка с его постоянными каверзами. Даже с Фроськой не было у Ванюшки никакого желания разговаривать. Более коварного и непостоянного человека Ванюшка еще не встречал за всю свою жизнь.

С необычайной скрупулёзностью Хантингтон исследует военные конфликты, полыхавшие на земном шаре в конце ХХ века.

Царь ходил по двору и воинственно чмокал губами, засучив рукава полосатой тельняшки. Означало это, что он готов к бою и жаждет мести. Вокруг Царя крутились адъютанты, то и дело наведывались разведчики и что-то таинственно докладывали ему. Все ожидали Черта. Увидав Ванюшку. Царь пальцем поманил его к себе.


«Мусульмане и индусы регулярно устраивают побоища на всей территории Индии, которые провоцируются подъёмом националистических движений в обеих религиях… В Малазии и Индонезии мусульмане регулярно бунтуют против китайцев, которые там доминируют в экономике… В южном Таиланде мусульманское меньшинство восстаёт против буддийского правительства, в то время как в Южных Филиппинах такое же меньшинство сражается за независимость от католического государства».[473]


— С-смотри не робей! — предупредил он. — Т-так и выложи ему: бить, мол, будем смертным боем.

— Ладно, — мрачно отозвался Ванюшка, не расположенный к какой-либо беседе. Мучила его обида на Фроську. Жизнь становилась все более немилой.

А Фроська ходила вокруг Царя лисой и что-то мурлыкала-напевала про себя. Искоса Ванюшка поглядывал на нее. Никогда раньше Фроська не казалась ему такой красивой, как теперь. Все во Фроське сегодня нравилось Ванюшке: и длинная юбка, в которой Буян казалась взрослой барышней, и розовая в цветочках кофточка, и красные, как капельки крови, камушки в сережках на ушах, и разрумянившиеся щеки. «Свеклой, что ли, натерла?» — подозрительно думал он.

Хантингтон признаёт, что в большинстве военных конфликтов мусульмане выступают в роли зачинщиков. Исламская цивилизация земледельческой эры отличалась от других многими чертами, возведёнными в ранг религиозных догматов и запретов. Мусульманин не имел права искать самоутверждения в финансовой деятельности, в научных исследованиях, в спортивных состязаниях, в свободном поиске невесты, в музыкальных и изобразительных искусствах, в азартных играх. Искать спасения от неизбежной при таких условиях депрессии в алкоголе и наркотиках ему тоже было запрещено. Война оставалась для него единственной возможностью самоутверждаться. Подсчёт газеты «Нью-Йорк Таймс» показал, что из 59 военных конфликтов 1993 года, половина была инспирирована мусульманами.[474] Сегодня эта традиционная воинственность дошла до такой свирепой экзальтации, что в ряды террористов-смертников рвутся тысячи добровольцев. Но Хантингтон только регистрирует повышение агрессивности, не пытаясь связывать его со спецификой мусульманской религии.

Как и следовало ожидать, Серега Копейка не позабыл подойти к Ванюшке и с деловым видом осведомиться:

— Принес?

— Отдам! — кратко буркнул Ванюшка, хорошо помня, что законный срок у него еще не вышел. — Я же сказал тебе: принесу.

Солидное семисотстраничное исследование природы войны вышло из-под пера израильского исследователя Азара Гата. Он погружается в изучение военных конфликтов далёкого прошлого, в войны между племенами, находившимися на охотничьей и кочевой стадии. Когда перед учёным распахиваются бескрайние пространства мировой истории, ему трудно удержаться от соблазна выбирать из них только эпизоды, подтверждающие его концепцию, и оставлять в тени всё, что её опровергает. Изначальный тезис Гата, который он честно формулирует уже в первой части своей книги: «Война есть часть процесса эволюции точно так же, как борьба за выживание — в животном мире».[475]

— Долго не тяни, хмырь! — многозначительно предупредил Копейка, расстегивая жилетку и освобождая от каких-то железок верхний карман, очевидно для Ванюшкиного долга.

— Ты мне молитву-то не читай, я в школе учусь, — окончательно рассердился Ванюшка, провожая Копейку черствым взглядом.

Иррациональному не оставлено места в исследовании Гата. Тотальное уничтожение побеждённых китайцев монголами он объясняет их стремлением расширять пространство для пастбищ. Их наступление на Запад якобы было вызвано местью за убийство монгольских посланников в Хорезме.[476] Вспышка национализма в странах Европы в 19–20 веках также объясняется законами эволюции, дающими стадному существованию лучшие шансы на выживание.[477]

— Что, Копейка теребит? — поинтересовался у Ванюшки Цветок и тут же предупредил: — Он настырный, зажилишь, с тебя шкуру спустит. А я, ей-ей, не отдал бы. — Глядел Цветок на Ванюшку своими загадочными глазами так, словно побратался или дал слово дружить. — А ты, Чайник, не трусь. Прямо отрежь ему: не буду платить, и все. Пятак-то у Копейки щербатый... Ну, поколотит раз-другой и позабудет. Ты и так как Кощей стал...

— Отстань! — попросил Ванюшка, совершенно не расположенный вести разговор. За последние дни он осунулся и пожелтел.

— Хочешь, научу? — по-прежнему дружелюбно спросил Цветок. Он опустил плечи, надулся, как мыльный пузырь, и выпятил грудь. — Смотри, не пузо, а барабан. — Цветок постучал себя кулаком по животу, наглядно показывая, как нужно дышать и увертываться, когда бьют. — Хочешь, я попробую? — по-товарищески предложил он Ванюшке, сжимая кулак. — Вот увидишь, терпеть можно.


«В конченом счёте, решение загадки войны состоит в том, что никакой загадки не существует. Противоборство с применением насилия мы наблюдаем повсюду в природе. Нехватка ресурсов всегда возникает как следствие успешного размножения… Приспосабливаясь к этой реальности, организмы прибегают к кооперации, соперничеству и конфронтации. Законы эволюции управляют стратегией борьбы за выживание».[478]


— Отстань! — уже угрожающе крикнул Ванюшка.

Цветок, обиженно пожав плечами, отошел, снова оставив Ванюшку в мучительном раздумье.

Видимо, существуют уже или появятся в ближайшее время другие теории, предлагающие иные объяснения феномена войны. Однако я не думаю, что ментальность либерально-гуманистической цивилизации, унаследовавшей гегелевскую веру во всесильность рационального мышления, готова сегодня принять систему взглядов, возлагающую ответственность за войны на самые глубинные иррациональные страсти человеческой души. «Человек добр и разумен, поэтому никто не хочет войны» — этот догмат долго будет оставаться неприкосновенным.

Вечером, как и обычно, в чайной «Огонек» было людно и шумно. Играл электрический оркестрион. Топал ногами и улыбался Михель. Но мундштук у него пустовал. Будь в хорошем настроении, Ванюшка позаботился бы о своем друге — деревянном человечке. Но теперь у него просто не поднимались руки на какое-либо дело.

«Неужели это Терентий окурки вытаскивает у Михеля? — думал Ванюшка. — Не хватает денег на папиросы, курил бы махорку». Грустно посмотрев на Михеля, Ванюшка по своей привычке прислушался к негромкой, но внятной беседе за ближайшим столом. Интересные разговоры он любил слушать.

Избиение дальнозорких — «война на уничтожение»

— Козырной туз? — с таинственным видом спрашивал мясистый усатый мужчина в сером костюме-тройке и в светлой рубашке-фантазии с зеленым шнурком у воротника.

— Точно-с! — подобострастно отвечал ему тряпичник Младенец, поглаживая свою блестящую, без единого волоска голову и моргая больными глазами.

Они сидели вдвоем за столиком и, как заметил Ванюшка, не столько пили чай, сколько наблюдали за посетителями.

Двадцатый век ознаменовался первыми войнами между машиностроителями. В нём же имело место другое беспрецедентное явление мировой истории — «холодная война». И ещё по разным странам прокатились кровавые конфликты, аналогов которым невозможно найти в веках минувших. Их можно было бы назвать «войнами» особого рода: такими в которых потери несёт только одна сторона. До сих пор мы обозначаем эти катастрофы всем понятным словом «террор». Однако использование этого термина может ввести в заблуждение.

Анналы мировой истории хранят множество трагических эпизодов, когда всемогущий повелитель обрушивал всю мощь государственного аппарата на социальную верхушку собственной страны. Проскрипции Суллы залили кровью Древний Рим и пополнили казну диктатора конфискованным имуществом казнённых. Разгром рыцарского ордена Тамплиеров обогатил французского короля Филиппа Фальшивомонетчика. Казни бояр в правление Ивана Грозного были главным источником его доходов. Безостановочная работа гильотины поставляла Робеспьеру достаточно средств, чтобы затеять войну со всей Европой.

Случались и массовые репрессии против подданных по религиозному или этническому признаку. Испания в 1492 году изгнала евреев, а в 1609 году — морисков. Французский король Людовик Четырнадцатый в 1685 казнил и изгонял гугенотов. Турки устроили резню армян в 1915, а Гитлер превзошёл всех тиранов, бросая в крематории евреев и цыган. Но по какому признаку отбирали жертв, погибших в террорах, устроенных в странах «победившего социализма»?

В этих катастрофах исчезает понятный нам мотив — обогащение за счёт казнимых и отправляемых на каторгу. Если собственность отменена, всё имущество подданных и так принадлежит государству. Чем же отличались от прочих люди, за которыми по ночам приезжали «черные маруси» в Сталинской Москве, которых публично избивали на стадионах в Пекине, которым надевали на голову голубые пластиковые мешочки и бросали умирать на полях Камбоджи? Всё это были лояльные режиму подданные, так или иначе поднявшиеся над средним уровнем социальной пирамиды, проявившие способности и энергию на службе «бесклассовому государству» в самых разных областях: в сельском хозяйстве, промышленности, армии, образовании, науке. Но зачем, зачем государственная машина уничтожала столь полезных граждан?

Двадцать лет назад в книге «Стыдная тайна неравенства»[479] я выдвинул гипотезу о том, что горючим материалом «войны на уничтожение» в коммунистических странах была извечная вражда близоруких к дальнозорким. Сваливать эти гигантские трагедии исключительно на кровожадность Сталина, Мао Цзедуна, Хо Ши Мина, Пол Пота, Кастро невозможно. Чтобы погубить и замучить миллионы людей, необходимо, чтобы другие миллионы принимали в этом самое активное участие. И делали бы это с азартом, с убеждённостью, со страстью.

К сожалению, именно дальнозоркому очень трудно принять мою гипотезу. Представить себе, что его ум и образованность, которыми он так привык гордиться, могут вызвать в ком-то недоброжелательность, враждебность, даже желание уничтожить — пугающая перспектива. Пока дальнозоркий живёт в стабильном обществе, защищающем его от враждебности близорукого большинства, он склонен истолковывать проявления этой враждебности как зависть к успеху и благоденствию. Он даже готов видеть несправедливость в своём привилегированном положении, впадать в покаяние, призывать к равенству. Лев Толстой был абсолютно искренним, когда говорил, что ему мучительно видеть, как прачка стирает его бельё, а старый крестьянин косит сено для его коровы, чтобы он мог спокойно надеть чистую рубаху утром и получить свежие сливки к завтраку. Но если бы он дожил до революции, он имел бы шанс увидеть, что станет не только с ним самим и его близкими, но и с прачкой, и с крестьянином, и с любым другим труженником, когда слепая жажда сплочения в равенстве разрушит социальную иерархию в государстве.

Также дальнозоркому трудно признать, что он от рождения был «одарён пятью талантами». Всякий дар обязывает, а окружающие требуют от тебя «уплаты процентов». Гораздо приятнее видеть себя просто «способным учеником», своим умом и трудом доходящим в любом деле до самых правильных решений и на этом основании имеющим право вести и поучать остальных. Если же этого не происходит, причина может быть только одна: злонамеренные правители государства, цепляясь за власть, не дают самым умным стать лоцманами и вести корабль государства правильным курсом.

Избиение дальнозорких не могло ограничиться одним поколением. Во время Культурной революции Мао-Цзедун публиковал инструкции и на будущее:


«Великое смятение, прокатившись по всей стране, создаёт великий порядок… Выпустите маленьких демонов. Они будут выпрыгивать на поверхность каждые семь-восемь лет… Полиция должна снабжать хунвейбинов информацией о людях пяти категорий: бывшие землевладельцы, богатые крестьяне, реакционеры, вредные элементы, правые уклонисты».[480]


На всём протяжении мировой цивилизации мы видим ожесточённое противостояние дальнозоркого меньшинства с власть имущими. Дальнозоркому нравится воображать близорукого своим угнетённым братом, призывать его к союзу в священном противоборстве с тиранами. Лишиться этой благородной роли, признать себя опасным разрушителем спокойствия и душевного уюта близорукого было бы для него равнозначно краху картины мира. Именно поэтому идея — а вернее очевидный факт — врождённого неравенства людей будет отбрасываться дальнозорким с иррациональным упорством.

Сословные и имущественные барьеры в разных странах возникали именно для того, чтобы оградить дальнозорких от завистливой враждебности близоруких, позволить им занимать места в верхних этажах государственной постройки. Восстания и бунты, в которых первыми гибли богатые и знатные, принято объяснять гневом «угнетённых масс». «Войны на уничтожение», прокатившиеся по коммунистическим странам, не поддаются такому объяснению, они обнажают глубинную суть вражды.

Да, не каждый россиянин принимал участие в раскулачивании и Большом терроре. И не каждый китаец шёл в хунвейбины и избивал палками профессоров, журналистов и «правых уклонистов». И не каждый камбоджийский крестьянин становился красным кхмером и натягивал пластиковый мешок на голову соплеменника-горожанина. Но в обожествлении Сталина, Мао, Пол Пота, Кастро, всех трёх Северокорейских Кимов их народы были абсолютно единодушны. Примечательно, что последующие вожди коммунистических стран, не прибегавшие к массовым репрессиям, обожествления не удостоились.

Результаты раскопок

Увы, наше исследование не увенчалось разгадкой феномена войны или открытием хотя бы теоретической тропинки к вечному миру. Наоборот, связав корни военных конфликтов с глубинными страстями человеческой души, мы должны быть готовы признать, что эти пожары будут вспыхивать снова и снова. Однако даже негативный результат поисков драгоценных металлов в толще горных пород иногда приносит свою пользу: он говорит, что надо рыть шахту в другом месте или под другим углом.

Когда флот древних греков готовился отплыть на войну с Троей, богиня Артемида препятствовала этому, посылая штормы и ураганы. Прорицатель Калкис объяснил грекам, что богиня была обижена царём Агамемноном, который на охоте убил её священную лань. Чтобы искупить вину царя, необходимо принести в жертву Артемиде его дочь — Ифигению.

За три тысячи лет, прошедших с Троянской войны, мы так и не научились предотвращать штормы и ураганы. Но, по крайне мере, мы теперь точно знаем, что человеческие жертвоприношения в этом деле не помогут. И то, что мы теперь умеем хотя бы предсказывать бури за несколько дней, — немалая победа цивилизации. Попробуем же перечислить те выводы, которые вытекают из концепции военных конфликтов, предложенной в данной книге.

1. Нам придётся расстаться с утешительным тезисом «никто не хочет войны». Проведённый обзор ясно показывает, что жажда утоления трёх главных страстей может привести племя или народ в состояние «пассионарности», когда соображения безопасности или выгоды отступают, когда он станет выискивать угрозы или обиды со стороны соседей или даже станет искать объект для нападения в далёких странах, ничем ему не грозивших.

2. Мы должны будем признать, что народ, находящийся на той или иной ступени цивилизации, всегда будет проявлять враждебность по отношению к народу, поднявшемуся на следующую ступень. Бесполезно искать причины этой враждебности в дискриминации, эксплуатации, ошибках дипломатов, строительстве поселений на спорных территориях — она изначально задана, онтологична, неодолима, как неодолима зависть в отношениях отдельных людей. Альфиду не дано умиротворить бетинца — только защищаться от него.